Плещеев следовал предписанным маршрутом. Следовал он не один, с нукерами своими, конечно же. Кроме того, компанию ему составили охотники Нелюбина. Макар со своим десятком возвращался в расположение охотничьей команды Васильева, во Владикавказскую крепость. Наступал «мертвый сезон», если можно было так выразиться: пора дождливой, ветреной погоды, когда с неба сеял то дождь, то снег, а температура по ночам порой падала существенно ниже нуля. В такую погоду даже самые отъявленные абреки предпочитали сидеть у теплого очага родной сакли, потому и работа охотников временно сворачивалась. А потом и снег выпадет! Пусть ненадолго, но в горах и морозы бывают.

«А пусть слабенький, по меркам России, но мороз, да с ветерком — это я вам скажу не «цацки-пецки»! Это запросто можно «боты завернуть», доведись попасть в пургу в горах. Помню-помню, как тогда пришлось из Тифлиса возвращаться — врагу не пожелаешь!».

Юрий периодически доставал из седельной сумки блокнот и карандаш, делал пометки по состоянию пути, прилегающей местности, бродов и мостов. И если на пару дней пути от Пятигорска все в этом плане обстояло на «ять» — кусты вырублены, дорога подсыпана и выровнена, деревья тоже вырублены на сотню саженей от дороги, не менее… И броды приведены в порядок! Даже посты и шверпункты приобрели весьма обустроенный и даже где-то грозный вид — не подступись! То вот подальше от Пятигорска, поближе к Моздоку, стали заметны огрехи — где-то поленились подальше подступы подчистить; рытвины и ямы на дороге встречались все чаще и были все ощутимее. Вот и приходилось подпоручику вести записи и даже делать некоторые кроки — чтобы привязать недоделки к местности. Так сказать, предметно натыкать носом местных воинских начальников.

Не самому тыкать носом — он для этого чином не вышел, но вот донести до руководства, чтобы потом уже оно устроило господам из Моздока «взъеб-тренаж», для этого и определили ему такую миссию.

«Нет, ну правда же — какого хрена сидят на попе ровно, а? И не сказать же, что неопытные, только что прибывшие новички в кавказской службе. Но каждое лето то тут, то там — нападения, обстрелы и прочие «негоразды». Все намеченные мероприятия по обустройству пути не гарантируют совсем уж спокойствия на этом тракте, но создадут явные неудобства для супостата, а значит — все полегче обозам и колоннам будет. Так чего тогда? Повсеместный русский «авось»? Воистину: «Гром не грянет — мужик не перекрестится!». А ведь этот «гром» — ежегодный, а тот «мужик» все никак за ум не возьмется!».

Макар сначала с интересом поглядывал на подпоручика, а потом и подсказывать начал: на приметы указывал, ориентиры предлагал, дистанции определял. Он вообще был интересный тип, этот унтер: вроде бы и нижний чин, а язык грамотный, почти без просторечия. Хотя словечки эти — «посконные» и «домотканые» проскакивали, но нечасто и больше тогда, когда охотник сам хотел показаться человеком простым и недалеким. Хитрость эту у Нелюбина Юрий заприметил уже давно, чуть не с самого начала их знакомства, но с расспросами не лез: мало ли, может, по службе так лучше. Но сейчас, почти «в расслабухе» вне боевой обстановки, решил полюбопытствовать:

— Макар! Вот любопытно мне — а ты из каких таких будешь? Не из крестьян же, верно?

Нелюбин хмыкнул, чуть улыбнулся в усы, пожал плечами:

— Из мещан мы. Ага, из мещан! Дед мой был из нижегородских сплавщиков. «Беляны» рубил. Слышали, небось? Да у вас же там рядом с Балахной их и рубят. Во-о-о-т… Беляны, значит, сладят… Всю зиму с ними валандаются, а по весне, по большой воде — в Астрахань сплавляют, там и продают. С возрастом и деньжат скопил, в Нижнем лавку выкупил, да бате моему передал. Батя сейчас с той лавкой и управляется. В купцы, значит, мы вышли — во как!

