Прихрамывая на правую ногу, морщась от боли в ней, крепко держась за плечо Ефима, подпоручик проследовал к такой же арбе, на которой путешествовал и сам, только к следующей в обозе. Именно здесь он обнаружил Никитку, лежавшего без сознания, и охотника Ефрема, который, в свою очередь, был в сознании. Правда, бледен и хмур.

— Ваш-бродь… — начал было Ефрем, но Плещеев остановил заготовленную речь охотника, подняв руку.

— Молчи! Тебя я вторым смотреть буду. Пока — вот, Никиту осмотрю.

«М-да уж! Рана — смотреть страшно. Но края ее не вспухли, и цвет вроде бы… пристойный. А еще — не воняет ничем лишним, то есть… Вроде бы все в порядке. На мой, дилетантский взгляд. Да и другим взглядом, если посмотреть — слаб казачок, конечно. Совсем слаб, но ничего смертельного я здесь не вижу. Похоже — просто большая кровопотеря!».

— Он в себя-то приходил? — спросил он Ефрема.

— А то! Приходил пару раз, пить просил.

— Поили?

— Дак вот же! Его-то поили, а мне-то не дают! — взвыл рядом охотник.

— Не ври! — рявкнул подошедший сюда Макар, — Как их благородие указало — морду тебе обтирать холодной водой, да давать рот смачивать. А пить тебе нельзя!

— Чегой-то нельзя? Я ж скоро так высохну, как жабья шкурка на солнцепеке! — снова заголосил Ефрем.

— Уймись! Сейчас с Никитой закончу, тебя посмотрю и решу — давать тебе питье или нет! — отмахнулся Юрий, после чего охотник притих.

— Чем поите-то его, Никиту? — спросил он Подшивалова.

— Да как ты и говорил — чуть подсоленную воду даем! — получил ответ.

«М-да… лекарь-калекарь! Вроде заполучил волшебное умение, а ни хрена не знаю. Вот нет, чтобы между своими путешествиями какие «буквари» почитать. По медицине. Не курс мединститута, конечно, но кто не давал хотя бы анатомию по курсу средней школы полистать?! Чем помочь при кровопотере? Легкой, но сытной едой? Так это — потом, когда человек хоть чуть-чуть оклемается. А сейчас — когда он большее время без сознания? Мудила ты несерьезный, Евгений Плехов!».

Проведя рукой над раной казака, Плещеев скомандовал:

— Все! Прикройте его чем полегче, чтобы нежарко было. А ты, Ефрем, давай — разоблачайся!

Осмотрев рану охотника, Юрий снова впал в ступор:

«Как так? Проникающая рана в брюшную полость… И никаких признаков воспаления! Ни перитонита тебе, ни прочих «радостей». Тот абрек, что — перед тем как кинжал Ефрему в брюхо совать — обеззаразил его, что ли? И что — никаких внутренних органов не повреждено? Странно… Я думал — кирдык охотнику. День-два — и писец котенку. А тут… Либо чудо… Пусть будет — везение великое, либо — я так «наблатыкался» раны пользовать, что легко все последствия убрал? Ну да… прямо святой Юрий — мановением руки умирающих к жизни возвращаю! Нет, ну получается, что ни кишки ему не проткнули, ни… что тут с этой стороны, должно быть? Печень? Или печень — с другой стороны? Ни хрена не знаю!».

Наконец, Плещеев закончил… Не столько лечение, сколько — внутренние переживания с самобичеванием!

— Опускай уж свою рубаху, ранетый! — махнул он Ефрему, — Ладно! Давайте ему воды, но! Не больше, чем по полкружки за раз! И это… Разбавьте ее вином красным, что ли? Чуть-чуть, только совсем малость! Если больной сильно хочет жить, то тут уж ничего не поделаешь!

— Ась? — не понял Ефрем.

— Говорю — помирать передумал, так тогда и живи, кто против-то?

Когда подпоручик, отойдя в сторону, с помощью Ефима уселся на придорожный валун, Макар спросил:

— Вы то, как сами, ваш-бродь?

— Да вроде тоже — не помираю. Голова только трещит, да ногу тянет. Бок еще…

Придя в себя в первый раз, еще в крепости, куда свезли всю их «гоп-компанию» — и мертвых, и живых, Юрий, как смутно вспоминалось, что-то спрашивал у Ефима…

«Или — Макара? Не помню! Смутно все было, как в тумане. Или — во сне!».

