На поляну легла тишина. Лишь поодаль негромко всхрапывали и переступали кони.

— Фортуна — нон пенис, ин манус нон ресип! — негромко сказал Плещеев, после чего с чувством выматерился.

Это нарушило молчание, и к упавшему шустро бросился доктор Москвин. За ним последовал его помощник, а далее — подполковник-улан. Юрий тоже подошел поближе, прочие же уланы остановились, не доходя до приятеля пару шагов.

— Жив! — деловито заявил доктор, — Всем отойти и не мешать мне!

Но подпоручик не послушался и наклонился над соперником:

— Вы же видели, доктор, фонтана крови не было, а значит, яремная вена не повреждена, — сказал Плещеев.

— Много вы понимаете, гусар! — ворчливо пробормотал Москвин, — А если у него с позвоночником что? Господин улан — без сознания…

Юрий пожал плечами:

— Сомлел господин «штабс». Вы же знаете: я — вижу. Все нормально. Вот только — что с гортанью и прочими связками? Тут не пойму.

— Попросил бы вас, подпоручик, не мешать моей работе! — раздраженно отмахнулся доктор, — Пойдите лучше… Перевяжитесь! Вон, может, дамочки вам помогут! Течет с вас, как с барана.

— Они перевяжут, ага… А что течет, как с барана, как вы выразились… То спасибо, доктор, что не сравнили со свиньей! — коротко хохотнул подпоручик, — Спасибо за беспокойство, но вы и сами знаете, что на мне заживает все, как на собаке.

И все же Некрас перевязал его, обтерев предварительно намоченным в водке куском холстины, и помог натянуть доломан на голое тело. Уехал доктор с помощником, поместив раненного в коляску. Вслед за ними, восвояси отправились и другие.

— Ну что ж, господа… Все хорошо, что хорошо кончается! — из Плещеева как будто вынули стержень, был он хмур и задумчив, — Давайте уж… За здоровье улана и за благополучное разрешение!

Он выпил вслед за Рузановым и Грибковым, засмеялся.

— Ты чего, Юрий? — не понял Николай.

— Да как-то все одно к одному… Доктор вот сказал, что течет с меня как с барана. Я еще посмеялся, что хорошо, дескать, что со свиньей не сравнил. И тут же сам сказал, что заживает на мне все — как на собаке. И только сейчас до меня дошло, что все это время вел себя — как осел. Вот такой вот зверинец, господа: баран, свинья, собака и осел. И все это — в одном человеке. Какие-то бременские музыканты — ей-же-ей! Прощу простить меня, что вел себя, как… Некрасиво, в общем!

Рузанов хмыкнул и похлопал приятеля по плечу:

— Нервы, мой друг. Это все нервы!

Но Грибков посмотрел с явным одобрением:

— Хорошо, что понимаете это, подпоручик. Значит — взрослеете! Только не забывайте и в дальнейшем думать головой, прежде чем принимать решения и вести себя…

— А я уж думал, Юра, что убьет тебя улан. Очень уж он был… Убедителен! — перебил капитана Рузанов, прерывая ненужные сейчас нотации.

Грибков, помолчав, кивнул:

— Да. Чувствовалось, что уверен «штабс» в себе.

— Да ладно вам, господа. Скажите уж прямо, что как фехтовальщик он лучше, чем я. Ибо — так и есть! Но… Есть еще и госпожа Фортуна, а она — женщина, как вы понимаете. Вот и оказалось, что ко мне она более благосклонна.

Рузанов разулыбался, капитан же покачал головой, и было непонятно — одобряет ли он Плещеева или же нет. А последний пробурчал про себя:

Рузанов заинтересовался:

— Это что за строки? Опять песенка рождается? И при чем тут Гасконь? Это же провинция во Франции, не так ли?

Юрий отмахнулся:

— Да так, что-то навеяло… Пустое!

Капитан снова влез с советом:

— Вы все же, подпоручик, покажитесь в лазарете. Раны, даже если и небольшие, порой так и норовят воспалиться!

— На мне, господин капитан, все заживает весьма быстро. Вон — Николя не даст соврать! Доктора говорят, дескать, чудовищно быстрая регенерация тканей. Выверт природы, не иначе. Вот и Москвин чуть глянул и отмахнулся, говорит: «Обработайте раны водкой, перевяжитесь, да отдохните денек-другой!».

Секунданты договорились все-таки заехать в лазарет, поспрошать о состоянии оппонента. Плещеев отправил туда же с ними Власа с Айдамиром, чтобы привезли ему известия.

