На выходе неожиданно замешкались. В темноте было видно плохо, но до Плещеева, стоявшего вместе с Нелюбиным на спуске с холма, доносился злой громкий шепот Грымова, кому-то что-то выговаривающий. Также чуть слышно было, как кто-то оправдывался. Но то — такое, в России-матушке, да чтобы без задержек, и чтобы все по плану? Да-да, конечно, но верится с трудом!

— Так точно эти наблюдатели ушли? — в который раз переспросил Юрий Макара.

— Да что вы, ваш-бродь? Мы же их чуть не под ручки почти до самого аула проводили! Еще только солнышко горки коснулось — а они уже засобирались.

— Ну… Ну а может, у них на ночь кто на смену заступает? — продолжал сомневаться подпоручик.

— Ну что вы… Там ребята мои сидят, уже бы знак о том подали, или гонца бы послали. А ежели — нет, то, значит, и волноваться не о чем. Все тихо, ваш-бродь!

— Да что у вас там! — чуть громче обратился Юрий к Грымову.

— Все, все… Уже идем! — покатились мелкие камешки из-под ног, и к ним спустился Грымов, — Фельдфебель, скотина, мешки под бочонки с порохом выдал из гнилой мешковины. Когда складывали в них порох — вроде все нормально было, а стоило только чуть тряхнуть — расползаться стали. Ну, собака, вернемся — я ему устрою! Я ему покажу кузькину мать!

«И это — узнаваемо! Российская армия — чтим традиции во все времена, мля!».

Нелюбин скомандовал:

— Так! Бойко — вперед. Только не торопимся, идем быстро, но аккуратно. Не забываем, что не родным десятком работаем, что артиллеристы позади. А они впотьмах ходить не приучены! Смотри под ноги, выбирай, куда идти. Дистанция пять метров…

Так и пошли: впереди двое охотников, потом — Нелюбин, за ним сам Плещеев. За подпоручиком потянулись и артиллеристы во главе с Грымовым. Юрий подумал и перехватил у одного из грымовских катушку с кабелем — тем мешки с пороховыми бочонками на горбу переть. А кроме того — лопаты, заступы и прочее саперное имущество. Грымов же нес подрывную машинку, которая тоже — ни хрена нелегкая в деревянной укупорке. Не доверил, то есть капитан никому такой сложный и хрупкий «струмент».

Шли небыстро. Можно сказать — шли прогулочным шагом. Это если бы — днем. А так позади постоянно спотыкались, бубнили и чертыхались. Плещеев даже с удовольствием отметил, что сам-то… Х-м-м… Идет пусть и не быстро, но вполне уверенно!

«Да и не так уж и темно, если разобраться! И если идти аккуратно — то и вполне!».

Но охотнички с Нелюбиным вообще казалось, что скользят беззвучно темными тенями чуть впереди. Долго ли, коротко ли… Хотя все-таки — долго! И самому Плещееву показалось, что бредут они уже довольно долго. Но все же впереди темнотой сгустилась почти неразличимая сейчас гора. Нелюбин остановился и подождал Юрия:

— Постоим пока, подождем. Сейчас ребятки вперед пробегутся, со своими обнюхаются да проведут нас куда надо…

Потом пришлось, продираясь через кусты, подниматься вверх по склону.

— Макар! Не наследим мы тут, а? А то ломимся, как лоси во время гона! — спросил подпоручик, переводя дыхание на одной из коротких остановок.

Почти невидимый в темноте Нелюбин цыкнул ртом, помолчал:

— Вестимо — наследим. Но то ничего, я своих на рассвете прогоню по этой стороне. Посмотрят все, да поправят, ежели надо.

Вывалившись всем гамузом на «балкончик», они передохнули минут пяток, перевели дух.

— Так… Нелюбин! Пошли, покажешь, где тут следы от пушек были! — скомандовал Грымов, — Унтер! Колышки где? Готовы? Я буду говорить, а вы вбивать, куда скажу. Пошли, нет времени рассиживаться…

Разметив места закладки мин, артиллеристы принялись долбить шурфы под них.

— Василий Степанович! На какую глубину вы их собрались ставить? — поинтересовался Плещеев.

— Неглубоко. Дюймов на двадцать, не более! — Грымов отвлекся, — Канавки сразу же намечайте! Объяснял же…

Капитан направился к своим, а Нелюбин пошел показывать Юрию место «засидки».

— Вот, видите, ваш-бродь? Вот тропка по склону дальше… А вот эти кусты.

Подпоручик, надо признать, ни хрена не видел. Кусты ниже по склону казались монолитной темной стеной. Тогда он присел на корточки.

