«Х-м-м… Красиво! Не устаю удивляться красотам Кавказа. Он всегда красив!

Весной, когда начинают распускаться листья, наступает пора цветения у разных кустов и деревьев — от нежно-белого, через розовый к слегка желтоватым цветам садов и лугов. Легкая дымка окутывает горы, солнце яркое, веселое; воздух чистый до головокружения, и запах — ах, какой запах!

И летом, пусть иногда здесь жара с перебором.

Осенью — особенно красив. Как будто ребенок обляпал склоны разными красками: красной, в разных оттенках; зеленой — от светлой салатовой и до густоты зеленых чернил; желто-оранжевой — яркой-яркой, как будто девчонка-тинейджер из реальности для самоутверждения приоделась в кислотного цвета шмотки.

Зимой… Зимой Кавказ довольно угрюм. Седой Кавказ: буйства красок уже нет, долины укрыты густым покрывалом туманов, на склонах гор серая кисея дождей. И только дальние вершины Большого Кавказа сверкают на солнце ослепительными шапками снега и льда в разрывах близких туч!».

Плещеев стоял на площадке наблюдательной вышки и обозревал окрестности. Рядом молча пыхтел трубкой Васильев. Это он позвал подпоручика полюбоваться видами. Юрий повернулся: с другой стороны — через Терек лежал Владикавказ. Сама крепость была невелика, но от нее уже раскинулись многочисленные постройки — как жилые, так и разного рода служебные, образовав целый посад. Старый форштадт, новый форштадт. Все было довольно неказисто и не сказать, чтобы прямо вот — с головой спланировано.

«М-да… Не везде есть свои Бернардацци!».

— Сергей Геннадьевич! Я вот хотел спросить… А не нарушают ли вот эти огороды видимости подходов к вашим постройкам? Не подберется ли супостат тайно и в силах тяжких? — поинтересовался Плещеев.

Васильев хмыкнул, вытянул трубку изо рта:

— Нет. Никаких высоких растений я здесь сеять не позволяю. И летом все подходы открыты для наблюдения. Кроме того, у меня постоянно в округе бродят пятерки охотников, навыки нарабатывают. Это из тех, кого в дальний поиск еще не направишь — опыта маловато. Но вот по соседству походить — почему нет? И им наука, и поселку — безопасность. Ну ладно, подышали свежим воздухом, извольте к столу, Юрий Александрович!

После баньки, ощущая приятную чистоту тела и легкость в членах, нагуляв достаточный аппетит, Юрий с удовольствием согласился.

Здесь за забором, отделяющим офицерские дома от плаца и казарм, находились, собственно, три дома: непосредственно дом капитана Васильева, как и положено — заметно больший; а также — два дома субалтерн-офицеров роты. В одном квартировал начальник учебной команды, сейчас отсутствующий…

— В Пятигорск с женой и детишками отъехал! — пояснил Васильев.

Второй сейчас пустовал, по причине вакансии. Именно в нем временно расположился с нукерами Плещеев. Домик был небольшой, но — достаточный: кухня с чуланом, кабинет, спальня и еще одна комната — вроде бы столовая. Она же — гостиная. Помещения были небольшими, но довольно уютными. Мебель вот только на данный момент либо отсутствовала вовсе, либо находилась на стадии абсолютного минимализма.

Кроме домика, на территории, огороженной невысоким — в пояс — каменным заборчиком, имелась небольшая конюшня, голов на шесть транспорта, а также малюхошная банька, в которой и имел удовольствие попариться подпоручик.

«Вот прямо — явно меня сюда сватают, вот прямо — внаглую! Ну, Васильев, ну хитрован! Вроде как — все готово к приезду хозяина. Заезжай и живи! Чего тебе еще, собака, надо?!».

В большой комнате капитанского дома, убранной довольно странно — некий микс европейского стиля с восточной пышностью — был накрыт стол на двоих. Подавала блюда молодая симпатичная женщина лет тридцати, явно, как сказали бы «бульбаши» — тутэйшая. Не зная, кем женщина доводится капитану, Плещеев старался не пялиться на нее, хотя… Хотя фигура у нее была явно очень даже! Это было понятно по тонкой талии, высокой груди и бедрам, несмотря на глухое, полностью закрытое кавказское платье. Но — не принято здесь в открытую смотреть на чужих женщин, не принято. Нужно вообще делать вид, что ее в упор не видишь: нет ее здесь и все тут.