— Ну так что же, подпоручик… Значит, как и договорились: в рапорте пишем о неприятной травме во время тренировочного поединка? — напомнил Плещееву капитан.

— Да, господа, все так… — согласился Юрий.

Всем и всё было понятно и даже более того — известно. А кому не известно — так станет таковым через день-другой. Но дуэлянты и их секунданты пользовались вот такими нехитрыми уловками, чтобы избежать ответственности за участие в дуэли. Вроде того: никакой дуэли не было, а был обычный пикник! Господа офицеры непринужденно отдыхали, выпивали-закусывали, а потом решили проверить себя в дружеском поединке. И вот — несчастный случай, переборщили нетрезвые повесы.

Все зависело от отношения командования — дать делу ход или же спустить на тормозах. Как правило, командование не выносило сор из избы: им тоже будет несладко, дойди слух о дуэли до вышестоящего руководства.

«Хотя… Как уже заметил — все и всё знают. Но вот так давно уже принято!».

По возвращении домой, подпоручик с помощью Некраса обтерся-обмылся более тщательно, набросил халат, и дожидаясь гайдуков, принялся восстанавливать количество крови в организме с помощью так полюбившегося ему красного сухого — из итальянской колонии.

Денщик ворчал:

— Я мундир Пашке отнесу, пусть почистит. Доломан-то с ментиком не пострадали, а чикчиры все ж таки кровью испачкали. Эх, Юрий Александрович, Юрий Александрович…

— Не ворчи, Некрас. Все понимаю и чувствую себя препогано! Зряшное дело было, как есть — зряшное! Не стоило оно того — кровь этому придурку пускать.

— Понимаете… Ага, понимаете. А все-таки раз за разом так и лезете на рожон! Ну чтобы вам не пожить хоть немного без всех этих стычек, схваток и боев? Сколько же можно — как приехали на Кавказ, так и месяца не проходит, чтобы во что-нибудь не влезли!

— Эх ты — ворчун, старина! Ладно, не гунди! Обещаю взяться за ум и более никуда не встревать. Ну-у-у… какое-то время! — засмеялся подпоручик.

Некрас возмущенно всплеснул руками, потом махнул безнадежно рукой и отправился отдавать мундир в чистку.

— Некрас! Там посмотри какие-нибудь заедки к вину. Что-то я проголодался…

К тому времени, когда вернулись нукеры, Плещеев уже ополовинил бутылку, и разомлевший, выслушал доклад Власа:

— Доктор, стал-быть, сказал, что улан этот крови потерял изрядно, но — жив, и никаких особых опасений пока не вызывает. Приходил в себя, жаловался на боль, потом, как его какой-то настойкой напоили, уснул. Настойка та… Лауд… Лаун… Ландаум, как-то так. Как вы и сказали, я доктору десятирублевую ассигнацию подал. Ничего, взял…

— Ладно. Отдыхайте пока. Я тоже поспать завалюсь, разморило меня…

«Лауд, Лаум, Ландаум. Лаундаум правильно. Эх, времечко. Наркотой раненных пользуют — только в путь!».

Допив бутылку вина, Юрий завалился спать. Кровопотеря ли была тому виной, прошедшая нервотрепка ли, но подпоручик проспал весь день, а потом еще — и всю ночь. Но следующим утром вскочил — как огурчик: бодрый, свежий и весь в пупырышках. Это он забыл окно закрыть, а ночью было уже изрядно свежо!

С помощью все того же Некраса, размотав бинты, убедился в своем даре сносить небольшие раны, шутя и поплевывая. Раны… Да, впрочем, и не раны то были, а просто глубокие и немаленькие царапины! Эти царапины уже затянулись и краснели на теле свежими шрамами. Пока свежими — довольно толстыми и неприглядными.

«Ну — это мы поправим за недельку. Хотя стоит признать правоту доктора Москвина — шрамов и отметин на мне что-то уж многовато, для весьма непродолжительного срока службы!».

Зарядку по понятным причинам делать не стал, но с аппетитом позавтракал.

— Так, гайдуки! — обратился он к Власу и мальчишке, — Мне нужно в штаб заскочить — понюхать там, чем пахнет. Вполне возможно, что ожидает меня по месту службы очередная и немалая пиздюлина. К этому надо быть готовым! Не думаю, что запрут на гауптвахту, но — чем черт не шутит, когда бог спит?! Рассчитываю на домашний арест. Это, пожалуй, и к лучшему: надо спрятаться на какое-то время, и глаза своей тушкой обществу не мозолить. Пусть сплетни улягутся! Потом… Потом нужно все же заехать в лазарет, попроведовать этого… нехорошего человека, а ну как какое воспаление к улану прицепится? Хорошо бы, если бы он выздоровел поскорее, да и свалил из наших палестин со своими приятелями побыстрее. А то и на матч-реванш надумает, дурилка картонная, а мне это вообще ни к чему! Так что… Форвертс! Аллюр — три креста!