Плещеев вполне продуманно ввязался в начавшуюся у брода свалку. Улучив момент, воспользовавшись азартом какого-то абрека, что яростно напирал на одного из казаков, Юрий коротким ударом дотянулся кончиком шашки до заросшей густой щетиной шеи нападавшего, отметил мельком, как абрек завалился на шею коня, да и отскочил в сторону.

Казаков-кабардинцев в возникшей сумятице можно было отличить по темно-синим черкескам, а вот других… Других, выходило, можно было кончать всех! Если они дадутся, конечно! И надеяться при этом, что не попадет под руку никто из охотников Нелюбина, которые никаких особых примет в одежде не имели, ни союзники-сваны…

Быстро перезарядил пистолеты, пользуясь временным невниманием к своей персоне со стороны горцев, выпалил в спину еще одному. А вот потом его заприметили: сразу двое развернули коней в его сторону. Первого он свалил из седла выстрелом, а со вторым прошлось повозиться куда дольше. Там вообще было непонятно — чья возьмет, но неожиданно в расклад вмешался конь Плещеева. Черт, вереща, как… как черт, вцепился зубами в круп коня противника и тот неловко отскочил. Отскочил, но подставил под удар шашки башку своего хозяина!

Сутолочь, вопя, матерясь, визжа, поднимая клубы пыли, толклась возле воды, перемещаясь понемногу — то туда, то сюда. И скоро захлестнула подпоручика, подмяла под себя. В какие-то считанные секунды Плещеев почувствовал резкую боль в правом бедре…

«Это какая же сука меня вот так, мимоходом, окрестила?».

Собачья свалка, из которой то тут, то там выпадал кто-то. Некоторые выпавшие возвращались, чтобы, рыча, крича и матерясь, шашками, кинжалами, кулаками или вообще — зубами, вцепиться в глотку противника. А некоторые оставались лежать неподвижно, или шевелились вяло, едва-едва.

Потом… Потом какой-то спешенный, с окровавленной мордой абрек, завывая нечеловечески, попытался ткнуть Юрия кинжалом. Ну как — попытался? Ткнул, морда гнусная! И только в последний момент, чувствуя, как острие кинжала вспарывает ему бок, подпоручик сумел извернуться в седле и со всего маху опустить шашку на башку посягнувшего!

А потом… Потом свет вырубили!

«Все! Кина не будет — электричество кончилось!».

— Считай, половину потеряли! Хорунжего срубили, сразу — насмерть. Из его взвода еще семерых — холодными везем. Остальные… среди остальных целых, почитай, и нету! Всех попятнали, кого сильнее, кого послабже! — продолжал рассказ Макар.

К ним снова подошел Подшивалов:

— Привал объявил. Все одно вскорости останавливаться бы пришлось, пора уже.

Кивнув, Плещеев снова повернулся к унтеру:

— У тебя-то как — все целы?

— Еще одного потерял! — нахмурился охотник.

— Как Бо? Цел ли? — вспомнил о напарнике Юрий.

— Да что с ним сделается, с узкоглазым этим! — отмахнулся Макар, — Не то двоих, не то троих стрелами ссадил, а потом на коньке своем так крутился, что его никак достать не могли. Он же на коне лучше, чем другие на ногах стоят. Степняк, что там! Но какие-то царапины и он получил.

— А эти… сваны? — спросил подпоручик про проводника и его родичей.

— Одного у них убили! — ответил Ефим.

Получалось, что все они там бы и остались. Выручила подмога, в которую изначально не верили ни сам Плещеев, ни Подшивалов, ни Нелюбин. Казаки примчались всем десятком, да еще и гонец, который практически запалил коня, проскакав расстояние вдвое. С ними были еще семь человек — из солдат-добровольцев, что вызвались под командой тамошнего поручика пойти на выручку.

— М-да-с… повоевали, блядь… — покачал головой Юрий.

— Базнар сказал, что утекших абреков они выловят. У тех и кони-то все запалены, далеко не уйдут. Он сразу со своими поехал в сванские села. Может, и правда поймают кого! — пожал плечами Ефим, — Да! Ваш-бродь… Что еще-то?! Там же среди нападавших, чечены почти все были. Черкесы тоже были, но совсем немного. А больше — чечены!

