Совещание у полковника Веселовского подходило к концу. Да и совещанием это было не назвать: присутствовал на этом обсуждении предстоящих задач сам Плещеев, который, по большому счету, и являлся автором всех запланированных мероприятий; приехавший из Владикавказа командир охотничьей команды, капитан Васильев и квартирмейстер Моздокской линии, полковник Веселовский. Долженствующий присутствовать здесь же представитель Второго Терского казачьего полка — был «в нетях».

«Интересно получается с этими казачками! Вот взять, к примеру, казаков Кабардинской станицы, пригорода Пятигорска: службу они тянут как положено, участвуют во всех боях и походах, но подчиняются структурно именно командованию Терского казачьего войска, в частности — командиру именно этого Второго полка. Формально штаб полка расположен в Моздоке, но на самом деле все начальство и основная масса станичников вне службы проживает в населенных пунктах за Тереком. То есть, в штабе — только те, кому выпала доля в это время «тащить лямку».

Вахтовики, мля!

Задействовать «кабардинцев» можно, что и происходит постоянно, но задействование это идет посредством немалой переписки и согласованиям с казачьим начальством. И что еще характерно: фактически с Кабардинки возможно набрать около двух сотен казаков всех возрастов. Однако службу правят меньше сотни — казаки первого срока службы. Второразрядники и казаки «на льготе» привлекаются только в крайних случаях, вот как прошедшим летом, при отражении нападения Шамиля.

Кстати, тот же мой знакомец Ефим — он давно должен быть «на льготе», однако служит уже второй срок сверху, по личному пожеланию. И уже старший урядник, что в их среде очень весомо, даже при мирной жизни станицы. За три года Подшивалов от приказного поднялся на два звания — очень неплохо для казака!

Ага… Так вот: казачьих офицеров в Кабардинке нет — пожилой хорунжий Черняев, тот, кто ходил в рейд с Плещеевым — погиб; второй хорунжий, который молодой — куда-то уехал, а уж временно или постоянно — Юрий не знал. Вот и получается: казаки под рукой есть, а командовать ими — некому! И это нужно было решать. Ну да Веселовский заверил, что взводом или полусотней казаков сможет командовать и тот же Подшивалов. Это ведь только по названию — полусотня, если разобраться — насчитаешь казаков человек тридцать, может быть — сорок, и это — в лучшем случае. Так что, старший урядник — вполне величина для такого подразделения!».

А вот если все вместе… Все вместе — план Плещеева подвисал в воздухе! Полусотня из Кабардинки, как было условлено, должна была «работать» к западу и северу от Пятигорска, по привычным для нее местам. К востоку если, то только до Моздока, а вот от Моздока и до Владикавказа — нужно привлекать другое подразделение, не разорвутся казаки! И вроде бы договоренность со Вторым казачьим полком есть: еще одна полусотня должна находиться во Владикавказе, при необходимости — следовать в Моздок, где и принимать под свою ответственность конвой командующего. Но вот это-то Юрию и не нравилось: он не знал надтеречных казаков, как и не знал их командира, и это было откровенно хреново. Подпоручик уже был умудрен некоторым опытом и знал, что полагаться можно только на тех людей, кого хорошо знаешь.

Еще сидя над картой в раздумьях, Плехов удивился, когда вспомнил рассказ инструктора Ильи о том, что и севернее Терека в реальности была территория Чечни — Наурский, Надтеречный и Шелковской районы. Сейчас это все область терских казаков.

«А когда это нохчам эти земли отошли? Опять большевики поделились? Вот же ж… Это как с Луганской и Донецкой землями: ведь это все была Область войска Донского, а потом области эти оказались какого-то хрена у хохлов! Как и Крым Никитка подарил с барского плеча. А-а-а… Да что там! А земли казачьи на севере реального Казахстана? Ведь тоже были русскими, казачьими! И русский город Вильно, и… Да много что еще! «Кемьска волость, кемьска волость! Да забирайте, не жалко!». Слов нет — одни маты!».

Разведывательные мероприятия по плану на всем маршруте должны обеспечить охотники Васильева. Договоренность об этом с нижегородскими драгунами имеется. Один десяток — здесь, возле Пятигорска, с зоной ответственности, опять же, до Моздока; второй десяток — от Моздока и до Владикавказа. По необходимости — и дальше на юг. Второй участок куда опаснее, хоть и короче.

И снова — здорово! Макар-десятник остается здесь, а вот дальше будет действовать десяток, которого подпоручик не знал. Остается надеяться, что те охотники не хуже уже давно знакомых и многократно проверенных.