— Ну а ты-то — как в рекруты попал в таком разе? — продолжал интересоваться Плещеев.

Макар снова пожал плечами:

— Ну как… Тятя-то думал — я по его дорожке пойду, лавкой, стало быть, займусь. Даже в училище меня спроворил. Да, в училище. Пять лет, однако, я там проучился. Но што-то мне это поперек горла встало, как подрос да задумался. Как представил, что мне всю жизнь молью траченное сукно в лавке перемерять, пылью этой дышать… Головы сахарные пересчитывать, ага. Керосин еще этот… Да бабенку какую мне батя подсунет! Да не ту, что мне самому приглянется, а ту, которая для дела лучшее встанет. Из купецких, стал-быть! Н-е-е-т… Мне такая стезя как-то не к душе!

Плещеев засмеялся, представив картину, обозначенную Макаром:

— Ну а что? Ты б уже и брюхо отпустил — для солидности! Представь: справный такой, с брюхом, в черной суконной визитке. Картуз, опять же, с лакированным козырьком! Сапоги юфтевые, смазные, со скрипом; цепочка часов поперек пуза. Солидный мущ-щина! Борода окладистая, сам весь степенный… И жана у тя — под стать: поперек себя ширше, щеки румяные трясутся, подбородок вываливается. Юбок на ней — семь, не меньше! Кацавейка плюшевая, платок расписной, с кистями. Такой бабе по жопе ладонью шлепнешь, а жопа опосля еще неделю колышется! Красота же! Рази ж нет?! Сыновья — в папашу-мамашу: мордатые, наглые, глазки поросячьи. И волосья у них под картузами лавровым маслом обильно смазаны — для красоты, блеска и духовитости! А?! А ты тут — что? Мотаешься по горам, с татарами грызешься, кровушку свою и чужую льешь без счета. Что ж ты так прогадал-то, Макар?

Охотники, ехавшие позади них, с началом разговора подтянулись поближе, начали посмеиваться, а к концу описания в голос смеялись. Нелюбин и сам беззлобно фыркал, крутил головой. А потом подкрутив ус, усмехнулся:

— Эвона как вы, ваш-бродь, все завлекательно описали, а?! Вот что значит — человек культурный, образованный. Песни опять же сочиняете! Прям не картина перед глазами встала, а вот как я сам будто бы стою. Стою, значит, я… А чуть позади — супружница моя, далее — сыновья. А чего? Многие так жить хотели бы, да. Многие, но не я! Это — точно! Тошно мне что-то так жить. Да и… Честно сказать, картина ваша — она же уже про купца второй гильдии. А родичи мои пока до этого не доросли. Денег да капитала там надо куда как побольше! Да и… Пылью от такой картинки попахивает, пылью и… Тленом, что ли? Не, мне такого не надь! Да и бабы мне нравятся все больше потоньшее! Нет, баба — она справная должна быть, чтобы было за что подержаться. Но ведь и не трястись, как студень, от легкого шлепка!

— Макар! Зато с такой бабой и перины не надо — ляжешь на нее, а она мягкая, как пуховая подушка, и жаркая, как русская печь! — подал сзади кто-то голос.

Даже ногаец высказался:

— Десятник наш — умный-умный, но дурной! Такая баба — самый смак. Зачем худой баба? Нет, баба нада мягкий, сладкий, пышный. Сапсем глупый Макар, сапсем в бабах не понимает! Это вон — бачка: у них привычка такая, у бар — чтобы баба был худой. А мущине и воину нужен хороша баба…

— Много ты понимаешь, морда копченая! — сморщился Нелюбин, потом оглянулся на подчиненных и чуть повысил голос, — А чего это вы в кучу сбились, как бараны тупые? Это чтобы вас татары одним залпом накрыли, что ли? А ну, растянуться по дороге! А ты, узкоглазый знаток бабской красоты, поезжай, смени наших впереди. Ишь… разговорились! Да смотри там лучшее… А то, вишь, ты, охотнички! Встрянем с таким ротозейством, как кур в ощип!