— Сначала — сюрпа! Очень, знаете ли, Юрий Александрович, приятно сюрпой посербать промозглой осенью и стылой зимой, — пояснил хозяин, — Прямо чувствуешь, как брюхо согревается и тепло по членам течет!

Шурпа, или — сюрпа, была и впрямь хороша — в меру острая, жирная, горячая. Эх, хорошо-то как!

Потом был «жижиг-галнаш». Надо сказать, было очень вкусно! Плехов-сновидец был вообще поклонником кавказской кухни, а тут и впрямь — мастерица готовила! Куски отварной баранины были в меру большими, сочными, хорошо проваренными. Да и барашек, судя по всему, был вовсе не стар. Чесночно-перечный соус — прилагался. Куски то ли пшеничной толстой лапши, то ли тонких отварных лепешек…

«А как их назвать правильно? Не знаю!».

…были нежными и горячими.

«Это хорошо, что именно пшеничная лапша, а не клецки из кукурузной муки. Те я не люблю, сластят они как-то несерьезно!».

Далее следовал люля-кебаб… Честно говоря, как бы уже и не лишний, но, по причине — ух, какого вкуса! — пришлось и ему отдать должное.

— Погодите, господин поручик, — усмехнулся Васильев, хитро поглядывая на гостя, — Еще чуду будет, трех видов. Вы какой предпочитаете: с мясом, с сыром или сладкий, с творогом?

Плещеев тихо простонал. Чуду он тоже любил, но вот где взять место в животе?!

Под такие яства — да не принять на грудь по три лафитничка хорошей чачи — было бы преступлением!

— Зухра! Чаю нам подай! — окликнул женщину капитан.

За чаем уже потек неторопливый разговор, который все больше шел о порядке взаимодействия в предстоящий летний сезон. Пусть до него еще довольно много времени, но и встретиться, доведется ли еще?

Потом Васильев отчего-то разоткровенничался:

— Я же почти двадцать лет здесь службу мотаю. На родину, в Малороссию, езжу раз в три-четыре года, не чаще, а теперь и вообще команду оставить не на кого. Матушку уже почти пять лет не видел, сами подумайте — ладно ли сие? Хорошо, что моя младшая сестра живет не так далеко, навещает старую…

Было у капитана поместьице небольшое в Киевской губернии.

— Да, почти двадцать лет. Жену вот из местных взял. Сначала кебинным браком несколько лет жили, а уж когда второй сын родился, то уговорил ее креститься. Потом уж и обвенчались как положено. Я ведь из мелкопоместных, мне все эти высокородные предубеждения без надобности. Это вы, подпоручик, в Бархатной книге обретаетесь, не так ли?

Плещеев не стал отрицать: да, так и есть, родичи внесены в таковую давным-давно, еще при первых московских государях. И не имением батюшка обладает, а вотчиной. Пусть разница сейчас практически нивелирована, но знающий человек понимает.

— И сколько же у вас детишек, Сергей Геннадьевич? — спросил Юрий.

— Трое! — улыбнулся в усы капитан, — Старший-то у меня в Петербургском кадетском корпусе первый год в обучении. Спасибо полковому командиру, полковнику Постельсу, Эмилию Филипповичу, походатайствовал перед нашим шефом полка — принцем Виртембергским, Фридрихом Карловичем. А так разве приняли бы сына простого кавказского капитана в Кадетский Корпус? Вы же тоже его заканчивали, не так ли?

— Все так! — согласился Юрий, — После Корпуса — три года в полку, потом уже Школа гвардейских прапорщиков и кавалерийских юнкеров.