«Вот до чего же я терпеть не могу того, чего не знаю или знаю плохо! Казаки какие-то незнакомые; охотники — то же самое!».

Веселовский сомнения Плещеева не поддержал:

— Юрий Александрович! Все указанные мероприятия будут исполняться с началом весны. Сейчас разъезды командующего минимальны: погоды вновь не располагают. Но вы до весны сможете проехать по маршруту до Владикавказа, познакомиться с охотниками, да и с казаками тоже.

— С охотниками-то — ладно! Но вот казаки, те, что стоят сейчас во Владикавказе — они разве весной не сменятся? — хмурился подпоручик.

Оказалось — да, сменяться. Но что с того? Одни сменятся, другие прибудут.

Однако подпоручик желал бы завести личные знакомства, «тык-скыть» — «обнюхаться» с их командиром, «навести мосты», наладить личные контакты. Но видно — не судьба!

— А вот по маршруту — да, вы, голубчик, проедьтесь. Это даже хорошо! Посмотрите, как выполняются распоряжения командующего о проведении просек, ремонту и возведению мостов, обустройству бродов, — кивал Веселовский, — Опять же проверите состояние постов и блокгаузов, оцените готовность к обороне крепостиц.

Капитан Васильев при обсуждении больше молчал, но пояснения, при необходимости давал краткие, емкие. Расстановку сил и средств довел буквально в двух словах. И все время совещания Плещеев чувствовал на себе его какой-то оценивающий, изучающий взгляд. Так хозяйка на базаре приценивается: брать эту куру на бульон, или же — ну ее, поищем другую? Было оттого подпоручику как-то неуютно, что и добавляло сомнений и некоей доли раздражительности при обсуждении того, что предстоит сделать.

Веселовский это заметил, и по окончании разговора с улыбкой подколол гусара:

— Что-то вы сами на себя, подпоручик, непохожи: мнительным каким-то представляетесь; недовольным, капризничающим. Не иначе как засиделись, Юрий Александрович? Засиделись, засиделись — это чувствуется! В горы пора, не так ли? Эх, молодость, молодость… Все вам неймется, все на подвиги тянет!

— Как сказал Александр Сергеевич Пушкин, — немного позируя, вспомнил Плещеев:

Ничего умнее Плещеев сейчас не придумал, и это его опять же раздражало: сам себе представлялся этаким неумным фатом, который больше на словах — «бла-бла-бла», а вот дойдет до дела… Нет, Юрий не думал сплоховать, доведись дойти до дела, но…

«Ну нет у меня настроения отчего-то! Нету его! И причин понять не могу! Хандрю, однако! Напиться сегодня, что ли? С Амалией. Уверен — она поддержит. Напиться и бросится в пучину греха безудержного разврата. А что? Это по-нашему!».

Веселовский засмеялся и пояснил Васильеву:

— Подпоручик у нас и сам пиит изрядный! Да вы наверняка уже слышали его песни. Хороши же ведь, не так ли?

Васильев опять странновато посмотрел на Юрия и пояснил, что он как-то по песням — не очень. Посетовал при этом, что до Владикавказа все новости добираются не враз, да и в самой крепости он бывает нечасто — хлопот по команде в достатке!

По результатам совещания, если кратко, были приняты следующие решения: Плещееву — прокатиться по указанным дорогам, посмотреть, что к чему; капитану Васильеву — на весну готовить два десятка охотников. Взаимодействие же с казаками и решение вопроса о выделении двух групп конвойных осталось за самим Веселовским.

«Как приятственно вот так лежать: головой на голой попе Амалии. Попа эта широкая, большая, теплая…».

Особенно приятно так лежать после продолжительного марафона сексуальных безумств и половых излишеств. Женщина тоже лежала, не отдышавшись пока от буйства чувств.

— Юра… — глухо подала голос уткнувшаяся в подушку подруга.

— М-м-м? — подпоручику было откровенно лениво даже разговаривать.

— Юр… А что во мне тебе больше всего нравится? — выдала женщина.

«Х-м-м… Однако! Ну и вопрос! Ей просто интересно, или вопрос с подковыркой?».

Но и думать Плещееву было лениво, поэтому он попросту приподнял руку и слегка пошлепал ладонью по тому месту, на котором лежал:

— Вот что в тебе мне больше всего нравится…

Амалия приглушенно фыркнула и, приподняв голову, с наигранной обидой переспросила:

— То есть, тебе во мне больше всего нравится задница?