Когда унтер навел порядок в ордере, разговор продолжился:

— Так как ты в рекруты-то попал? Или — сбежал, что ли? — снова спросил подпоручик.

— Да как сбежал? — почесал затылок Макар, — Вроде и не сбежал, а получается — сбежал! Расклад в рекрутчину на нашу слободу был, вот я тишком и предложил: давайте отступного мне, а я сам вызовусь. Батя, конечно, на дыбы, что ты! Верьте — нет ли, а всю спину мне вожжами исполосовал! Да ведь против общества же не попрешь, тем более — я сам вызвался. Собрали денег, конечно. А куда деваться? Пятьсот рубликов, как с куста! Я деньги те бате и отдал. Говорю, пусть Серьга… Брательник мой средний, значит! Вот он и пусть лавку перенимает. Оставил себе деньги на пропой с друзьями, да на блядей хороших, ага. Отгуляли хорошо, да и затылок брить подался!

Плещеев покачал головой: «Ишь как бывает!», и поинтересовался:

— И что — не жалеешь?

Нелюбин засмеялся:

— Не-а… Вот не поверите — нисколечко! Нет, поперву-то, конечно — тяжко было. Лет эдак с пяток. А потом — ничего, пообвыкся. А сейчас и вовсе не представляю — как бы я сейчас в лавке стоял. Да и деньжата всегда в кармане позвякивают. А порой и очень даже неплохо позвякивают! У меня же сейчас денег — как бы не побольше, чем у бати моего. Так что — нет, не жалею я.

— А ну как — убьют? — покосился Юрий на унтера.

Нелюбин несколько построжел, но ответил:

— Ну а что? Может, и так случится. Так, все под богом ходим, чего там.

Плещеев задумался и вдруг вспомнил:

— Однажды орел спрашивал у ворона: скажи, ворон-птица, отчего живешь ты на белом свете триста лет, а я всего-навсего тридцать три года?

Сзади вновь подтянулись охотники, прислушивались к байке. Плещеев не стал их отгонять, как и Макар не обратил внимания, заслушавшись гусара. Рассказ длился недолго.

— Ишь ты как! — покрутил головой Нелюбин, — А чего ж? Все так и есть. А откуда такая сказка, ваш-бродь? Что-то подобное я тут, на Кавказе слыхал…

— Это из книги Пушкина. Про Емельяна Пугачева…

Нелюбин покосился на офицера, хмыкнул:

— Эт-да-а… Похоже на него, на Емельян Иваныча.

А Юрий про себя выматерился:

«Это в реальности, в будущем, кажется чем-то далеким и нереальным. А здесь-то — и семидесяти лет еще не прошло. И Нелюбин, и сам Плещеев родились и выросли неподалеку от мест, где «погулял» атаман Пугач. Вот же ж… Язык мой — враг мой!».

Сзади охотники негромко затянули какую-то песню, и Плещеев с удивлением услышал:

— Хас-Булат удалой, бедна сакля твоя…

Ехать было долго, и ехать было, откровенно говоря, — скучновато!

— Слушай, Макар… Я вот недавно с капитаном вашим вместе у Веселовского был, задания получал. И вот как-то… Показалось мне или нет, но все посматривал на меня Васильев. И как-то непонятно посматривал-поглядывал! Вроде как сказать что-то хотел. Или — нет? Не понял я! Может, ты чего знаешь? А то он, как тот хохол на рынке, что валуха сторговать хотел, да чего-то все не решался!

Нелюбин набил трубочку, дождался, пока соблазненный примером унтера Плещеев сделал то же самое, и в раздумьях ответил:

— Так тут, как? Думаю я, что присматривался господин капитан к вам. Да, не иначе — присматривался!

— На какой манер присматривался? Как к валуху? — засмеялся Юрий.

Десятник усмехнулся в ответ:

— Да нет, не как к валуху. Я ж вам уже говорил — субалтерна у нас нет. А одному-то без помощника, капитану лямку тянуть нелегко. Вот я думаю, он к вам и присматривался…

— Вон оно чего! — протянул подпоручик, — А я уж думал, назначили к вам кого.