— Вот! Вот и я так планирую для Георгия, так моего старшего зовут, — пояснил Васильев, — Хорошо бы, если получилось. А то, признаюсь честно, грамотности-то ему не хватает — где тут у нас толковых учителей сыскать? Азам-то если… Читать, писать я сам его выучил. Денег на книжки не жалел. Потом с артиллерийским офицером местным сговорились, тот Жору по точным наукам натаскивал. Но все же это не то, что толковое обучение, с языками у него и вовсе слабо. Кавказские-то, чуть не с пяток понимает и говорит, а вот европейские если, то совсем беда — кому его учить-то было? Бралась как-то одна супруга офицера из крепости, да быстро у нее учительский пыл иссяк.

Капитан поморщился, чуть задумался, снова улыбнулся:

— Ну ничего! Он у меня упорный, внимательный. До учения жадный, опять же! Главное, чтобы не разбаловался в столице-то…

Васильев чуть покосился на Плещеева, а тот, в который уже раз, про себя сморщился: сколько времени бы не прошло, а причины откомандирования его на Кавказ нет-нет да всплывают. И многим эти причины известны.

«Все-таки изрядно он покопался в моем прошлом, судя по всему. Эх… Ну да ладно!».

Но прямого предложения о переводе Плещеев от Васильева так и не дождался, чему подпоручик был хоть и удивлен, но и изрядно успокоен: не пришлось вновь выдумывать причин для отказа, которых, если рассудить, то, в общем-то, у него и не было.

Следующий день Юрий посвятил составлению рапорта об увиденном по пути следования, а также кроков к рапорту, где подробно расписал, что, как и где неладно с укрепленностью и безопасностью для передвижения воинских колонн и гражданских обозов.

К вечеру Васильев предложил ему проехаться по окрестностям крепости, посмотреть-полюбопытствовать. В сопровождении драгуна, капитанского ординарца, и казачков Плещеева они прокатились по округе. Капитан, как опытный экскурсовод, разъяснял и показывал.

— Тут вокруг крепости несколько татарских аулов образовалось. В основном ингушские, таковых — три: Зауров аул, аул Тотиковых, да аул Темурковых. Чуть дальше по Тифлисской дороге еще есть аул Крейковых. А возле самой крепости, примыкая к старому форштадту — осетинский аул…

— Осетинский? — удивился Плещеев, — А разве осетины с ингушами не враждуют?

Васильев кивнул, соглашаясь:

— Враждуют. Если бы подальше от крепости располагались — непременно сцепились бы. А так… К тому же, здесь рядом все ингушские аулы из тех, что считаются мирными. У ингушей-то и между собой неслабая свара идет. Так что, здесь селятся те, кто хочет мирно жить.

— А чем живут эти аулы? Пахотных земель здесь не сильно много, насколько я знаю.

— И опять правильно. Осетины те — хорошо огородничают, фактически все выращенное в крепость продают. Ингуши же больше скота держат, отары в горах у них немалые. Ну а делянки с кукурузой или просом тем же — кто где найдет ровную поверхность, тот там и садит. Но тут уже и те и другие привыкли, что проще муку и зерно в крепости купить. Или сменять на что-то свое.

— А вот у вас в слободе — там же тоже кто-то из местных поселился? — спросил Плещеев.

— Есть такие. Там у нас все больше беженцы: из-за хребта Сунженского или с юга Дагестана. Они, как и осетины, вообще живы только вследствие нашего здесь присутствия. Иначе бы их либо ингуши вырезали, или же нохчи из-за хребта пришли, с тем же результатом. Осетины же — христиане православные, а эти, южные аварцы, которые, у тех ислам другой, с чеченским различается. Так что… При том накале религиозного фанатизма, что Шамиль сейчас плодит — не жить им, не будь русских здесь.

— Да-а-а… Вот уже, сколько удивляюсь несоответствию: край такой благодатный, а люди, как дикари, режут и режут друг друга почем зря! И русские им не помеха. Хотя, наоборот — помеха! Не будь нас — они бы еще сильнее резались меж собой, так хоть на нас отвлекаются, мы для них враг общий.

Васильев невесело засмеялся:

— Да уж… Этой войне конца и края нет. Еще детям нашим останется, а то, глядишь, и внукам придется утихомиривать горцев. Буйные, гордые, договариваться не умеют, только бы резаться по любому поводу. То у них — за доблесть почитается!