— Вот не начинай, мон шер! Не начинай этих провокаций! — усмехнулся гусар, — Мне в тебе вообще все нравится. Но ты же спросила — больше всего, не так ли? Вот я и ответил…

— Ах так, да?! Тогда… Тогда знаешь, что мне в тебе больше всего нравится? — она опустила голову на согнутую в локте руку, демонстративно мстительно прищурилась и ткнула пальцем ему в бок, — Мне в тебе больше всего нравится…

«Прямо мхатовская пауза!».

Подпоручик приподнял голову и посмотрел в сторону своих… ног.

Женщина засмеялась:

— Нет. Он мне нравится, конечно, тоже. Но больше всего мне нравится твой язычок. Такой умелый и бесстыжий!

«Ну как же! Двадцать видов сварных швов. Рекомендации из интернета не врут!».

— А я уже думал, ты про мой язык… Ну, в плане песен, шуток, общения, — усмехнулся Юрий.

— Это — да. Но это слышат и могут оценить многие, а вот другие его способности…

Подпоручик потянулся и с зевком спросил:

— Ну что, красивая… Чем займемся? Продолжим наши экзерциции или сменим вид деятельности?

— А что ты предлагаешь? — откликнулась Амалия.

— Может… Может быть — конная прогулка?

— Х-м-м… А я и не против! — подруга тоже потянулась, как большая и сильная кошка, поглядывая при этом через пушистые ресницы на Плещеева: «Оценил ли?».

Гусар демонстративно облизнулся, но скомандовал:

— Подъем! Полчаса на водные процедуры и выдвигаемся.

Конечно, не через полчаса, а через полтора, но на прогулку они все же выехали.

Плещеев покачивался в седле рядом с подругой. Рядом, но и чуток позади — приятно было смотреть на ее… к-х-м-м… «корму». Женщина все же воплотила его предложение в реальную вещь — то есть, пошила себе так называемую «юбку-брюки». И пусть ткань была довольно плотной и в многочисленных складках, то есть ноги, как тот нейлон, не обтягивала, но габариты ягодиц Амалии проступали отчетливо. Ее посадка верхом была явно внове для большинства встречавшихся людей, женщину оглядывали с удивлением, а дамы — с явным интересом, но и некоторым осуждением.

«А чего с осуждением? Норм приличия не нарушает — из-под брючин выглядывают только кончики ботинок. Чего еще-то? Ханжество! Ханжество — одна из самых отвратительных черт общества. Да, глупость и ханжество. А еще — упрямство. Определенно!».

Они мило беседовали с Лазаревой. Точнее, она больше рассказывала о всяком-разном, а подпоручик с удовольствием и легкой улыбкой поглядывал на всадницу. Нравилась ли она ему? Безусловно! Нет, о каких-либо сильных чувствах речи не шло, но ему с ней было комфортно.

Первая волна страсти все-таки схлынула, безумства первых ночей отошли в прошлое, но женщина по-прежнему была заводная на его ласки. Заводная, отзывчивая и очень умелая!

«Так что — продлим наше общение, пока ей самой не надоест или же пока ее не призовет домой семейный долг!».

Кроме общения — во всех смыслах этого слова — Лазарева привлекала его и своим отношением к нему же. Прежние подружки ограничивались именно адюльтером, а вот некоего человеческого общения почему-то недоставало. Это Юрий с некоторым удивлением почувствовал именно в общении с Амалией. Ее живо интересовало даже простое житье-бытье гусара и про себя она рассказывала пусть и не все, но многое.

Вот и сейчас женщина горячо заинтересовалась его строящимся домом и предложила «проинспектировать» объект.

«Еще и хозяйственная!».

Дом уже был возведен полностью, и внутри шли отделочные работы. Вокруг «объекта» был наведен порядок, но к садовым работам, по понятным причинам еще не приступали — и не сезон, и работ впереди еще много. Внутри дома пахло деревом, свежей побелкой, лаками и красками.

Амалия с интересом прошлась по комнатам, засыпала вопросами пожилого немца-бригадира: самого «архитектора Мендисабаля» на объекте не было.

— Ага… А тут, как я понимаю, у тебя будет кабинет и дальше — спальня. А что, мило. Очень даже недурственно! Помещения, конечно, небольшие, но для холостяка — вполне.

«Ну да, примерно двести «квадратов» дом — для нее небольшой. Видимо, в Ставрополе у супругов все-таки побольше. Надо было подаваться в интенданты!».

Подпоручик, подав женщине руку, помог ей вернуться на первый этаж.