— Да был, говорят, там один поручик. Временно исполняющий. Васильев к нему тож присматривался. Мне сослуживцы рассказывали, наш-то десяток все лето у Пятигорска службу тащил. Ну, то вы и сами знаете…

— И что? Не подошел?

— Да как сказать… Вроде бы и офицер уже опытный, повоевать успел, но нашу службу не очень-то понимает. Все норовил «в линию» охотников выстроить, а разве ж это дело? Да и гор, как сказывали, не знает поручик этот: ходить по ним не умеет и учится — не желает. А пуще того… Пуще того — гонора уж больно много! Привык, видно, в линейных частях службу править, а у нас-то — особый порядок. У нас-то — не ать-два, не левой-правой, разумение нужно иметь! Вот, стал-быть, не подошел…

— М-да… Это ты правильно сказал: у охотников особые замашки. Тут норов и гонор — лишнее. И сам сгинешь, и людей за собой потянешь! — согласился Плещеев.

— А вот вы, к примеру, ваш-бродь! Вы бы согласились к нам, а? Или гусарский мундир не желаете сменить? — прищурившись, с ухмылкой уставился на него Нелюбин.

Плещеев задумался, усмехнулся:

— Трум-турум-пу-пум… Да уж… Знаешь… Поначалу еще — да, мундир бы я менять ни за что не стал. Это же… Это же — понимать надо! Гусары — это тебе не хухры-мухры! Доломан, ментик, кивер. Бессмертные гусары — полк, овеянный славой! Честь полка! Традиции!

Юрий помолчал, а унтер не мешал ему думать, поглядывая сбоку.

— Сейчас-то время уж прошло. Пусть и немного, да! Повзрослел я, наверное, пусть и несильно. Так что… Не в мундире дело. Это только внешнее все! Так что не мундир причиной. Но вот… Сомневаюсь я! Нет, ребята вы, конечно, бравые. Воевать с вами можно, не линейные «ваньки». И интересно, опять же, все время что-то новое происходит — на месте не засидишься, плесенью не покроешься.

Плещеев все никак не мог сформулировать мысль — почему он не хотел бы перевода в Нижегородский драгунский полк, в команду Васильева. Выискивал у себя в голове аргументы, находил контраргументы. Доводы-контрдоводы…

«А ведь и правда — а почему не хочу? Ведь и Веселовский что-то такое уже предлагал. И, кстати, «за» найти гораздо проще, чем — «против». Начальство под боком, свое, опытное и боевое. То есть, награды, карьера — вот тут, рядом. Старайся, служи, воюй, а за царем служба не пропадет! Но вот… Что-то свербит, чешется от неудовольствия!».

— Я же, Макар, дом строю в Пятигорске. А если к вам перевестись… Тогда, спрашивается — на кой хрен он мне там нужен, а? А я уже столько денег в него вбухал! И… И еще…

«А что — еще? Сам не знаю!».

В растерянности Плещеев сдвинул папаху на нос и яростно почесал затылок.

— Ага! Вот! Скучно у вас там — народа толком нет, крепость, да несколько деревень татарских в округе. А еще… Еще — баб у вас там нет! А я без баб… Как же — без баб, а? Не-е-е… Без баб я не могу, я же там зачахну, если без баб. Или — дурить начну! Вот тебе и аргумент!

Нелюбин расхохотался:

— Эт-да! С бабами у нас хреново. В крепости жены офицерские, да и тех — раз-два и обчелся! Только если посмотреть, пооблизываться! А вокруг только татары, у них с этим строго. Тут я с вами согласен. Хотя… Даже с этим что-то придумать можно. Вон, у нас старослужащие из местных татарок жен себе берут. Нечасто такое, но — бывает. А там, знаете, Юрий Александрович, там такие козочки иногда попадаются! Вот не поверите — хоть стой, хоть падай!