Влас выслушал внимательно и кивнул. Мальчишка-горец вряд ли что-то понял, потому как заглядывал в лицо приятелю, ожидая разъяснений.

— Ага! Вот еще что! Влас! Не знаю как, но обучение Айдамира русскому языку нужно максимально форсировать, понятно ли? — вспомнил Юрий.

Влас почесал затылок с сомнением.

— Т-а-а-к… А вот еще вопрос: ты сам-то, братец, как — грамоте учен ли? — прищурившись спросил подпоручик.

Несколько смущенно казак пожал плечами и развел руки.

— Незадача, однако! — нахмурился гусар, — Мне, знаешь ли, недотыкомки в пристяжных ни к чему. А потому… Ежели, конечно, решите у меня остаться… Так-так-так!

Плещеев раздумывал.

— Вот что, Некрас… Не сегодня, может, даже не завтра, но в ближайшее время найди-ка мне учителя для этих двоих. Можно и из вольных, просто грамотных и опытных в обучение людей, а можно кого из учителей здешней гимназии подрядить. Оплату обговорить. Не думаю, что кому-то деньги лишними станут! Но вот что… К весне, значит, чтобы оба-двое и читать, и писать могли! Ну и — счетом владели и арифметикой. Понятно ли? А то — ишь! Разбаловались мне тут! Тут вам не здесь! Я вас научу свободу любить! Я вам покажу, как круглое носят, а квадратное — катают! Ишь как! Дурачками-то жить, конечно, легче, но ведь дураков, бывает, и в алтаре бьют. Потому — возражений не потерплю! Встать! Смирно! Выходи строиться! Отставить! Коней седлайте, бестолочи!

Вот на такой мажорной ноте…

«Х-х-е-е! Должен же я в Скалозуба потренироваться? А то время идет, а никаких командных навыков. Непорядок! Так можно и в партикулярного чинушу-оболтуса превратиться. А там и до либерализма рукой подать! И этого никак допускать нельзя, совсем никак! Ибо… Ибо — либерализм и педерастия — близнецы-братья! Не успеешь так вот расслабиться, а они уже тут как тут, эти самые! Не-е-е-т, «булки» нам расслаблять не с руки! Когда «булки» в тонусе, тогда и вся выправка куда лучше. Тренировка простаты, опять же!».

Посмеиваясь так про себя, Плещеев проследовал к месту службы, заранее настраиваясь на «взъеб-тренаж». В штабе имела место быть нездоровая суета и оживление. Но тем не менее штабные уделили время подпоручику Плещееву, чтобы подмигнуть, а то и похлопать по пле…

— Ай! А вот этого, господа, пока не надо! Плечо, извините, болит! — поморщился гусар и чуть отстранился от дружелюбия коллег.

— Ага! Значит, все верно! — похмыкали-заулыбались сослуживцы, — Не врут сведения, принесенные сороками на хвосте!

— Не знаю, о чем вы, господа. А плечо у меня… Что-то нарывает, не иначе чирей вскочить надумал. Фурункулез, во! — открестился Юрий.

— Да-да… Именно — чирей! А у улана, стало быть, коклюш? — продолжали «подъелдыкивания» любопытствующие.

— Возможно, господа. Возможно. Я, знаете ли, в медицине несилен. То пусть наши эскулапы определяют: коклюш это или банальная «свинка». А может, и ангина, бог весть! Намедни были на пикнике, вот господин улан и приболел: видимо, вино слишком холодное было. А что это за суета нездоровая в штабе? — перевел разговор на другую тему гусар.

— Командующий на завтра совещание назначил. Вот, стало быть, справки готовим, рапорта по сложившейся обстановке, доклады о наличии сил и средств…

— Ага… А мне бы только доложиться, что, дескать… Приболел! — сморщился Плещеев.

— Да вы проходите, господин подпоручик, к начальнику штаба. Там вас вмиг вылечат! — засмеялись окружающие.

Плещеев поежился:

— Что-то, господа… Сомнение у меня имеется, может лучше довериться докторам?

Юрий видел, что отношение к нему штабных, в общем-то, нормальное. Некое осуждение и недовольство, имевшее место в глаза старших офицеров, сглаживалось одобрением, некоторой завистью, но даже и восторгом в глазах более молодых коллег.