— Вот как? А откуда они тут взялись, чечены эти? — удивился Плещеев.

Ответил уже Макар:

— Мы тут покумекали, — негромко произнес охотник, — И вот что с Ефимом надумали… Деньги тот британец вез, скорее всего, чеченам. В том смысле, что ждал он их, чтобы передать эти деньги. А тут мы — как хрен с горы! Вот черкесы и передали, стал-быть, шамилевским… Так, мол, и так — умыкнули русские шайтаны ваши денежки, и британца того — тоже умыкнули!

— Так где Чечня, а где — черкесы! Не успели бы они гонцов так быстро отправить, да чечены сюда принестись! — засомневался подпоручик.

— То так! Все верно! Но… А если чечены уже где-то неподалеку были? В дне пути, может — в двух? Вот…

— Ну-у-у… если так, то у нас вообще все «на тоненького» вышло! — развел руками Юрий, — Вот ведь… Сами не знали ни хрена, а оно вон как получается!

— Ага… Дураков удача любит! — кивнул Макар.

— Да уж… Любит! Половину вон… положили! — сплюнул подпоручик.

— А что делать — война! — хмыкнул Макар, — Все там будем!

Подпоручик посидел еще немного и позвал Ефима:

— Пошли, поможешь мне. Сил маленько еще есть, пройдусь — посмотрю раненых, кому помочь надо…

И снова тот же лазарет. Скука! Правда, тут было уже несколько по-иному: осмотрев его раны, доктор Москвин почесал нос, протер тщательно пенсне, откашлялся и заявил:

— Не знал, если бы, сказал бы, что ваши раны получены с месяц назад. Ну… Недели две — точно! С недельку полежите у нас, голубчик, под наблюдением. А потом — домой, выздоравливать, восстанавливаться. И еще… Вы бы, Юрий Александрович, как-то потише бы жили. А то и года не прошло, а на вас уже шрамов, как на злобном кобеле.

«Ну да… потише жить. Можно подумать, это я решаю — потише или погромче! Тут — как? То медленно-медленно, то — как вскачь да под горку! А ведь и правда шрамов у меня: на морде, на плече. Теперь — на бедре, на боку. Да еще и на голове бестолковой! Может, и правда — попроситься у Веселовского с годик на штабную работу? Посижу с Коленькой Рузановым за столом, бумажки поперебираю. Может, и еще что придумаем, вместе-то? Да и дамы всегда под боком!».

На третий день к нему в гости… Ну как — в гости? Но… Пусть будет так! К нему в гости заглянул господин полковник Веселовский в компании с поручиком Рузановым. Был господин полковник настроен миролюбиво и даже несколько рассеянно.

— Мне, Юрий Александрович, уже известны все перипетии вашего рейда. Да-с… Нелюбин и Подшивалов уже доложились. Не буду скрывать, что результаты его далеки от запланированных. Но вины в этом вашей и ваших подчиненных не усматриваю. Как говаривают британцы: от неизбежных на море случайностей! Жаль, жаль, что не удалось всего того, о чем мы с вами говорили. Но что ж? Бывает всякое. Мы планируем, враги планируют. Что выходит в итоге? Это уж как богу будет угодно. Выздоравливайте, голубчик, выздоравливайте. А господина поручика я оставлю с вами. Расскажите ему, он все изложит на бумаге — как рапорт от вас оформит. Всего доброго, господа!

И укатил.

С третьего же дня, на коляске под управлением Некраса, Плещеев каждый день наезжал проведывать своих крестников: казаков и охотников. По мере сил помогал им лечиться. Лечиться и выздоравливать. А через неделю, как и обещал доктор — был выпущен на поправку домашним лечением.