— Так-так-так… Понятно! Здесь, полагаю, будет гостиная, а здесь столовая. Кухня… Х-м-м… А неплохо! — потом Амалия промаршировала дальше по коридору, — А здесь… Да, комнаты для прислуги. Ну, можно было бы и поменьше сделать.

Когда они вышли из дома и прошлись по участку, Лазарева спросила:

— А места у тебя здесь много. Это хорошо! Вот здесь, полагаю, ты разместишь конюшню и каретный сарай. В другом углу, поближе к дому, вполне может поместиться и флигель для гостей. А еще — цветник и небольшой сад. Да, что думаешь делать с мебелью?

Плещеев некуртуазно почесал затылок и пробормотал:

— Да не думал еще… В конце концов, закажу все здесь. Вон — немцы, говорят, добротную мебель мастерят.

Женщина в задумчивости покатала кончиком ботика камешек:

— Вряд ли они могут что-то изящное.

— Амели… Тут, честно сказать, вопрос еще и в том, что я не уверен, потяну ли финансово сразу все! — признался Юрий.

Подруга взяла подпоручика под локоть и, прогуливаясь, направилась к лошадям.

— Я вот что подумала… По поводу денег если… Я могу поговорить с тем же Оганесяном, и он ссудит тебе тысячи три…

Видя сомнения на лице Плещеева, она объяснила:

— Это будет без какой-либо лихвы. Отдавать будешь в рассрочку, скажем — года на три.

Плещееву вовсе не улыбалось влезать в долги к кому бы то ни было, и уж тем более — к купцу Оганесяну, о чем он и не преминул заявить.

— Ну и зря! Вполне себе обычное дело, если под знакомство! — усмехнулась Амалия, — К тому же… К тому же ты мог бы часть долга вернуть своими услугами…

— Это какими же? — хмыкнул Юрий.

— Ну как — какими? Понятно же, что услугами целителя. И сам Оганесян был бы не против, да и родных у него полно! — засмеялась Амалия.

«Угу… этак заделаюсь известным магом-целителем, уйду в отставку. Да еще и армяне эти! Как бы они ни захомутали так, что еще и сам им должен останешься!».

Плещеев уже был в курсе сложных отношений, сложившихся между местными русскими, да и горцами — так же… Это — с одной стороны! А с другой… С другой была широкая армянская диаспора. Нет, не все армяне были купцами, далеко не все. Большинство все же были обычными крестьянами, ремесленниками, мелкими торговцами. Но, как часто бывает, мнение о народе в целом формируется по наиболее активной ее части. А кто из армян здесь был более активен, чем купцы? Армянские дворяне? Кстати, не такие уж частые! Это все больше у грузин: что не сакля, так там непременно «кыняз» проживает! А армяне все больше народ торговый. И вот эти армянские купцы…

«Да уж! Если даже Тифлис — будущая столица Грузии — в настоящее время по большей части — город армянский. Князья-грузины и простые крестьяне — те все больше в сельской местности обитают, изредка выбираясь в Тифлис по делам. Да и в реальности, если брать — по истории России и всех прилегающих территорий… Кто в Крыму промышлял скупкой и перепродажей рабов-славян? Генуэзцы, жиды и… Пампа-па-пам! Армяне! Генуэзцев-то потом общими усилиями «наладили» с полуострова. А вот евреи и армяне продолжали сей бизнес вплоть до завоевания Крыма Россией. Да и в самой Турции — армяне были очень весомой и богатой прослойкой. Городские армяне, конечно же. И даже в чиновничьей братии Блистательной Порты их было очень много. Даже до самого верха иерархии, бывало, забирались! Погромы, конечно, случались, не без того. Это когда у городской турецкой голытьбы Истамбула терпение заканчивалось! Но, опять же, кого били в первую очередь? Богатых армян? Да прямо там! Били тех, до кого дотянуться было проще. А до остальных? Ага, там попробуй — дотянись. Руки коротки! И в двадцатом веке «геноцидили» вовсе не богатых купцов Стамбула, а армянское население восточной сельской провинции Порты. Крестьян, ремесленников и мелких торговцев, опять же! Так что, хитрожопость у богатых армян — она в крови, генами передается. Влазить к таким в долги? Данунах!».

