В следующий танец он повел Машу, племянницу Кащеевой. Молодая женщина была изрядно смущена и в первые мгновения глаз не поднимала.

— Мон бель! Чем вы так смущены? — обратился к даме подпоручик.

Сам он с удовольствием отметил, что тело Плещеева вполне умело ведет женщину и промашек в фигурах не допускает.

Маша вздохнула, как будто набралась смелости, и подняв взор, укоризненно произнесла:

— Танцуя с тетушкой, господин гусар, вы вели себя… Даже посторонним было заметно, что вас связывает что-то большее, чем простая галантность во время танца.

— Вы хотите сказать, что было заметно, что мы любовники? — чуть улыбнулся Юрий.

— Именно! — фыркнула дама.

— И что из этого?

— Как что? — опешила партнерша, — Но это же… Это же… Бесстыдно! Не так ли? — с видом обвинителя уставилась на него женщина.

— Что есть стыд, мон ами? И какое нам дело до посторонних? Пусть их. Злые языки были и будут всегда, а жизнь, и тем более молодость — так коротки…

Машенька усмехнулась:

— Я бы не назвала тетушку молоденькой.

— Ну-у-у… она очень интересная дама. Посмотрите, как она жива и искрометна!

Кащеева крутилась неподалеку в танце с каким-то малознакомым офицером.

Маша кинула взгляд на веселящуюся родственницу:

— Да-да, весела и искрометна. А еще… Еще она мне рассказывала, каков вы в роли «махателя».

— М-да? Надеюсь — только хорошее? — самодовольно усмехнулся гусар, — Как меня характеризовала ваша тетя?

Маша мельком взглянула на него и вновь отвела взгляд:

— Мужчинам, господин подпоручик, не пристало напрашиваться на комплемент! Но… Да, тетушка была в восторге. Мне, право, неловко, но она, буквально захлебываясь, рассказывала…

— Прямо во всех подробностях? — удивился Плещеев.

— Мы с тетушкой — хорошие подруги. Потому — да, в подробностях. Иногда даже — чересчур…

— Признайся, мон ами… Хотелось бы попробовать, да? — подпоручик интимно склонился над невысокой женщиной.

— Вы несносны, господин гусар! — щечки ее порозовели, но возмущение казалось дежурным, — И почему это вы перешли на «ты»?

— Ну к чему эти ненужные условности, мон шер? — хмыкнул Плещеев.

Маша помолчала в танце, но потом, как будто нехотя, признала:

— И… Да, хотелось бы. Попробовать, как вы нахально спросили. Но мы уезжаем послезавтра, потому… Никак не выйдет!

— Но почему же? Ведь у тебя впереди еще две ночи! — подмигнул он женщине.

«Вышло, похоже, довольно похабно!».

— Подпоручик! Вы… Вы просто — нахал! — вот теперь возмущение ее было искренним.

— На том стоим, душечка! На том стоим! — кивнул Юрий, — Как вы сами можете видеть: я гусар! А это что значит? Это значит: натиск, напор, нахальство. Как на войне, так и в мирной жизни. В общении с женщинами — тоже же самое. Ибо… Ибо кто может знать — где и когда найдет меня пуля абрека или его острая шашка?

— Сдается мне, что ваш модус операнди… Служебный, я имею сейчас в виду! Полностью совпадает с вашим внутренним миром, с вашим характером.

— Не буду спорить. Да-с… Способы ведения боевых действий здесь полностью совпали с моим мироощущением. Живи быстро, умри достойно! — подпоручик, конечно, в изрядной степени рисовался, но сейчас, в этот самый момент, и сам был убежден, что жить нужно именно так и никак иначе, — Как абсолютно верно сказал один француз: «Гусар, не убитый до тридцати лет, не гусар, а дерьмо!».

— Да-да… — задумчиво произнесла Маша, — Я наслышана местных сплетен, касаемо ваших похождений. Как в горах, так и здесь, в Пятигорске…

— Так и живем, моя дорогая, так и живем. Согласитесь, ведь так лучше, чем коптить безвестно и также безвестно помереть в своей постели от какого-нибудь коклюша! — Плещеева несло, он иногда и сам понимал это, но остановится не мог.