— И что вам, Юрий Александрович, спокойно не служится-то? — вновь выговаривал ему Некрас, — Не, я понимаю, что служба военная — она такая. Сам чуть не три десятка лет на ней сломал. Но ведь… Ведь как у других-то господ офицеров? Понятно, что бои там, походы… Но ведь не в пекло же раз за разом голову совать? Что же вам не служится, как в обычных-то — линейных войсках. Все куда-то к черту в зубы лезете! Другие-то… Как бывает? И по пяти годков пороха не нюхают, все на балах с дамами веселятся. А тут… За неполный год — дважды уже в лазарете лежали. Она удача-то — девка такая! Раз улыбнется, другой, а потом — раз и задом повернулась…

— Вот тут ее надо чуть нагнуть и к-а-а-а-к… Вставить ей! Так засупонить, чтобы… как гвоздь из копыта — только клещами выдирать! — будучи в хорошем настроении, расхохотался подпоручик, сидя за спиной у денщика на сиденье коляски, — Не ворчи, старый гусар! Все хорошо ведь? Я жив, почти здоров. Отслужили, пролили кровушку, но ведь и супостата одолели! А там… За царем служба не пропадет! Ты мне лучше скажи — как вы там поживали? Как Варенька? Не было ли каких писем, или там… записок не передавали ли мне?

Некрас покосился из-за плеча и снова забормотал в том же духе:

— Варька-то? А что — Варька? Молодец она! Живет, дело свое ведет. За вас переживала, спрашивала. А ежели вы про других… дам-с. То… Видел я этих… воронцовских, которые. Тут компания каких-то господ офицеров на воды прибыла, подлечится, значит. Вот в этой компании их и видел. И рыжую эту… чертовку. И другую, что чернявая. А записки… Ага, передавали. От энтих записка была. А еще… какая-то дама приезжала самолично. Не знаю, как звать… На лошадь еще обличием похожа! Вроде бы жена кого-то из начальства. Тоже записку оставила! Только…

«М-да… Неприятно. Но… что поделать? Кому-то службу тащить, кровь проливать — свою и чужую. А кому-то — порхать. Шо робыты — це життя! Но… Неприятно! А вообще… Нужно с этими мадамами — проще! Да — да! Нет — нет! И хрен бы с ними!».

Прослушав очередную порцию мнения денщика по разным вопросам, Юрий ухватил последнее.

— Что ты говоришь? Паша родила? Да ты что! И когда? Кого?

— Так и говорю же — девчонку родила. Здоровенькая! И сама она… Все благополучно! Там же как получилось? Чистая комедь, ваш-бродь! Циркус настоящий! Как ей рожать-то — Захарка за дохтуром побег. А потом слышу — крик, шум у них там! Пашка-то — орет, ну — то понятно, рожать бабе невтерпеж! Так ведь и Захар орет, доктор — тоже орет! Докторишка-то этот выскочил — злой, что ваш аспид! Матерится! Захар кричит ему вслед… Дескать, шарлатан! Рук не моешь! Грязнуля, заразу сюда тащишь! За другим поехал, за Москвиным, который! Не знаю, сколько уж ему денег заплатил, но… Все удачно прошло. Захарка на радостях-то напился! Говорит — их-благородие говорил, что руки нужно мыть с мылом, а еще водкой протирать. И инструменты всякие-разные — тоже. А эти… невежды, кричит. Камедь!

«Ну вот! Хорошо же? Хорошо. Хоть здесь все благополучно. Кто-то гибнет, помирает. А где-то в это же время ребенок родился. Вот так-то… А ведь это мой ребенок! И что чувствую? Х-м-м… Не знаю. Вроде бы… и ничего. Но! Что-то теплое в душе есть!».

Дома…

«А что? Почему бы и нет? Дом же это уже мой! Ну — почти. Привык!».

Дома его окружили заботой. Заботой и лаской. Варенька примчалась — едва за коляской воротины закрылись! И ну щебетать, ну крутиться вокруг него! А сама-то, нет-нет: встанет, глядит на него, и руки тискает, пальчики ломает. А в глазах — слезы!

«Ну кого не проймет такая картина?».

Поцеловал ее, а как же?! Попробовал к кровати потянуть…

— Нет-нет, Юрий Александрович! Что вы? Вы еще больны!

— Варь… А чего ты ко мне на вы? — удивился подпоручик.

— Ну… Не знаю. Только я очень испугалась за вас… За тебя.

Но по-французски Юрия приласкала, облегчила, значит. А потом… Кормежка подпоручика вышла на существенно более высокий и обильный уровень. Кухарка, видно, работала не покладая рук!

— Варя! Ты это… перестань меня закармливать! Мы с Некрасом и половину того не съедаем, что ты мне носишь! Потолстею вот… ничего не смогу!