«Ага. Вот тут вроде бы!».

Макар провел его вокруг:

— Здесь заходить лучше будет. Точнее — заползать!

Пользуясь случаем, они присели с охотником на камень и покурили.

— Ты это, Макар… Потом, когда закончат артиллеристы, надо будет сверху все осмотреть, чтобы даже следочков не осталось! — напомнил гусар.

— Ну-у-у… Чтобы вообще ни следочка — то вряд ли. Сами понимаете, ваш-бродь, после стольких работ, да чтобы ни следочка?! Но — проверим, да. Что сможем — то сделаем. Тут, Юрий Александрович, больше надежда, что самоуверенные они до страсти, татары эти. Привычно им уже — пакости эти устраивать. Думаю, проверят все так — абы как, мельком, да и успокоятся!

Немного помолчали.

— А вы, ваш-бродь, не боитесь ли — вот так близко от мин этих… Рванет-то — ого-го!

Плещеев пожал плечами, хоть и не был уверен, что Нелюбин увидит его жест:

— А что делать? Одного Грымова я тут не брошу. А ну как что? Вдвоем-то — оно всяко веселее. И это еще… Макар! Сколько нам тут сидеть — непонятно. То ли они уже этим днем прикатят, то ли завтра. Смотри, чтобы твои головорезы не расслабились слишком-то. После подрыва же нужно будет и остальных прибрать. Тех, которые целыми останутся! Я сейчас про охранение говорю…

— Не расслабятся! — тихо засмеялся охотник, — Нам привычно. Бывало, и по трое суток приходилось выжидать.

Потом они вернулись на площадку, и Юрий, поглядев на взмокших артиллеристов, перехватил у одного из них кайло:

— Поди-ка, передохни!

— Да как жа… ваш-бродь? — опешил солдат.

— Сказал — иди передохни! Потом кого из своих подменишь…

Проваландались они, как определил Грымов, почти до рассвета. Мало было выкопать пять шурфов, так ведь и разместить бочонки в них правильно, забутить шурфы собранными тут же небольшими камнями; провести канавки для кабеля, аккуратно проложить его, засыпать. А потом все это разровнять, присыпать землей, а где и чуток утрамбовать, пусть и руками, ладошками. Взмокли все, умаялись. Грязные, что те свиньи!

— Ну вот, Василий Степанович… А представьте, если бы вы остались в своем мундире? — с усмешкой напомнил Грымову о его упрямстве Юрий.

Капитан выдохнул:

— Да-а-а… Мундир бы — только в огород, на чучело!

Потом они еще занимались оборудованием окопа.

— Ну вот, хоть так-то… — осмотрелся в предутреннем сумраке Нелюбин, — Все вам тут сидеть не так тоскливо будет! Сейчас еще мои хлопцы вам маскировочку со стороны наведут, ну и… С богом!

Сидеть было тягостно и муторно. Эта нора, которую соорудили наспех, только поначалу казалась вполне достаточной по размерам, но постепенно стало понятно, что двум немаленьким мужчинам в ней — крайне тесно. Толком не разогнуться, ни ног не вытянуть!

Грымов, воспользовавшись тем, что совсем рассвело, осмотрелся. С их места балкона видно не было: тот был выше на несколько метров, да еще и кусты были густы. И пусть листьев на них почти не оставалось, но переплетение веток не давало ничего разглядеть даже в двух метрах.

— Да, как позиция, место это — совсем никудышнее! — шепнул Грымов, — Тут к нам на метр подойдут, а мы и видеть ничего не будем!

— Ну так… И нас тоже не увидят! — пожал плечами Плещеев.

Капитан молча вздохнул.

— Тут меня другое беспокоит, — хмыкнул Юрий, — Нам отсюда ничего не видно и не понятно — когда подрывать мины!

Грымов покосился на него с удивлением:

— Вот уж за что я не беспокоюсь совершенно! Когда татары появятся, мы их точно услышим. И уж тем более услышим, когда они из пушек палить начнут!

— Х-м-м… Это — да! Тут я что-то не подумал! — тихо засмеялся гусар.

Еще посидели. Потом Грымов вдруг заерзал: сначала еле заметно, но потом — сильнее.

— Что случилось, Василий Степанович?

— Ц-ц-ц… Да вот же… — с досадой прошипел артиллерист, — До ветру приспичило… Хоть шнурком перевязывай!

Подпоручик почесал лоб:

«Да, это проблема! Не в штаны же прудить, в самом деле!».

— А вы чуть ниже по промоине опуститесь, да и… Это самое!

