— Разрешите, ваше благородие? — старый денщик Некрас чуть слышно постучал в дверь кабинета подпоручика и приоткрыл ее заглядывая.

Плещеев поднял голову от стола с бумагами и замер в недоумении:

— Некрас, ты чего это? Или, как казачки говорят: «С глузду съехал?». С дерева упал, что ли? Головой ударился? Ты чего как неродной подкрадываешься? Заходи. Что-то не узнаю я тебя…

Некрас зашел, но продолжал мяться возле двери.

— Случилось чего? — уже обеспокоенно переспросил Юрий, — Чего ты меня пугаешь?

— Ну дык… Не, не случилось, ваш-бродь! — помотал головой денщик, — Эта… Разговор, то ись, просьбишку до вас имею.

— Нет, так дело не пойдет! — махнул головой Плещеев, — Ты чего как чужой-то? Просьба? Ну так излагай, чего ты как девочка-целочка мнешься! Ну-ка, садись для начала. Вот, на стул садись…

Некрас еще чуть помялся, но на стул, предложенный подпоручиком, сел. На самый край.

— Ну! Чего молчишь-то? — начал раздражаться гусар.

— Дык эта… Вот.

— Э-э-э, нет! Так дело не пойдет! А как? Вот! Чего-то мы с тобой, старина, давно не выпивали вместе, а? У нас водка-то есть?

— А как жа! — повел плечами денщик, — Как не быть-то? Водка — дело такое… Хлеба может не быть, а водка у гусаров быть должна!

— Вот и тащи. Закуска-то есть какая-нибудь? — развеселился заявлению о важности водки для гусар Юрий.

— Найдем, найдем, чего там… — денщик явно оживился и выскочил из кабинета.

Через некоторое время стол, с которого были поспешно убраны бумаги, оказался накрыт негусто, но вполне «достатошно»: полуштоф «зеленоголовки», тарелка с пирогами и вареной телятиной, свежий ноздреватый хлеб, нарезанный крупными кусками, моченые яблоки в глубокой тарелке и скибки соленого арбуза.

— Ну что же… Давай, старина, за нас и за удачу! — Плещеев поднял лафитник, присмотрелся к прозрачности напитка и, выдохнув, бодро принял на грудь.

Водка была хороша и в меру прохладна, проскочила соколом!

— И-эх! Хороша, злодейка! — Юрий занюхал хлебом и вгрызся в смачный кусок мяса, размышляя, что совсем он опошлился как гусар: водку уж и не помнил, когда последний раз пил: все больше вино или — что реже — коньяк.

«Правильно писал поэт-гусар: «Жомини, да Жомини! А о водке — ни полслова!».

Некрас свою порцию «казенки» принял, не торопясь, медленно вытянул до капли, смакуя, и закусывать не спешил: блюл себя и выказывал гусарский опыт и зрелость личности.

— Ну так что там у тебя, Некрас? — пропустив по второй, подошел к сути разговора Юрий.

Некрас ободрился «допингом», и потому уже излагал более внятно:

— Ездил я тут на строительство наше. То ись, домом новым поинтересоваться… И вот что подумал: вам же все равно там кухарка будет потребна, правда ведь?

— Ну так — понятно! — пожал плечами Плещеев, и сам призадумался:

«А ведь старик прав! Там не только кухарка будет потребна. Там и горничная будет нужна, и дворник. Кучер-конюх еще — не взваливать же эти обязанности на нукеров? Да и Некрас староват уже все эти обязанности в одного тянуть! Как говорил кот-экономист, «опять расходы непредвиденные!».

Хотя расходы как раз-таки предвидеть было можно. И даже — нужно, но Юрий почему-то об этом до сих пор не подумал.

— Так вот… Я о чем? А что, если Авдотью к нам взять, а? Кухарит она — дай бог каждому, вам вроде ж нравится, как она готовит? — продолжил Некрас.

— Х-м-м… А она что же — согласится уйти отсюда? — удивился Юрий.

— Эх, ваш-бродь! Вам, конечно, дела местные вовсе не интересны, но… Все больше по службе уезжаете и не замечаете тутошних перемен…

— Да? А что за перемены тутошние случились? — опешил гусар.