— Вот что еще хотел спросить, Сергей Геннадьевич… Как тут мой протеже поживает? Который рыжий Захарка, купчишка.

Капитан оживился, снова засмеялся:

— А что, поживает, да. Прохиндей, конечно, и выжига тот еще. Но ничего, у меня небось не забалуешь! Договорились мы. Вроде бы все в порядке: дом ему местные строители под лавку сложили быстро, обустроил он там все. Но я его предупредил, что присматривать за ним буду! Да вот же, как я слышал, завтра-послезавтра обоз от него пойдет, в Пятигорск. Три фуры вроде бы, как мне докладывали.

— А что он тут скупает у местных? — полюбопытствовал Юрий.

Капитан пожал плечами:

— Да всего помаленьку: кожи, выделанные у татар, скупает; ту же кукурузу да просо. Солдатики в крепости кукурузе и просу все же рожь да пшеницу предпочитают. Вот рыжий и скупил излишки. Что еще? Сыры местные, масло коровье в кадушках вроде бы… Точнее — не скажу! Товары разные сюда везет. Ничего у него торговлишка идет, довольно бойко.

— Он все переживал, что прижмут его местные торговцы-армяне…

— Это — да, есть такое. Вот хитрый же народ, купи-продай. Слабину дашь — норовят на шею сесть. Ну, ничего! Будет Захар честно торговать, мы его в обиду не дадим. Кстати… Я же десяток провожатых его обозным выделяю, до Моздока они их доведут. Вот и вы сможете с ними уехать!

Дорога назад была медленная и скучная. Плещеева так и подмывало пришпорить коней, да сорваться от обоза. Но скучно — это не с абреками резаться, временами нужно и отдохнуть от такого «увлекательного» занятия. Поэтому: тише едешь, дальше будешь!

По возвращении, сдав рапорт и доложившись о результатах Веселовскому и генералу устно, Плещеев выдохнул с облегчением: можно на какой-то период располагать собой. К его удивлению, фон Засс особо не негодовал по поводу нерадивости подчиненных. Сам командующий посмеялся, но объяснил:

— Молоды вы, Юрий Александрович. Молоды и горячи! Забываете поговорку о том, что русский долго запрягает, да быстро ездит. Так что, полагаю, к весне картина будет выглядеть несколько лучше. А идеала я и не жду, он, идеал этот, как известно, недостижим! Но мы их поторопим, с запряжкой-то, поторопим. Господин полковник, вы подготовьте письмо грозное от моего имени. Негодования моего побольше в письме, побольше, не стесняйтесь! А вы, голубчик, после Рождества еще разок прокатитесь по тому же маршруту, посмотрите, что и как выполнят господа командиры. Ну а уж перед весной… Эдак — в марте, да! Еще разок проверим, неужто нерадивые ничего не поймут? Думаю, исправятся все же. Не совсем же они тут безголовые!

Амалия возвращению гусара была рада:

— Оставил меня здесь одну, уехал! — пеняла она Юрию, жарко целуя, — Ну скучно же! Я уж и по гостям прошлась… Но все одно, да и тоже: сплетни, пересуды, юмор старый, оскомину набивший. Ну же — обними меня покрепче, приласкай, как ты умеешь!

— Так! Что непонятно, а?! Влас, за ногу тебя да об угол! Чего ты мнешься? — господин подпоручик изволил гневаться на своих нукеров.

Нет, эти двое по-прежнему были готовы пластаться на клинках часами, проводя не по одному десятку учебных схваток в день. Опять же гимнастику они вполне себе полюбили: крутили на турнике, отжимались на брусьях, тягали тяжести. Но вот с бегом у них дела обстояли куда хуже — ленились, канальи!

Вот и сейчас Влас вдруг задался вопросом: зачем так много стрелять, особенно из пистолетов? Пистолет же далеко не бьет, а значит, предстоит ближний бой. То есть, здесь нужно упирать именно на занятия с шашкой и кинжалом. И порох денег же стоит, опять же! Может, лучше господин поручик их, деньги эти, им живьем отдаст, а они уж найдут куда их потратить!