Но обижать женщину все-таки не хотелось, а потому он постарался ответить более «обтекаемо»:

— Амели… Ты все-таки слишком многого от меня ожидаешь. Я же не воскрешаю мертвых и отсутствующие руки-ноги тоже не верну. И даже серьезную болезнь вряд ли смогу побороть! Вылечить мелкие хвори, чуть поправить здоровье… И много ли за такое заплатят? Нет? А сшибать копейки… Не, так я могу в кабале у того же Оганесяна оказаться.

Женщина засмеялась:

— Да прямо там — в кабале! Поправишь здоровье нескольким людям… Или тебе пару-тройку сотен лишними будут? Опять же… Ты же такие амулеты, как мне сделал, уже делал оганесяновским девкам в бане. А он решил повысить уровень заведения. Для богатых клиентов и девки нужны помоложе и покрасивее, и об их здоровье нужно заботиться! Скажем… По пятидесяти рублей за амулет?

«Нет, все-таки это у них в крови!».

— Знаешь, мон шер… Давай я подумаю! Не хочу связываться с долгами. Пока немного денег есть. В крайнем случае отпишу батюшке, попрошу у него помощи. Думаю, в такой сумме-то он мне не откажет.

Однако все разрешилось как никогда хорошо: капитан Грымов вновь привез «привет» от купца. «Цельных» восемьсот рублей! Как сказали бы в реальности: произошел взрывной рост продаж. Веществом для взрыва послужили как-то уже и позабытые Плещеевым канцелярские принадлежности — скрепки, кнопки и папки-скоросшиватели. Со слов Грымова, купец жаловался, что никак не мог предположить, что так хорошо пойдут именно эти товары. Сначала их с настороженностью брали некоторые казенные присутствия, потом — немногочисленные учебные заведения. А потом… Потом — как прорвало! И другие купчишки подсуетились: подались вереницей к Никите Саввичу с предложениями об оптовых поставках для продаж в близлежащих городах и даже — далее. И теперь купец был в некоторой растерянности: требовалось срочно расширять производство, но, как обычно, и с финансами негусто, и с производственными площадями — так себе!

— Никита Саввич что просил у вас, подпоручик, уточнить… Не согласитесь ли вы несколько повременить с выплатами, чтобы он эти деньги смог в производство вложить? Потом обещает возместить все сторицей. Даже с увеличением процента отчислений! — выжидающе уставился на Юрия Грымов.

Плещееву пришлось призадуматься: оно-то вроде как и логично — вложить свои деньги в расширение бизнеса, чтобы потом получать больше. Но вот эмоции несколько охлаждали желание следовать логике. Негативные эмоции, честно сказать. Никак не мог Юрий отделаться от раздражения по отношению к купцу — Варю увез, да и вел себя в последнюю их встречу как-то… С неким превосходством вел себя купчина: дескать, я в своем праве, и вот посмотрим, чем ты сможешь на такое ответить! Так что…

— Вы знаете, Василий Степанович, наверное, я откажусь от этого. Я, если вы не знаете, дом ведь принялся строить. А это дело такое — деньги улетают, как песок сквозь пальцы! Мне сейчас каждый рубль в строку идет. Ой, как нужен! А купец… Пусть изыскивает другие источники финансирования. Да и наши с вами деньги — совершенно не тот объем, который нужен для расширения дела. Вон… Пусть общество организует, да других купцов привлечет со средствами. Да, будет не единоличным хозяином, но зато можно сразу и многое сделать.

Грымов тоже призадумался.

— К тому же, Василий Степанович… Я поначалу как-то не хотел говорить, но… Не понравился мне наш купец в последнюю встречу. Вел себя эдак… Типа я — себе на уме, а вы, ваш-бродь, будьте довольны тем, что дают. Нам бы с вами как-то наладить хоть какую-то проверку отчислений. Руку на отсечение не дам, но вполне возможно, что дурит нас с вами Растеряев. Меньше выплачивает! Вы, господин капитан, артиллерист, а потому человек умный, с математикой знакомы не понаслышке. Это я из кавалерии, с меня какой прок в этом!

Капитан, поначалу попытавшийся усомниться в возможности обмана со стороны купца, вновь задумался.

— К тому же… Вы же, Василий Степанович, и сами планируете свою мастерскую расширять, не так ли? Как мне видится, разумнее все же имеющиеся деньги в свое дело вкладывать, чем поддерживать Растеряева. Свое-то — оно завсегда своим останется, а там, у купца — еще бог его знает, как дальше все пойдет. А ну как разбогатеет купчина? А чем человек богаче, тем он жаднее становится. Найдет причину, да и прекратит выплаты. С деньгами-то — можно разных юристов-крючкотворов найти, а те уж — найдут к чему прицепиться…