Он засунул нос в приемную, опасаясь заходить туда целиком, шикнул, привлекая внимание Рузанова. Николай поднял голову, вытаращил глаза и замахал руками:

— Изыди! Куда ты заявился? Скройся с глаз! Потом, все потом. Я к тебе заеду…

По больному плечу подпоручика легонько постучали сзади.

«Веселовский. Сам, бля. Без ансамбля. Во, бля!».

Начштаба отстранился на шаг, осмотрел подчиненного с ног до головы. Прижимая левой рукой к груди весьма объемную папку с бумагами, правой, сжав ее в кулак, потряс перед носом гусара, прошипел:

— Плещеев! Вот я вам… Ну уж! Ох и достукаетесь же вы у меня! Но! Не сейчас — времени нет совсем. А то бы я вам… Ух!

Также шепотом, энергично кивнув, отдавая приветствие, подпоручик ответил:

— Готов, ваше высокопревосходительство! Как никогда — готов!

— К чему? — не повышая голоса, с явным подозрением, переспросил Веселовский.

— К клистиру, ваше… К двухведерному! Со скипидаром! — браво рявкнул Юрий.

— Как? К клистиру? К двухведерному, со скипидаром? — удивился начштаба, но опомнился, — И не кричите вы так! А то… Под горячую руку-то, да к генералу. Опомниться не успеете, как… Ладно. Так говорите: двухведерный клистир со скипидаром? Х-м-м… Интересно.

— Как мера профилактического характера по пресечению дисциплинарных нарушений у подчиненного личного состава! — убедительно кивнул подпоручик, — Готов быть апробатором сей меры!

— М-да-с-с… Вот чего у вас не отнять, господин гусар, так это умения формулировать четко, внятно, экстрактно. Но… — Веселовский снова сжал кулак и потряс им перед физиономией подпоручика, но уже без прежней экспрессии, — Наш разговор не окончен! Вы, насколько я осведомлен, вчера на пикнике… Поцарапались, не так ли?

— Так точно, господин полковник! По общей своей бестолковости, отсутствию разумения, полез в терновые кусты, и — вот… Поцарапался! Готов понести наказание!

— А чего вы туда полезли? — начштаба прищурился, но улыбку все еще сдерживал, — Какого… Извиняюсь! Рожна вы там забыли?

— Видите ли… С нами были дамы. Играли. Вот… Воланчик и залетел в кусты.

— А тренировочный поединок? — прищурился «полкан».

— Каюсь! Имел место быть. Мы с господином уланом несколько… перебрали. Вот… Похвальба и глупый кураж, господин полковник. Но… Сами понимаете — дамы-с… Господин «штабс» поскользнулся, а я, будучи подшофе, не успел убрать вовремя клинок…

— М-да-с… Царапины не опасные? — покосился Веселовский на плечо подпоручика.

— Никак нет! Царапины, господин полковник! — снова кивнул Юрий и задрал подбородок повыше, продолжая «есть начальство» глазами.

— Неделя! Неделя, господин подпоручик — на выздоровление. Потом доложитесь! Все, мне некогда… А про клистир… — задумчиво пробормотал Веселовский, заходя в приемную, — Про клистир нужно запомнить. Оригинально!

Рузанов выскочил из приемной, оттеснил Юрия в уголок и зашептал:

— Ты чего приехал? Я же уже доложился, что ты недомогаешь. Рапорт — и от себя, и от тебя, якобы — я уже подал. Ну там — пикник, туда-сюда… Выпивка, дамы, дружеский тренировочный поединок. Мокрая трава, несчастный случай…

— Так, я же не знал! — также горячо и шепотом ответствовал Плещеев, — Вот… Приехал, чтобы в «нетях» не числится!

— Поезжай домой, лечись! Тут фон Засс — рвет и мечет! По частям донесений — нет! Списки личного состава времени не соответствуют, по фуражу, запасам пороха и прочему — бардак! В общем… Уезжай!

Когда Плещеев развернулся, то услышал вслед брошенную фразу Рузанова:

— А я нашу с тобой докладную записку… Помнишь, что в конце зимы готовили? Я ее, значит, нашел в подшивках, пыль с нее сдул, и снова в папочку донесений вложил! Думаю, генералу — понравится. Тем более на фоне всего бардака в частях…

«Ох уж и карьерист ты, Коля! Ох и карьерист! Но… Авось и придется по нраву наша «цидулька» новому командующему!».