— Неловко как-то, Юрий Александрович! — засмущался капитан.

— Неловко, Василий Степанович, это на потолке спать, потому как одеяло сваливается. А тут у нас дам нет, так что все понятно. Давайте, не стесняйтесь излишне…

Грымов завозился и кое-как смог спуститься на полтора метра ниже. Зажурчало.

— Фух! Вот же некстати как, а? — капитан вернулся на свое место.

Они затихли, когда сверху послышались еле различимые шаги. Потом раздался шепот:

— Ваши благородия! Это мы, с десятка Нелюбина. Сейчас пройдемся, посмотрим, чтобы все в порядке было…

Потом Плещеев задумался:

«Да сиди — не сиди… Эх… Ну и работенка в этот раз подвалила!».

Разместив вокруг себя — чтобы удобнее было — карабин, пистолет, поправив на бедре привычный уже тесак, поудобнее устроившись, Плещеев предложил:

— Вот что, Василий Степанович… Давайте-ка по очереди покемарим. По часу-полтора. Сначала я, потом и вы…

Грымов покосился удивленно:

— А что — вы сможете сейчас уснуть?

— Нет, а что лучше вот так сидеть и нервы себе жечь? Нет уж… Лучше я подремлю.

Проснулся Юрий от духоты, охватившей его липкой истомой. Чувствовал он себя не очень: ноги затекли до полного онемения; плечо ныло; а в бок упирался какой-то сволочной корень. Протерев лицо, он посмотрел на напарника. Грымов покосился на него осоловелым взглядом.

— Ну что тут у нас, Василий Степанович? Никого не было?

— Неслышно. Наверное, сегодня уже не придут…

Плещеев извернулся и достал из кармашка штанов часы:

— Ох, ты… Уже три часа пополудни! Вот это я подремал! А вы что же меня не разбудили?

Грымов покачал головой:

— А зачем? А вот вы и спать, батенька! В любом положении можете, выходит…

— Ну-у-у… Спать — это же не работать. Отчего же нет? Что в округе делается?

— На холме Глущенко развел бурную деятельность. Даже отсюда слышно! — засмеялся капитан.

— И впрямь! — со стороны холма слышали какие-то стуки, бряки и прочие звуки.

— Ладно… Давайте-ка местами поменяемся, и вы тоже поспите немного. А то завтра вообще свалитесь! Давайте-давайте! И не спорьте. У меня здесь место поудобнее…

Дождавшись, пока Грымов, повозившись на бурке гусара, затих, Юрий потихоньку размял себе ноги, плечи и предплечья, покрутил головой. Стало чуть лучше, но до вечера было еще далеко.

Они сидели на холме под навесом, и с удовольствием пили горячий крепкий чай. Это сидение в окопе для обоих офицеров стало нелегким испытанием. Плещееву казалось, что усталость в мышцах была куда сильнее, чем если бы он весь день таскал тяжести. Грымов тоже был хмур и зол:

— Если завтра эти сволочи не приедут, вернусь в Пятигорск, возьму свою батарею и разнесу этот гадкий аул в пыль!

— Нельзя, господин капитан! — засмеялся Глущенко, — Этот аул числится у нас замиренным, то есть ваши действия будут истолкованы, как воинское преступление.

— Да приедут они, точно приедут! — усмехнулся Нелюбин, — Не зря же этот сопляк в аул бегал и того бородача привел, посмотреть на грандиозное строительство, что здесь развернулось. Так что завтра стоит их ждать в гости!

— А мне вот интересно — а где они эти пушки прячут? — вмешался в разговор Плещеев.

Присутствующие засмеялись.

— Да где угодно, подпоручик! — отмахнулся Грымов, — Затащили в какую-нибудь овчарню, закидали сеном и все! Не будете же вы все постройки здесь проверять. Да и силы какие для этого нужны? Они же, замиренные эти, просто так на ваши действия смотреть не будут, непременно в драку полезут.

— Ладно. Сейчас поспать часика три-четыре, а под утро снова в наш, господин капитан, окоп! — кивнул Юрий.

В этот раз процессия была куда меньше: только охотники и Грымов с Плещеевым. Да и имущества на этот раз не было, потому дошли быстро и уже привычно заняли свои места. Юрий чуть повозился, устраиваясь поудобнее, и через некоторое время засопел, задремав.

Проснулся он от легкого толчка. Грымов, приставив палец к губам, дал понять, что шуметь сейчас не стоит. Подпоручик прислушался:

«Вроде бы прошел кто-то недалеко? Или почудилось?».