— Ну дык… Перемены, они такие, ага. Пашка-то… Она ж хозяйкой себя почувствовала, да. Нет, так-то и правильно — она сейчас и есть хозяйка в доме, но вот… Нос-то задрала, прямо барыней себя несет.

— Да ты что?! — поразился Плещеев, — А я и не заметил! Ишь как! Дай человеку власть и, как говорится — почувствуйте разницу.

Денщик кивнул:

— А я о чем?! Дуньку-то шпынять начала: то ей не так, это — не эдак! И ведь вроде же — столько лет вместе прожили, обходились как-то, а вот — гляди-ка ты!

Плещеев припомнил, что Пашу он уже не видел порядком, а уж про это самое — давно уж забыл, когда оно было. Но вот животик у бывшей горничной уже явно виден!

— Нет, так-то я и не против… — задумался Юрий, — А с новой хозяйкой-то — не поругаемся, если кухарку забирать затеем? Нам здесь еще несколько месяцев куковать: в доме-то только отделка началась, и мебели вовсе нет.

— Так, я и не говорю, что вот — прямо завтра. Да и не будем Пашке ничего говорить, пусть пока идет как идет! — предложил денщик.

— Ну и ладно тогда! — согласился подпоручик, — Еще что есть, или все — можно просто выпивать в свое удовольствие?

— Ну как… — почесал затылок Некрас, — Еще — оно есть, только вот…

— Ты не мямли, давай, говори мне все как есть! — построжел голосом гусар.

«Лучше горькая, но правда, чем приятная, но лесть!».

— Эта… Мож я и неправ, но… Сдается мне, что Влас, шаромыжник этот, ту самую Пашку охаживает! — насупившись, взглянул из-под бровей денщик.

— Во как! — поразился Юрий, — Наш пострел везде поспел?!

— Ну! — обреченно кивнул Некрас.

— Однако…

С приходом холодов нукеров все же пришлось переселять: в конюшне было уже не «айс»! К удовлетворению Плещеева, Захар и Паша согласились пустить нукеров в свой бывший домик, на хозяйской половине ограды. А что — дополнительные рублики никогда лишними не будут!

«А оно — вона чего! И чего теперь?».

Ревновал ли Плещеев бывшую горничную, а теперь полноправную хозяйку купеческого дома? Да вот еще! Некоторую благодарность он к ней испытывал — это да. Выручила, так сказать, тогда, когда еще корнету было невмочь. А сейчас — что? Нет, Юрий был и позднее не прочь, как говорится, погусарить! А что, если женщина не то, что не против, а и сама «жалаит»! «Барыня легли-с и просют!».

«Снегопад, снегопад! Если женщина проси-и-и-т…».

Но все же было как-то неприятно. Жаба придушивала, что ли?

«Вот же Влас, скотина такая!».

И что теперь делать?

«Что делать, что делать?! Снимать штаны и бегать! Наплевать и забыть! Да и Пашку понять можно — живой человек, хочется же. А тут еще бывший любовник, то есть я сам, «завис» с госпожой Лазаревой, да еще так плотно, что вполне хватает и на сторону меня не тянет. То есть буквально: не пробиться бедной женщине Паше к гусарскому телу! Так что — наплевать и забыть. Но… Но съезжать отсюда надо поскорее: мне что-то эта «Санта-Барбара» уже не нравится!».

Мелькнула еще одна мысль, и Юрий развеселился:

— А скажи-ка мне, старина… Там только Влас отметился или и Айдамир тоже заглядывает на огонек?

Теперь уже опешил старый гусар. Почесав вновь затылок, возмущенно пофыркал и в сердцах махнул рукой:

— А я знаю? Свечку не держал! Но… Сомневаюсь я. Сопляку этому еще рано…

— Ага, ага! Рано сопляку, да! А куда они с Власом постоянно деньги спускают, а? — развеселился Плещеев.

— Тьфу ты, непотребство какое! — Некрас вполголоса выматерился, — Ладно, там — баба молодая на сторону сбегала, но это уж вообще ни в какие ворота!

— Так, я же не утверждаю, что так и есть! — отмахнулся, смеясь, Юрий, — Может это только я, в меру своей распущенности, полагаю. А они, может, и вовсе там только книжки читают?