«Ага! Эти — найдут. Тут даже сомневаться не приходится! Благо хоть не пропьют: Влас до «зелена вина» не жадный, а Айдамиру и вовсе рано к чарке прикладываться. К тому же — он мусульманин, то есть вино для него — харам!

Но блудлив Влас, ох и блудлив, может даже посоревноваться со мной в этом деле. И молодого к этому делу приохотил, зараза такая! То есть, любые свободные деньги вмиг окажутся у девок в банях! Не, мне не жалко так-то. Но меру же нужно знать! Хотя… Про меру — здесь я в перебор ушел, признаюсь — не мне о мере в блуде говорить!».

— Ну-ка, скажи мне, казачина, как оно лучше — ежели ты врага сразил, а сам цел остался, или же — сразил, но и он тебя посек изрядно? — Плещеев устраивал блиц-опрос с последующими оргвыводами.

Влас хмыкнул, почесал затылок:

— Так известно же — конечно, лучше целым остаться!

— В-о-о-т… А чтобы целым остаться наверняка — как нужно сразить врага?

Здесь казак в правильности выбора ответа уже не был уверен.

— Думаю, правильно сразить врага, не вступая с ним в ближнюю схватку! — рубанул рукой гусар.

— Дык эта…

— Нет, ты погоди, я еще не все сказал! — остановил Власа Юрий, — Я сейчас не про ружье говорю. Все, из ружья ты уже выстрелил, враг твой — тоже. Не попали ни он, ни ты, сблизились! Даже не так: врага ты поразил, но он, сволота, был с дружками. Одного сразил — другие остались и жаждут с тобой поквитаться за смерть кунака. И что?

Казак вновь почесал затылок, но уже без всякой уверенности:

— Дык што жа… Рубиться, стал-быть, время настало!

Плещеев с грустью покачал головой и перевел взгляд на парнишку-горца, который с интересом слушал диалог:

— Ты, Айдамир, с Власа пример не бери: Влас наш с головой не дружит. То есть, голова-то у него есть, но вот использует он ее только по прямому назначению: папаху на ней носит, а еще он туда ест! А вот мозгами думать — не любит совсем. Да, Влас? Да молчи ты, бестолочь! Слушай сюда, телепень! У тебя в седельных кобурах еще два пистоля на что? А? Ты, пока до шашек дело дойдет, может еще двоих ссадить. И будет у погибшего мюрида не компания кунаков-мстителей, а уже на две башки меньше. А когда из кучи нападавших — трое до тебя не добрались, уже легче, не так ли?

— Х-х-х-а-а! — самодовольно — нашел ответ — хмыкнул Влас, — Так там можа их еще с десяток. И пистоли не помогут!

— Ой, дурень! Ох и дурень же! — Юрий натурально изобразил фейспалм, — На тот десяток и у Айдамира есть два пистоля, и у меня — тоже два. Так что до нас с вами доберется не десяток абреков, а только шестеро. Понял ли? С кем проще биться — с десятком, или с шестерыми?

Влас покачал головой:

— Так эта… С шестерыми — тоже не враз сладишь!

— Но все же проще, чем с десятком, так? — наседал гусар.

— Ну… То так, спорить не буду…

— Ага… Наконец-то! — кивнул с удовлетворением Плещеев, потом перевел взгляд на парнишку, который с удовольствием наблюдал сконфуженную физиономию приятеля, — Так! Айдамир! А ну-ка, скажи мне, май фрэнд, что получится: напали на нас двенадцать… Нет — пятнадцать злых абреков. На нас троих! Но мы их довольно издалека заметили и троих ссадили с ружей.

— Ишь как у вас, ваш-бродь, все ловко выходит: бахнули мы трижды и троих ссадили! — усмехнулся Влас, — Это как же повезти должно, чтобы на три выстрела, да троих убить?! Да еще и издалека!

Юрий отмахнулся:

— Я тебе позже отвечу, а пока — не мешай! Так что, Айдамир? Сколько врагов останется?