После нескольких танцев Плещеев решил сделать перерыв на перекус с выпивкой и перекур. Но не успел он насладиться ароматом и вкусом отличного турецкого табака, выйдя на террасу, как сзади послышалось негромкое:

— А вы, Юрий Александрович, сегодня в ударе, не так ли?

Подпоручик усмехнулся и поворачиваясь, ответил:

— Ну а что делать, Софья Павловна? Что делать? Получив сногсшибательную, неожиданную и весьма коварную отставку от предмета своей страсти, что было делать бедному гусару? Только искать утешения в объятиях других дам.

— Не очень-то вы похожи на разбитого горем несчастливого воздыхателя…

«Нет, все же она — хороша, чертовка! Вот ни отнять, ни прибавить! Ах, лиса, лиса… Что же ты так?».

Софья, в светло-голубом платье, с открытыми плечами и довольно смелым декольте, смотрелась очень и очень привлекательно.

«Х-м-м… а светло-зеленый цвет лучше подошел бы к ее рыжим волосам!».

— Это все внешнее, Софья… Павловна. Только внешнее. А, смею спросить, где же ваш… х-м-м… сердечный друг? Почему не стережет такую красоту? Ведь уведут, как есть уведут прямо из-под длинного уланского носа!

Красавица усмехнулась, но как-то грустно:

— А может красота, как вы выразились, и сама не прочь, чтобы ее увели.

— М-да? — Плещеев не нашел что сказать, а потому попросту глубоко затянулся.

— Ну что — м-да, Юрий Александрович? Что — м-да? Или вы не верите, что людям свойственно ошибаться? Ошибаться на волне сиюминутных эмоций? Тем более, это так свойственно женщинам…

«Эге… Похоже, Агнесса-то, говоря о сожалении Софьи, была права. Ну и что теперь? Хватать эту лису в охапку и тащить ее к себе домой? Да-с… А как же Маша, которую ты так охмурял во время танцев, выводя на скорый адюльтер? Нет, так-то Софья… Маша с ней даже рядом не стояла. Но все же как-то неловко!».

— Ну что же вы молчите, подпоручик? — вздохнула женщина.

«Вот сейчас этот надрыв был несколько… Наигран? Нет? Может, мне только показалось? Или она и правда просто играет?».

— А что говорить, Софья Павловна? — пожал он плечами.

— Вот уж не думала, что вы настолько жестокосердны и злопамятны…

«Нет, точно — играет. И даже — переигрывает! Только зачем? Поиграться решила или действительно хочет «соскочить» с уланского… к-х-м-м… паровоза?».

— Вы не правы, красавица. Не правы. Я вовсе не жестокосерден и даже… Даже не ревнив. Ну — почти не ревнив, но… Видите ли, душа моя, я готов к прощению, но… Хотелось бы предупредить, что в таком случае не потерплю… х-м-м… виляния рыжим хвостом и выдачи пустых обещаний. В таковом случае я буду требователен и очень-очень придирчив. Готовы ли вы к такому?

Софья, это было заметно, растерялась:

— Что вы имеете в виду, Юрий… Александрович?

— Ну как же, сударыня? Махаться — значит — махаться! — усмехнулся он.

«Ага! Первое — лежать! Второе — молча!».

— А вы… а вы весьма откровенны, господин подпоручик! — опешила рыжая чертовка.

— Мон ами! Мы же не дети, право слово. Вы взрослая красивая женщина, и вы мне очень нравитесь. Я, смею надеяться, тоже вам нравлюсь. Так чего мы будем ходить вокруг да около?

— Ну-у-у… я не готова вот так вот… В лоб и без всяких экивоков.

«А вот сейчас ее растерянность не кажется лукавой!».

— Мне мнилось, моя дорогая, и, как видится, не без оснований, что несколько ранее мы с вами были на верном пути. В развитии отношений, я имею в виду. И лишь некоторая ветреность…

Софья явно пришла в себя и с насмешкой хмыкнула:

— Но вы-то — тоже монахом не сидели!

— Это лишь вынужденная мера, не более того! — отмахнулся Плещеев.

Женщина негромко засмеялась:

— Интересно-интересно… А как отнесется Агнесса к такому эпитету — «вынужденная мера»?

«Быстро она в себя пришла и пытается перехватить инициативу!».