— Ну как же — книжки! — возмутился Некрас, — Дунька-то говорит, как этот прощелыга в ночи в дом заберется, так что-то в спальне неспокойно становится. Н-е-е-т, блудят они, точно!

— Да и бог с ними! Лишь бы на здоровье! — захохотал гусар.

— Ладно, все! — немного успокоившись, сказал Юрий, — Слушай… Там же не только кухарка нужна будет. Там и горничная нужна тоже, и дворник, и кучер. Где всех этих людей искать-то? И опять же… Денег-то будет улетать — ой-ой-ой!

Денщик подобрался с виноватым видом, искоса зыркнул на гусара:

— Эта… Я взял на себя смелость управляющему батюшки вашего отписать. Так, мол, и так — строит их благородие себе дом в Пятигорске. А что — дело-то хорошее! Это же не на пропой деньги спустил, не на блядей, да не в карты проиграл, как это часто с господами офицерами бывает.

Плещеев поморщился: самоуправство денщика несколько выходило за рамки нормы. Однако, трезво помыслив, он махнул рукой: Некрас же сюда не только в качестве денщика определен батюшкой, но и в качестве «дядьки» тоже. Так что — нормально!

— Ну и что получил в ответ? — Юрий все же покачал головой с укоризной, опять смутив Некраса.

— Хороший ответ получил. Батюшка ваш доволен хозяйственностью вашей. И денег тратить на съемное жилье не придется, да и дом, случись что — всегда продать можно! — ответил старик, — Даже отписал мне управляющий, что господин полковник распорядился две тысячи рублей вам отправить — на обзаведение разное. С оказией должны передать.

— Угу… Ну-у-у… Так-то, на первое время и правда — на обзаведение — хватит! — раздумывал подпоручик, — Тогда другой вопрос — а где людей этих искать?

Что-то ему совсем не улыбалось, если перед глазами будут мелькать совсем незнакомые люди. Как оно еще будет? Придутся ли ко двору? И что там с их характерами, замашками, нравом?

Некрас опять вздохнул виновато, вызвав обоснованные подозрения Плещеева:

— А ну-ка… Колись давай! В смысле — вываливай, что еще задумал!

Некрас почему-то снова начал «бекать» и «мекать».

— Так дело не пойдет! Наливая по третьей, традиции нужно блюсти! — потребовал Юрий.

Выпив не чокаясь, как того и требовал обычай, и закусив, денщик набрался смелости и — как с крутого бережка в омут:

— Я тут девок видел…

— Каких таких девок? — не понял Юрий, — Девок? Ну, девок сейчас, зимой, по улицам Пятигорска ходит не то чтобы в достатке, но — имеются. Ты сейчас про каких девок речь ведешь?

— Ну… Про этих… Что к вам захаживали, помните? Которые у Оганесяна работают…

«Это он про кого сейчас? У Оганесяна? Девки? Х-м-м… Некрас про Машку с Анфиской, что ли? О как. М-да… Хотя… Нет, ну а что? Они теперь в высшей ценовой категории обретаются. После того как я им здоровье поправил, внешность чуть улучшил, да еще и амулеты сделал — «работать» они стали реже, а получать — больше. Сам их видел и пользовал не так уж давно — очень даже ничего «мамзельки». Приодетые, даже модные дамочки. Не зная, кто они, так и вовсе к проституткам их не отнесешь. Симпатичные мещанки с неплохим достатком. Опять же… Они там у Оганесяна не только «передком» трудятся, они же и чистоту в закрепленных помещениях блюдут, и уж где-где, но у Оганесяна всегда порядок и уют. Их заслуга. Только вот… У меня же люди будут, в том числе те, кто знает их. Это какой же «респект» дому будет, если «слава» пойдет, что у меня проститутки в горничных? Еще решат, что филиал публичного дома открываю, а это, знаете ли, ни в какие ворота. Мало того что ославят, так еще и по дворянской части возможны претензии — умаление чести, однако.

Но с другой стороны — а где взять опытных в делах содержания дома девственниц? Их тут не тучи вьются. А местных горских женщин нанимать… Опять же — не получится: во-первых, неприлично это считается у горцев… Ладно бы у единоверных, а то — в дом к гяурам, в горничные? Не-е-е… Не вариант. Во-вторых… Да навыки там другие совершенно — содержание пусть и приличного достатка, но — сакли, и европейского дома — две большие разницы!