Нет, не почудилось! Потому как явственно донесся негромкий голос. Говорили двое татар. Потом снова послышались легкие шаги, и снова все стихло. Но через некоторое время наверху, на площадке загомонили, фыркали лошади, чем-то брякали.

— Ну вот, наконец-то! — с облегченной улыбкой Грымов подмигнул Юрию и шепнул, — Не зря все затеяли!

— Ну и… Когда? — спросил подпоручик.

— Не будем торопиться! Пусть расставятся как положено, сволочи. А вот когда пальнут, тогда и мы им… Устроим армагеддон.

Татары никуда не спешили, видимо, полностью уверовав в свою безнаказанность. Прошло еще немало времени, когда донеслась отрывистая команда. Оглушительно, как будто над самым ухом, рявкнула пушка.

«Ишь ты как! Аж в ухе зазвенело. Как эти артиллеристы постоянно с этих пушек палят? Ведь так и оглохнуть можно — очень просто!».

Грымов откинул с «адской машинки» укрывающий ее брезент, не торопясь, проверил провода, покосился на Юрия и посоветовал:

— Вы, Юрий Александрович, рот держите открытым — не так оглушит!

Потом капитан резко закрутил ручку и рывком перевел какой-то рычажок. Плещеев зажмурился, вжавшись в землю, и открыл рот. Как будто неведомый великан протяжно вздохнул:

— А-а-а-х-х!

Этим самым «а-ахом» плотно забило уши, а потому и последующий «ба-ба-бах!» уже выглядел не таким уж эпичным. Плещеева чуть приподняло над промоиной, а потом очень ощутимо приложило о землю. Так ощутимо, что какая-то дрожь в теле образовалась и первые мгновения уходить не желала.

«Как будто током долбануло! От ушей и до кончика хвоста! И онемение какое-то по всему телу!».

Юрий приоткрыл глаза и приподнял голову. Вокруг не было видно ничего — пыль кругом, а сверху начали валиться какие-то камни и камешки, потом совсем рядом в кусты приземлилось что-то весомое.

Сквозь вату в ушах подпоручик вроде бы услышал «стук», потом еще — «тук-тук-тук».

«Стреляют, что ли?».

Все еще подрагивающей рукой он подтянул поближе карабин и рукавом черкески стер с него землю и мусор. В правом ухе вдруг щелкнуло, и появился звук, пока еще «моно» — второе ухо отходить не торопилось.

— Бах! Бах! Бабах! — перекатывалось где-то справа и выше.

«Помочь или… не помочь? Сейчас вот так вылезешь, и свои же пулю в лоб влепят, за чужого приняв! Не… Нужно еще чуть выждать!».

Но перестрелка быстро стихла. Раздались еще пара выстрелов и — все.

— Господин капитан! Юрий Александрович! — позвал их сверху голос Нелюбина, — Все уже. Можете выползать…

На склоне все еще висела пыль, правда, ее довольно споро выдувал ветерок, тянувший от подножия.

Макар засмеялся:

— А я уж, честно говоря, думал, что меня вовсе с горы сдует. Страх же божий! Как будто вдруг вся земля дыбом встала.

— Все целы? — поинтересовался Плещеев.

Нелюбин махнул рукой:

— Да все, все. Василию по горбушке какой-то палкой прилетело, но то так — только синяком отделался. Пойдемте, посмотрите, господин капитан, что вы там натворили…

«М-да… уж… «Смешались в кучу кони, люди…». Хорошо, что коней здесь не было. Видно, горцы их уводили с поляны, чтобы стрельбой орудий не пугать. А так — да, картина, как говорится — маслом. Только очень уж неприглядная!».

Сейчас было не понять — сколько горцев тут было, при орудиях. Чуть не наступив на что-то весьма… противное, но не опознаваемое, Плещеев далее на позицию не пошел, ограничился осмотром со стороны.

— Макар! А сколько их тут всего было, не посчитали? — спросил он Нелюбина.

— Как не посчитали? Конечно — посчитали. Здесь, возле орудий было двенадцать человек. И вот там еще стояли четверо, видно — какие-то главари ихние, — унтер показал на край поляны, — Вон они… отдельными частями присутствуют.

Нелюбин засмеялся.

— Ты чего, Макар? — не понял Юрий.