С каждым днем Плещеев чувствовал себя все лучше. И купчиху уже мог вполне затащить на кровать. Но вот не оставалась она у него на ночь, отказывалась — категорически!

— Юра! Ты лучше, как совсем выздоровеешь, ко мне приходи ночевать. А у тебя оставаться мне невместно.

«Вот такие вот… выверты психологии!».

Постепенно здоровье приходило в норму, и подпоручик даже начал пробовать восстановить утренние упражнения. Помаленьку, постепенно, буквально крадучись. Объезды своих подопечных, раненых казаков и охотников сократил, а потом и вовсе прекратил — люди выздоравливали, а что медленно, так…

«Что мог — сделал! А дальше — пусть сами. И так уже… разговоры пошли, а оно мне надо?».

Лазарет для нижних чинов был заполнен куда более плотно, чем офицерский. Сюда везли еще и тех, кто пострадал при набеге чеченов у Моздока и далее. Краем уха подпоручик слушал разговоры, что опять все прошло — как всегда. Сначала проморгали подготовку к выступлению, потом экстренно латали дыры и прорывы, приводили много о себе возомнивших горцев в чувство, потом — гнали их назад в горы.

И, как всегда, с чего-то решили, что вот сейчас-то — всех-всех победим! Поперлись вслед за отступающими в теснины Чечни и горного Дагестана, несмотря на все усиливающееся сопротивление, дошли чуть не до самых очагов «шамилизма». А там… Снова огреблись по самое «не балуй»! Как водится: утерлись и вернулись назад, в предгорья, восстанавливать порушенное хозяйство, наводить порядок.

Нижние чины, как всегда, ворчали, втихушку материли начальство и «господ офицеров» за дурь и неумелость, поглядывали искоса на незнакомого молодого офицерика, который приезжал навестить своих подчиненных. Плещеев, пользуясь определенной известностью, совсем уж в безумие не впадал и лечил своих подопечных в отдельной небольшой палате, вызывая их сюда по очереди. Казакам и охотникам наказал, чтобы на все вопросы отвечали, что, дескать, рапорт начальство затребовало, вот гусар и опрашивает всех участников рейда, чтобы ничего не забыть. Мера по пресечению слухов — так себе, но другой Юрий придумать не сумел.

Заезжал и в штаб линии — узнать последние новости, да послушать очередные сплетни.

— Приятель наш с вами, Юрий Александрович, отличился! — рассказывал ему Рузанов.

— Это кто же? — приподнял бровь Плещеев.

— Да все тот же Ростовцев! — всплеснул руками Николя, — Он же был откомандирован в Кизляр, в распоряжение генерала Бакланова. Ну — вот! При наступлении в Аргунском ущелье, после гибели командира батальона Апшеронского полка, взял на себя командование, возглавил атаку и выбил горцев с занятых рубежей. Гнал, как рассказывают, их чуть ли не тридцать верст! Порубили их там — массу! Сам, правда, был ранен аж трижды, но из боя не вышел. Сейчас в Моздоке наш бравый ротмистр, обещал, как немного в себя придет, сюда вернуться. На него уж и реляцию «наверх» подали! Поговаривают, что к «Георгию» будет представлен, и к очередному званию — подполковника! А там, глядишь, и опалу снимут, и вернется ротмистр в столицу… Эх, столица!

Поручик в восторге закатил глаза, а Юрий с недоумением подумал:

«Ну и что, что — столица? Чего-то вот меня туда не тянет совершенно. Там же денег надо — кучу! Просто — для жизни, а для хорошей жизни — большую кучу! Да и про подвиги Ростовцева… А во сколько солдатских жизней обошлось сие героическое деяние? Чего-то молчит Рузанов об этом! Хотя… Сам-то — не лучше! Сколько с тобой людей в рейд выходило, а сколько — вернулось, а? Молчал бы лучше, военноначальник сраный!».

— Кстати! Я тут услышал, что в списках на награждение был и ваш приятель…

— А это кто же еще? — лениво поинтересовался подпоручик.

— Так князь Васильчиков же! Разве вы не помните своего приятеля по Школе юнкеров? — Рузанов был очень удивлен.