Машка… А Машка — хороша, чего сказать. И может, может вид такой сделать, что прямо — неприступная барышня. Из мещанок же, понятно. Манер нахваталась, грамотная, чистоплотная.

Анфиска. Анфиска, та — попроще веселушка-хохотушка. Более открытая, душа нараспашку. Хотя это может быть только маска. Публичный дом так-то к открытости не располагает. Но тоже — аккуратная, работящая… к-х-м-м… во всех смыслах работящая. Если их приодеть в платья «горняшек», да уговориться, что с прошлым порвут… Общественное мнение? Да кто мне тут указ-то? Тоже мне — моралисты! К тому же я не собираюсь званые приемы устраивать, балы давать! У меня и места для этого нет. А что делается в стенах дома, кто там живет и работает — кому какое дело, а? «Все — в сад!» и все тут!

— А они что же — согласны уйти от Оганесяна? — почесал лоб Юрий, — Они же там очень неплохо зарабатывают.

Некрас, ожидавший реакции Плещеева на предложение, приободрился:

— Так, они сами спросили! Пятигорск же — тут все про всех знают. Ну, кто постоянно живет. Так что и о том, что вы дом строите — то ни секрет вовсе! Вот они меня и попросили узнать — не нужны ли будут барину горничные? Говорят, наработались уже — спасу нет! Да и деньжат они скопили…

— Так, я не смогу же им платить столько, сколько они у Оганесяна зарабатывают. Это же понятно!

— Ага, понятно. Они сами сказали, что ежели рублей по пятнадцать в месяц барин положит, то они — с радостью.

«Х-м-м… По пятнадцать рублей. Однако! Вообще-то, горничные с проживанием, столом и платьем, получают сейчас рублей пять-семь в месяц. В большинстве своем! По пятнадцать… М-да-с… Хотя… Опять же — девки-то они видные, опытные. Мне ли не знать? Там же… Ай, ладно! Менять их буду в койке — как перчатки! Или с обеими сразу, а? Вот же… Все равно на блуд все мысли свелись! Может, меня сглазил кто, или заколдовал? Чей-та я такой озабоченный?».

— А ты сам-то, что думаешь, Некрас? Тебе же самому ими командовать придется. Я частенько уезжаю, вот ты за домоправителя и будешь оставаться. К тому же — а как твоя Дуська их воспримет? Последние волосья с башки у тебя не выдерет? — засмеялся подпоручик.

— Не выдерет! — распрямил плечи старый гусар, насупился сурово — Не бабского ума то дело — кого нанимать барину, а кого — не нанимать. Порядок в доме быть должо́н, и порядок тот в доме — мущщина устанавливает! А то — ишь, много воли взяли, долгогривые! Ничё-о-о… Вожжи в конюшне всегда найдутся!

Потом помолчал, успокоился:

— А так-то девки эти вежливые, послушные. Чистоплотные, опять же, к порядку приученные.

Юрий засмеялся и кивнул:

— В общем, я не против. Мне сейчас недосуг…

«Ага, не до них!».

…Так что ты сам их найди и скажи — согласен я. Только — ух! — Юрий сжал кулак, поводил им перед носом денщика, — Сразу предупреди — если что, то — ага! В общем, проведи инструктаж. Ну там… Построение, перекличка, строевые занятия. Форма одежды… Так. Отставить!

«Форму одежды я им и сам определю! Когда — «монашка», а когда — чулки, корсет и туфли на каблуке. Стринги, что ли, изобрести? Да! Еще втулку заказать, чтобы выточили, отшлифовали. Хвостик приделаем — они у меня еще кошечками-лисичками ходить будут! Вот! Тогда я не буду вообще зависеть от прихотей приезжих дам. А то ишь ты, взяли моду: дам, не дам, дам, но не вам! А еще… Как бы эти две «горняшки» мне деньги не сэкономили: на подарки-то — что Агнессе тогда, что сейчас Амалии — я куда больше денег выкинул!».

Плещеев повеселел и отправил денщика восвояси. Сам же завалился подремать в предвкушении вечера: приедет или не приедет госпожа Лазарева, было непонятно. Как-то не договорились они заранее.