— Да ловко-то как вышло, а? То бегай по горам, отлавливай их: там пяток, тут парочку. А здесь — бах! И больше двух десятков к их аллаху спровадили! Чем плохо, а? Одно плохо…

Макар притворно вздохнул:

— Тушки их в аул не продать. Тут в деньгах мы с вами потеряли, ваш-бродь…

Кроме утраты товарного вида «тушек», охотников привело в уныние и то, что трофеев в хорошем состоянии было немного — только на тех горцах, что оставались в охранении. А там, со слов тех же охотников выходило, были не самые «жирные» татары. Все начальство абреческое глазело на работу артиллеристов, наслаждаясь видом безнаказанно избиваемых гяуров. Здесь же и полегло, начальство это.

Но что-то все-таки охотнички прибрали, ибо спустя какое-то время повеселели. Да и коней удалось собрать пусть и не всех — многие просто разбежались по округе после «тарарама» — но все же полтора десятка коняшек в трофейную кассу влилось.

Солдаты Глущенко, весьма обрадованные окончанием обстрелов, спешно помогли охотникам прибраться на «балконе». Правда, плевались и крестились, косясь на рядок тел, разного вида и сохрана, что выложили «нелюбинские» для передачи представителям «замиренного» аула.

Эти самые аксакалы появились возле заставы часа через три. Видимо, осознание и понимание случившегося дошло до них не сразу. Плещеев не стал принимать участия в «праздничных мероприятиях», отстоялся чуть в стороне, метрах в пяти. Только…

«И чего это на меня этот «штымп» пялится? Так и хочется спросить, как Жорж Милославский Буншу: дескать, цветов на мне нет, что вы, милейший, глаз зазря мозолите? И морда его мне незнакома. Вроде бы… Хотя… Может, и видел где, но ведь я же не местный, мне все эти горцы на одно лицо!».

На всякий случай ненароком Юрий осмотрел себя: да нет, ничего выдающегося на нем нет. Черкеска — простая, изрядно вымазанная глиной и прочим мусором. Шашка и кинжал — тоже из числа хороших, но рядовых. Казачок и казачок, по виду если.

«Да ну его на хрен, горца этого! Плюнут и растереть!».

Пришлось еще выслушивать обиды своих нукеров, которых не взяли в дело. И если Влас был сдержан, то вот пацан горел лютой обидой, не понимая, что места ему в этом деле вовсе не было: Нелюбин чужих с собой брать отказался, а в той промоине, в том мелком окопчике им с Грымовым и вдвоем места было — в обрез!

На следующее утро они погоняли коней в Воздвиженскую. Ночь, надо признать, прошла беспокойно: Глущенко, ожидая «ответки», усилил посты, и поспать удалось далеко не всласть. Но все обошлось! Если и ждать теперь пакостей от «мирных горцев», то это уже — без них!

И если бы еще не Грымов: капитан все-таки озаботился и прихватил с собой изрядно побитые останки пушек — трофей, однако! Если бы не капитан со своими трофеями, которые сгрузили в телеги, то вполне можно было не только доехать до крепости, но и попробовать к вечеру быть в Грозной. А теперь — тащись вот так, со скоростью самой хреновой клячи.

Но — худо-бедно и без приключений они добрались до Моздока, а там и до Пятигорска — рукой подать. Улучив момент, Нелюбин сунул Плещееву сверток с ассигнациями:

— Это за выкуп горцев, Юрий Александрович. Коней мы будем в Пятигорске продавать, потому — попозже отдам. А вот это — господина капитана доля. Вы уж ему сами передайте, а то я и не знаю, как он к такому отнесется…

Юрий кивнул, понимая, что некоторые аспекты войны на Кавказе русское офицерство либо не принимало вовсе, либо смотрело косо.

«Чистоплюи, ити их мам!».

— А почему коней в Пятигорске? А чего не в Грозной или в Моздоке? — поинтересовался подпоручик.

Нелюбин пожал плечами:

— Так то же понятно, ваш-бродь… В Пятигорске публика куда богаче, и желающих хорошего коня купить куда больше. Там даже эти колонии — немцы да италийцы — очень небедно живут.

Как и полагал Макар, капитан неоднозначно воспринял деньги за выкупленных горцами убитых. Артиллерист морщился и хмурился.

— Василий Степанович! Бросьте уж вы все эти мерехлюндии. Или вам неизвестно, что наши постоянно своих выкупают? — хмыкнул Плещеев.

— Горцы те — дикари, и не хотелось бы уподобляться им…

— Вот еще! Причем здесь уподобляться? Купите своим девушкам что-нибудь. Жене — что-нибудь красивое, дочкам — что-то вкусное и сладкое. Они будут рады, и вы будете радоваться, глядя на них.

Зная отношение Грымова к семье, это был не вполне честный прием, но придумывать какие-либо другие объяснения Юрий не захотел. И капитан, вздохнув, деньги взял.