Без особой радости его встретили и в лазарете. Плещеев осмотрелся:

«Раненых стало явно меньше. За прошедшее время «рассосались» кто куда — кто выздоровел, а кто и наоборот!».

Москвин был суховат и неприветлив:

— А чего вы хотите, господин подпоручик? Мало нам раненных от горцев, так еще и свои офицеры добавляют хлопот!

— Как себя чувствует «штабс»? — Юрий постарался быть сдержанным.

Доктор вздохнул, покосился на гусара и почесал нос:

— Пока непонятно. Жив, и, если не воспалится рана, таковым и останется. Но вот со связками у него что-то: сипит и громче шепота говорить не может. Хорошо, что отека еще нет…

— Сколько ему нужно на выздоровление?

Москвин взвился в возмущении:

— Вы о чем вообще, голубчик? Двух дней не прошло, а вы уже — о выздоровлении! Сабелькой своей махали бы поменьше, так и вовсе вопросов не было бы.

Сдерживая нарастающее раздражение, Юрий ледяным тоном парировал:

— Как вы знаете — это «штабс» меня вызвал, и манкировать вызовом мне было никак невозможно. Или мне следовало дать ему себя убить? Вот-вот! Ладно, доктор. Не будем ссорится. Мне, как вы можете догадаться, желательно было бы, если бы улан, со всей своей компанией уехал побыстрее. Разрешите, я воспользуюсь своим даром. Моментального выздоровления не наступит, но существенно сократиться время, пока он тут у вас будет валяться.

Москвин с некоторым удивлением посмотрел на Плещеева и пробормотал:

— Х-м-м… Не ожидал такого предложения от вас. Оказывается, вы способны быть милосердным?

— Да какое, к чертям, милосердие, доктор! Мне, как уже сказал, желательно, чтобы этот черт рыжий поскорее покинул Пятигорск. Только по этой причине… Я хотел и пытался его убить, скрывать не буду. Как и он меня, впрочем. Поэтому… Он сейчас как — в сознании?

Москвин поморщился:

— Перед перевязкой мы поим его настойкой, чтобы снять боль. Сейчас — спит!

— Вот и славно! Ну так что? Разрешите?

— В моем присутствии! — буркнул доктор.

Улан выглядел… Неважно он выглядел! Бледный, как поганка, весь обмотанный бинтами. Юрий осмотрел его.

«Х-м-м… Воспаление есть, но такое… Глупо было бы ожидать, что мудак будет — как новенький. Полечим его немного, чтобы пресечь возможные осложнения!».

Доктор внимательно наблюдал за манипуляциями Плещеева:

— До сих пор не могу поверить в такое вот! Периодически доводилось слышать о разных там чудесах, о святых старцах, излечивающих людей мановением руки, но, как правило, это все выдумки и полнейший вздор. А здесь…

— А что — здесь, доктор? Внешне ничего не поменялось, улан не выздоровел моментально, не пошел плясать вприсядку. Да и я ничуть не похож на святого старца, и не святой, уж это — точно! И вовсе не старец. Кстати, доктор! Вы бы перестали баловаться с настойкой «Лауданума». Боль она снимает, конечно… Но ведь и гадость — редкостная! Вызывает привыкание очень быстро и требует все больших доз для улучшения самочувствия. Опиумные курильщики — это же отсюда!

— Знаю, подпоручик! Знаю. Но что вы можете предложить на замену, как обезболивающее? Не знаете? Вот и я не знаю. А потому погодите давать советы! — осек его Москвин, — Не морфий же мы ему колем, в конце концов!

— Извините, Матвей Емельянович! Не хотел вас обидеть, просто… Ладно. Кстати! Нужны ли вам денежные средства на излечение больного? Готов компенсировать затраты!

Доктор отмахнулся:

— Ваш человек уже дал. Да и подполковник не скупится. Похоже, что ему, как и вам, хочется, чтобы вся их компания как можно быстрее покинула Кавказ.

— Тогда… Тогда — не буду вас задерживать, любезный доктор! Всего вам доброго! Ежели что понадобиться, вы знаете, где я проживаю.

«Так… Все обязательные визиты на сегодня я произвел. Оттого и спокойствия прибавилось. Но! Чем мне заняться в эту неделю?».

И Плещеев решил заехать на свой земельный участок, посмотреть, как там проходят работы. А то оставишь так без внимания и вдруг обнаружишь, что там и конь не валялся! Свой глазок — смотрок! Посвистывая, подпоручик направился к своей фазенде — инспектировать ход работ.

Настроение улучшалось! Пришпорив Чёрта, Плещеев отправился на стройплощадку.