— Как это? В жены? Не, в жены нам не надо. Я и по возрасту жениться еще не могу! — замахал руками Плещеев, — Да и татарку в жены?! Мне — столбовому дворянину? Да меня батюшка проклянет и наследства лишит!

Нелюбин цыкнул зубом:

— М-да… Незадача, однако!

— Вот и я о чем! — кивнул Юрий, — Так что — не судьба.

Как ни сердился Плещеев на командование Моздокской крепости, сколько ни записывал недостатков по оборудованию дороги Пятигорск-Моздок, но то, что он увидел в зоне ответственности Владикавказа — вообще ни в какие рамки не лезло. Как говорится, «Конь не валялся!». Подпоручик даже опешил — это что же, они так демонстративно «болт забили» на распоряжение командующего, или по тупости своей не понимают, что «ата-та» приближается и вот-вот настигнет нерадивых командиров?

Но потом подумал, подумал, да и успокоился. Чего волноваться-то? Составит рапорт по результатам объезда, подаст его надлежащим порядком, а там… Кошка скребет на свой хребет! Вот пусть и объясняются лодыри с фон Зассом.

Сейчас Плещеев раздумывал, что нужно ему где-то во Владикавказе суток на двое остановится, подготовить докладную записку, копию которой он должен вручить командиру Владикавказской крепости. Потом… Потом — возвращаться в Пятигорск, конечно же. А вот как возвращаться? Можно рвануть втроем, «на арапа», как говорится. На все тот же «авось», благо, что погода не располагает к татарским засадам и налетам. Но… Все же нарваться можно. Трое, пусть даже опытные бойцы…

«М-да… Айдамира к таковым пока рано причислять!».

Трое — они и в Африке — трое! Даже пяток татарских недорослей могут соблазниться, у тех вообще голов нет по определению. Откуда они на дороге возьмутся, горцы те? Да кто ж их знает, придурков этих?! Их девиз: «Слабоумие и отвага!». Пальнут из кустов, а пуля, как водится — дура, влетит в молодое гусарское сердце и — ага!

Будет ли в ближайшее время обоз хотя бы до Моздока, Плещеев не знал.

«Ладно. Доедем до места — там видно будет! Опять же — где остановится? Знакомцев во Владикавказе у меня нет. Хоть и знакомился с некоторыми офицерами во время своих прежних странствий, но отношений как не было, так и нет. Там же еще как? Они-то, офицеры эти, типа на самом краю противостояния с горцами, а я — кто? Я, по их мнению — штабной, крыса тыловая! Какие уж тут могут быть теплые, дружеские отношения? Ха-ха… Тем более, когда я — с проверкой, да такую докладную им в афедрон готовлю!».

Селиться на том самом постоялом дворе при почтовой станции Плещеева тоже как-то не тянуло — опыт уже был. И был этот опыт — ни хрена неположительный! Заведение откровенно захудалое, не отель «Пять звезд»: летом духота, зимой — сквозняки изо всех щелей. Мебель — на ладан дышит, а постельное белье…

«Да, ни «Тайда» у них нет, ни кипячения они не практикуют!».

И кормежка у них, этих наглых армянских прохиндеев — откровенно хреновая.

«Хотя… В тот раз, когда Васильев на полового рявкнул, подали все — как надо быть. И свежее, и вкусное!».

И опять же… Подпоручик решил, что подумает об этом по прибытии. Чего заранее голову напрягать?

В комендантском доме Владикавказа Плещеев командира крепости не нашел. Дежурный офицер пояснил Юрию, что «господин полковник — отъехавши по служебной надобности». А когда будет? А примерно через недельку!

«Ну нет! Мне тут неделю «загорать» нет никакого желания!».

К удивлению подпоручика, и к его откровенному удовольствию, в крепости его нашел посыльный от капитана Васильева:

— Приглашает вас, стало быть, господин капитан к себе на ужин. Да вы не беспокойтесь, ваш-бродь, у нас есть где вам разместиться. И казачков ваших тоже разместят, места хватит!