Госпожа Лазарева приехала. Да так энергично приехала, что разбудила задремавшего Юрия: проснулся он оттого, что Амалия давала Некрасу указания:

— Тут мясо горячее. Себе с казачками отложи, остальное заверни в полотенце, чтобы не простыло подольше. Лепешки тоже свежие, только из тандыра. Бутылки, наоборот — выстави, чтобы прохладными были. Да, вот что еще: печь затопи, воды нагреть надо. И про самовар не забудь!

«Это она вообще всякий стыд потеряла: воду-то нагреть — для чего? Ага, для этого самого — обмываться после и в процессе. Не стесняется старика вообще! Да и командует что-то чересчур!».

Спросонок Плещеев был хмур, но всерьез рассердиться не успел: женщина ворвалась к нему в спальню и сразу бросилась обниматься:

— Обними покрепче! Что-то на улице совсем холодно, озябла я. Ты меня ждал? Да? А как ты меня ждал? Ну-ка — покажи!

И сама разоблачилась до белья. Чуть ли не моментально!

«Ишь ты как! Надо было спичку зажечь — как в армии было в реальности, рассказывали знакомые. Интересно — уложилась бы в норматив или нет?».

— Ну же… Стягивай штаны! — шептала она, нависая над ним и улыбаясь, — Нет-нет-нет! За задницу мою пока не хватайся, я сейчас по-другому хочу. Дай я сама…

В спальне было сумрачно, но керосиновая лампа с зеркальным отражателем вполне справлялась. Мадам Лазарева стояла сейчас на четвереньках, в чулках и корсете, нависая над гусаром. Голова ее мерно покачивалась — вверх-вниз, вверх-вниз.

«И ведь такой ракурс выбрала, что мне очень удобно рассматривать ее зад в зеркало трюмо, а голову и спину — вот прямо перед собой! Молодец, опыта не занимать!».

Амалия существенно продвинулась в непростой науке любви по-французски. Если при их первой встрече можно было ставить лишь оценку «Делает, да!», то теперь… Теперь уровень техничности женщины стремился куда-то ввысь, и подпоручику приходилось прилагать немалые усилия, чтобы не сорваться раньше времени, дать женщине самой насладится и вкусом, и процессом. А она именно наслаждалась — даже постанывала негромко. Ее губы, то опускаясь вниз почти полностью, то протягиваясь вверх до самого конца, были волнующе чувственными и нежными. Язычок при этом тоже не ленился!

Иногда она выпускала из губ «добычу» и, приподняв голову, с искрой улыбки в глазах, наслаждалась видом изнывающего и трепещущего гусара. Взгляд этот, по-блядски веселый, настолько притягивал, что у Юрия от возбуждения дух перехватывало. При этом вела языком по нижней стороне — в-в-е-е-е-р-х… Здесь игрунья чуть задерживалась, обхватывала головку губами и крутила вокруг нее языком — то быстро-быстро, то ме-е-е-д-ленно и печально! Язычок лопаткой у основания был широк, но сужался до ласкового и трепещущего, как у змеи, кончика. А когда этот кончик начинал свои игры — то по часовой стрелке, то — против… Бесстыдно дразнился, умело провоцировал!

Особо сложно приходилось Юрию, когда подруга сглатывала накопившуюся слюну и тихонько смеялась. Почему-то у него от вида этого — сносило голову! Хорошо, что это длилось лишь мгновение — женщина принималась за работу далее. И снова — вверх-вниз, вверх-вниз покачивалась голова с пышной гривой черных волос.

— Мон шер… К-х-х-а, к-ха… Я так долго не выдержу! — хрипло взмолился гусар.

— Ну, Юра-а-а… Не лишай меня удовольствия! — капризно тянула в ответ бестия, — Я так соскучилась по своей вкусной игрушке.

— Ну… Давай хоть валетом ляжем — ты мне, я — тебе. Ложись сверху! — предложил он.

— Ну уж нет! Я так не смогу, — продолжала капризничать женщина, — Я хочу сейчас именно это…

— Минет? — гусару было свойственно называть вещи своими именами.

— Да-а-а… Мы потом обязательно сделаем так, как ты предлагаешь. Но… Потом.

«Как там в старом фильме было? «Пытка апельсинами продолжалась третий час?». Тут не апельсинами, конечно, и пытка сладкая, но все же — пытка. И ведь кончить не дает!».