Признаться, Плещеев и думать забыл про своих товарищей по опале. И даже в мыслях не было, чтобы узнать о них что-либо, или письмо написать. Впрочем, его несколько извиняло то, что ни Васильчиков, ни Шаховской тоже не подавали о себе никаких известий.

— М-да… Ну отчего же не помню, помню, конечно, Витюшу. И Сашу Шаховского — тоже помню. Так, жизнь у нас, господин поручик — сами видите! Как у картошки — если весной не посадят, то к осени — непременно уберут! — почесал ус Юрий.

Рузанов опешил, но потом удивленно переспросил:

— Как? Как вы сказали? Куда посадят? Куда — уберут?

— Посадят, как водится — на гауптическую вахту, а уберут… Уберут? Горцы, конечно же! Уберут и под мох прикопают.

Поручик помедлил и раскатисто захохотал:

— Ох, Юрий Александрович! Я уже и забыл, насколько вы на язык остры! Это же надо!

— Ну а что такого? Я, хоть на гауптической вахте здесь еще не сиживал, но под домашним арестом… Вы — сами знаете! Сиживать мне довелось. А про горцев… За год уже второй раз лазаретские кровати мять пришлось. Пока у них не выходит провести посев моей тушкой, но… Кто знает — может, в следующий раз у них все получится!

Поручик хохотал, не переставая:

— Юра… Позволь мне при случае, в разговоре с господами офицерами, привести твои сравнения. Уверен — они будут иметь большой успех!

— Да, пожалуйста, мне не жалко! У меня такой ерундистики в голове постоянно сонмы крутятся! — подмигнул приятелю Плещеев, — Да, кстати… А не подскажешь ли, мон шер, что это за молодцы крутятся… Мне уже доложили! Что за молодцы крутятся вокруг особняка графини Воронцовой.

Рузанов несколько замялся, сконфуженно хмыкнул, но был вынужден признаться:

— Я понял, о чем ты, Юра. Да уж… Так и выходит: женщины — ветрены! Как я слышал, у тебя были все шансы на успех в этом предприятии. Не знаю только — за Софьей Павловной ты ухлестывал, или за Екатериной Васильевной.

— За обеими! — хмуро кивнул Юрий.

— Как? Как ты сказал — за обеими? — Рузанов снова удивился, — Да ты жох, дружище! Настоящий гусар!

— Ну а что такого? Стреляй дуплетом, мон шер, повезет — так хоть в кого-то попадешь: не в одну, так в другую! А вдруг — сразу в обеих? А? — пихнул в плечо поручика Плещеев.

— Однако! Однако, Юрий Александрович! — засмеялся Николя, — Смело! И… разумный подход! Но… Мой друг, тут уж тебе не повезло. Да. Приехал тут на отдых, на воды, подполковник Брусенцов. Из самого Санкт-Петербурга! А с ним трое товарищей. Вот они и пошли на приступ сей крепости. Точнее — двух крепостей. И что ты думаешь? Нет… Ничего определенного про Катеньку я сказать не могу! Ну — тут ты и сам знаешь, эта дама может надавать кучу авансов, да все — пустых. А вот Сонечка… Как говорят: сильно увлечена одним столичным штабс-капитаном.

— М-да-с? Однако! — по образцу с капитаном Овечкиным, подпоручик резко повел шеей во вдруг ставшим тесным воротничке, — М-да… Неприятно! Но… Плюнуть и растереть, мон шер! Плюнуть и растереть! Вон сколько барышень и дам по городу катается. В любви, мой друг, как в рыбалке: не клюет — сматывай удочки!

Рузанов засмеялся:

— Да, да, я помню твой анекдот: «можно и впендюрить!». Да, при таком обилии объектов возможного адюльтера, зацикливаться на какой-то одной… Да, все верно — глупость это! Х-м-м… а может, посетим бани, а? Правда, туда сейчас очередь — за неделю записываться надо! А ты знаешь, что наши с тобой знакомые… Ну — помнишь же, да? Так вот… Они обрели какую-то немыслимую популярность у офицеров. Да и не только у офицеров! Так что… Ну — ты как? Махнем к Оганесяну?

Плещеев замялся: не то, чтобы он был так уж брезглив, но после всех известий о популярности его знакомых… Что-то — не тянуло!

— Ты знаешь, Николя… Может, быть попозже? Я пока не очень хорошо себя чувствую, сам понимаешь.