Расположение учебной и охотничьей команд Нижегородского драгунского полка находилось вне крепости Владикавказа, вообще на другом берегу Терека. Как знал Юрий, на картах этот поселок назывался Владикавказским военным поселением. В обиходе же — Васильевская слобода, или попросту — слободка. Два покатых отрога прилегающих невысоких гор между собой образовывали некий «язык», который вдавался от берега реки довольно далеко, с версту, не менее. Именно там, в глубине этого «языка», и располагались изначально казармы рот Васильева.

Но на данный момент слободка эта разрослась довольно изрядно, почти до берега Терека. Здесь наблюдались разнообразные дома, домишки, сакли разного вида. Даже мазанки были.

— А здесь кто у вас живет? — спросил Юрий у вестового, кивнув на это, довольно пестрое, поселение.

— Да разные живут! — пожал плечами тот, — Сначала-то наши нестроевые селились. Но у этих дома — вон там, ближе к казармам. А потом… Потом как тараканы от сырости всякие завелись. Оно-то понятно: ежели военное поселение да числом поболее двух сотен на месте образовалось, то ведь и скорняки нужны, и сапожники разные. Портные, опять же, кузнецы. А потом вот здесь, ближе к берегу и к Моздокской дороге, вообще всякие-разные начали моститься. В основном из беженцев. Шамиль-то — как начал всяких шамхалов на юге примучивать, так народ и побежал. А куда ему бежать-то, народу? К Шамилю — нельзя, он их не шибко-то празднует — там вера кака-то у них разная. Вроде и басурьмане, ну, то ись… муслимане, а ишь ты — по-разному как-то в Магомеда веруют. К персам тоже чё-та не побежали… Вот, у нас тут обосновались!

— А чем они здесь живут? — продолжал интересоваться подпоручик.

— Да всяким живут, всяким! Господин капитан разрешил им в округе огороды разбить, вот — всякий овощ выращивают. Да где в окрестностях каку полянку распахивают. Просо сеют, кукурузу еще. Барашек разводят. Так-то народ трудолюбивый, смирный. Какие побойчее были, так господин капитан им быстро укорот навел, да путь указал.

На небольшой возвышенности в центре «языка», что и холмом-то было не назвать, так — просто бугорок невысокий, но протяженный достаточно, имелась площадка, огороженная саманным забором высотой в рост человека. Вот здесь уже было похоже на воинскую часть: добротные ворота с «грибком» часового, из-за забора торчали две бревенчатые вышки в саженей пять-семь, за ограждениями которых виднелись головы наблюдателей. Внутри забора — две длинных казармы «покоем», хозяйственные постройки. Меж строениями находился немаленький плац, ровный, с утоптанной до каменного состояния глиной. Правее, в дальнем углу расположения — еще один забор.

— Нам вон туда! — показал к тому забору вестовой, — Там у нас дома господ офицеров…

Хозяин всего этого ожидал Плещеева у помещения штаба команды, которое располагалось в перемычке «покоя». Юрий усмехнулся про себя, отметив уже в который раз, насколько Васильев напоминал ему актера Никоненко: невысокого роста, крепко сбитый, с обильной сединой в усах и шевелюре, с внимательным взглядом серовато-голубых, как будто выгоревших глаз. Форма на капитане была явно неновой, но чистой, тщательно наглаженной.

— Доброго дня, Юрий Александрович! — неформально поприветствовал его Васильев, — Как доехали? Все ли в порядке?

— Слава богу, господин капитан! Слава богу! — улыбнулся подпоручик.

— Ну и славно! — кивнул Васильев, — Давайте-ка так поступим… Киселев!

Вестовой вытянулся во фрунт.

— Коней в конюшню дома субалтерна! Казачков господина подпоручика разместить там же, накормить, в баню сводить!

Отдав распоряжение, Васильев вновь обратился к Плещееву:

— Вы тоже там располагайтесь. Пока осмотритесь, а потом — в баньку прошу. С дороги — первое дело баньку принять. Потом уж поужинаем да поговорим…