Проказница точно чувствовала, когда приближалась граница терпения подпоручика, и умело пресекала это: то нежно, но крепко стискивала его под самый корень, то на пару мгновений прекращала свои действия, отстранялась и как будто любовалась предметом своей страсти.

— Ты меня долго еще мучать будешь? — снова прохрипел Юрий.

— Ой, уж можно подумать, я тебя мучаю! — фыркнула горячим воздухом прямо в головку Амалия, вызвал очередные содрогания гусара, — Погоди немного… Сейчас… Я, вообще-то, хочу сесть сверху. Вот так мне сейчас почему-то хочется!

— Как это — сесть сверху? — возмутился гусар, — А это… Это что — без окончания предполагалось?

— Ну что ты, в самом деле… — засмеялась жестокая, — Как будто ты этого никогда не делал мне в рот? Сейчас это была просто прелюдия…

«Ну ни хрена ж себе — прелюдия! Как бы не на час пытки!».

— Вот… Сейчас, сейчас… — движение ее головы стали чаще, а потом — пух! Женщина внезапно выпустила изо рта предмет гусарской гордости и засмеялась — Все! Я сажусь!

«Хорошо, что я заказал на кровать высокую резную стенку у изголовья. Теперь дамам есть за что держаться, когда они вдруг решат поиграть в «Индианку, скачущую на мустанге по прерии».

Подложенная под спину высокая подушка позволяла Юрию не напрягаться без нужды, поднимая голову к губам прелестницы, чтобы поцеловать.

— Подожди, подожди… Не целуй меня сейчас! От твоих поцелуев я теряю голову и боюсь выпустить процесс из-под контроля! — шептала подруга, — Подожди… Я сейчас сяду поудобнее.

— Так и скажи — обкончаешься моментально! — хмыкнул Плещеев.

— Ох… Твои вот эти глупые и грубые фразы… Обкончаешься! Ну, где ты их набрался, а? Но сейчас… Сейчас они мне т-а-а-к нравятся… Ах!

Амалия наконец-то… к-х-х-м-м… «уселась».

«М-да… Полностью!».

Затихла на секунду, прислушиваясь к себе, потом поерзала влево-вправо постанывая:

— А-а-х-х… Ну как же мне хорошо сейчас! Как было бы здорово, если бы можно было вот так сидеть всегда, чувствуя тебя в себе. А глубоко-то как… Меня прямо в дрожь бросает. Юрочка! Сейчас я начну… А ты вот что, милый… Возьми мои соски губами… Да, вот так. Не стесняйся, посильнее стисни…

Плещеев поочередно охватывал то один, то другой сосок губами, стискивал их, облизывал, прислушиваясь, как женщина сначала медленно-медленно, чуть слышно и еле заметно начала двигаться. Потом — сильнее, еще сильнее…

— А сейчас пальцами… Да-да-да! Соски — пальцами! Не жалей их, сильнее! О-о-х-х…

«Ого! Разошлась-то как! Не… Кровати однозначно придет кирдык! Это не секс, это не «скрещенье рук, скрещенье ног, судьбы скрещенье». Это — родео какое-то!».

Но — назвался груздем — полезай в короб!

Плещеев начал подаваться бедрами навстречу подруге. Та охнула и еще ускорилась, хотя, казалось бы — куда больше? Вдруг после очередного, особо сильного удара снизу, женщина обмякла, упала ему на грудь и зарычала:

— Продолжай… Только прошу — сильнее! Да, еще сильнее!

Гусару пришлось вцепиться руками в ее пышные ягодицы и поработать!

— Все… Все-все-все! Ах! Я — все, милый! — простонала, уткнувшись ему в ухо.

«Ну уж — хрен там! Ты — все, а я-то — не все! Так что… Продолжаем!».

Какое-то время они лежали почти не дыша. Лишь гусар продолжал поглаживать такую шикарную попу.

— Это… Это неописуемо. То, что я чувствовала сейчас… Как это можно назвать? — шептала она ему на ухо.

— А зачем это как-то называть? Тебе было хорошо? Ну вот и славно! — Юрий тихонько подул ей в ушко.

— Но это же не все! — приподнялась она, — Мы сейчас передохнем и продолжим, не так ли?

— Конечно, мон ами…