Пацан уже справился с непослушными пальцами, загибая их и бормоча себе под нос:

— Двы… Дывынацат! Дывынадцат осталось!

«А доволен — спасу нет!».

— Молодец, правильно! Но считать надо, не пальцы загибая, а в голове считать, и — быстро! Заставляй свою башку трудится, думай. Значит, троих мы ссадили издалека, осталось двенадцать их, дюжина, стал-быть. Они все ближе, саженей пятнадцать осталось. Наметом идут, сволочи! У нас, у каждого по два пистоля. Я, Влас и ты стреляем из каждого. Попадаем, что характерно, все трое! Сколько врагов до нас доберется? Стоять смирно, пальцы не используем. Вообще на них не смотрим! Глаза закрой, для надежности. Вот!

Теперь уже Влас с ухмылкой стоял, наблюдал, как, закрыв глаза, его юный друг пытается подсчитать результат. А уж мимика у Айдамира была при этом — что ты! Сам Плещеев еле сдержался, чтобы не захохотать: наглядное пособие проводимого мыслительного процесса!

— Шэст! — наконец открыл глаза парнишка.

Морда измученная, но — довольная.

— Опять правильно! Я вот погляжу, погляжу, да и введу такое правило: ответил на все задачки правильно — возьми пятерку, езжай в баню к девкам, наслаждайся телами юными. Не ответил — сиди в уголке, греховным делом занимайся! Глядишь, и мозоли на ладошках нарастут.

Влас засмеялся, но потом заткнулся, как подавившись:

— Не, ваш-бродь, нечестно так! Это что же за монаси из нас выйдут? Что за епитимья такая? Мы ж вроде на двадцать пять рублей в месяц условились. Ваше слово было, а слово офицера — крепче камня.

— А я сейчас не про двадцать пять рублей жалованья. Про те деньги я речи не веду. Но вы же их просаживаете на блядей за неделю, ну пусть — за две. А остальное время — поститься будете? Я сейчас про премию за заслуги в овладении нужными знаниями, понятно ли?

— Вона чё… Это же… Это же — друго дело! — воспрял казак.

— Вернемся к вопросу! — остановил прения сторон подпоручик, — Врагов осталось шестеро, то есть — по два на брата. Посильно ли? Думаю, да, но вряд ли без ран обойдемся. А как иначе, а?

Нукеры задумались. Парнишку осенило:

— Ножи! Ножи метательные!

— Вот! Вот этого я от вас и добиваюсь! Воевать — это вам не воробьям фигушки крутить, тут думать нужно. Думать и готовиться бить вражину всеми способами: с ружья, его, злыдня; с пистолей стреляй; ножи мечи. А шашка… Шашка — это уж когда совсем край наступает. Ну… Или добить врага, чтобы не мучился. Сами посудите, втроем сразить пятнадцать бойцов — это ли не геройство? Да про нас акыны песни слагать будут, все девы — наши будут. Что? Ашуги они здесь называются? Эти певцы народные? Ну, пусть будут ашуги, я не против! Что молчишь, Влас? И для этого навыки нужно иметь… Не знаю, как назвать такое мастерство… Чтобы не случайно, не по удаче так вышло, а вот как… Видели, как бабы лаваши пекут в тандыре? Теп-шлеп — готово, забирай готовенького. Ни тебе лишних движений, ни замятни какой. Уверенно, как будто уже в тысячный раз привычное дело делаешь. И даже сомнений нет, что выйдет, как надо. И мало того, что у тебя самого сомнений нет — у друга твоего нет сомнений, что своих врагов ты сразишь, не дашь поразить его в спину, исподтишка, воспользовавшись тем, что ты… Именно ты — сплоховал. Понятно ли? Ну а ежели понятно, продолжаем стрелять. И на порох не смотрим, сколько надо — столько и потратим. Все ясно? Приступай!

— Тяжко это будет, ваш-бродь, — задумался казак, — Тяжко и не быстро.

— А я что — когда-то обещал, что будет легко? Когда, где, кто свидетель этому? Нет, не обещал? Тогда — отставить разговоры, приступить к занятиям!