— С Агни мы всего лишь друзья, не более того! — отмел он «наглые инсинуации».

— Вот как?! Мило! — широко распахнула глаза Софья, — Вот только не нужно меня убеждать в том, что между вами ничего не было.

— Вы не понимаете, Софья Павловна. Это — другое! — «Вот она, козырная фраза из реальности!», — Мужчина и женщина, симпатичные друг другу, по дружбе, можно сказать, оказали приятные взаимные услуги. Поддержали друг друга в непростую минуту. И — все!

— Вот как?! — Софья не сдержала и расхохоталась, красиво запрокинув голову и еще больше открывая изгиб лебединой шеи, — Как это… Не могу даже подобрать слова! Как это… Не понимаю — что это? Такое невиданное нахальство или же…

Софья успокоилась и, чуть наклонив голову, все еще улыбаясь, спросила:

— Ну признайтесь, вы ведь на самом деле так не думаете? Еще назовите это сеансами взаимного лечения!

— Вот! Вот сейчас вы, Софья Павловна, угадали. Именно! Именно что сеансы дружеского взаимного лечения. Я лечил ее, она — меня. Я ее лечил от хворей телесных, она меня — от душевной травмы.

Покачивая головой, удивленно глядя на Юрия, женщина протянула:

— А вы — нахал, господин подпоручик!

«Что-то нынче вечером мне это говорят часто. Чаще, чем обычно! Слов других у людей нет, что ли? Скудный словарный запас?».

— То-то я гляжу, что после лечения моя приятельница буквально порхает, как будто скинула лет пятнадцать! — продолжила «рыжая».

— Ну кто ж тому виной? Вы бы могли сейчас также порхать! — пожал плечами Юрий.

Неизвестно, сколько бы еще они пикировались, но на террасе появилась компания.

— А вот и ваш душевный друг! — негромко шутовски пропел Плещеев, — Потерял пассию, расстроился и сейчас будет гореть ревностью и гневом!

Краем глаза подпоручик заметил, как поморщилась Софья, с неудовольствием оглянувшись. Компания была все та же: трое офицеров-улан. К поручику прицепилась некая особа женского пола, постоянно хихикающая на негромкое бормотание кавалера.

— Софья Павловна! Вот вы где, радость наша! А мы уж потеряли вас — ушли освежиться и все нет как нет! — разведя руками, улыбался «рыжий штабс».

Компания довольно беспардонно приблизилась, и «рыжий» ненавязчиво прихватил Софью за локоток, обозначая — «сие — мое!».

— Господа! Позвольте сказать… Не кажется ли вам, что ваше вмешательство в наш диалог несколько беспардонно? — негромко обратился Плещеев к «честной компании», чем переключил внимание на себя.

— Ах, это вы, господин подпоручик! — ухмыльнулся «рыжий», — Извините за нескромность, а о чем же шел ваш разговор?

— Вот именно, что нескромность, господин улан, — кивнул Юрий, — А разговор… разговор наш шел о том…

Гусар кинул взгляд на темное небо, кое-где затянутое облаками.

— Я обратил внимание Софьи Павловны, что Меркурий сегодня в третьем доме. При этом Сириус как никогда ярок. А это значит — что?

Подошедшие опешили и волей-неволей обратили взгляды в небеса.

— И что это значит? — недоуменно переспросил «рыжий».

— Это значит, господа, что Венера сегодня как никогда предрасположена к Марсу, — Юрий продолжил нести всякую ахинею, из области «вроде бы астрология».

Он видел, как удивленно уставилась на него Софья, и, улучив момент, подмигнул ей, что не осталось незамеченным рыжим уланом.

— И что все это значит, господин гусар? — насупился соперник.

— Ах, пардон, друзья мои — я не подумал, что вы так несведущи в этой загадочной для большинства науке астрологии. Если перевести все это на обычный язык, то выйдет примерно следующее: удача в любви сегодня улыбается именно Марсу. А кто у нас Марс? Ну, конечно же — воины действующей армии, в нашем случае — офицеры Отдельного Кавказского корпуса и никак иначе. Вот как-то так…

Плещеев развел руками:

— Как сказал поэт: «А вы, друзья, как не садитесь — все в музыканты не годитесь!».

— Позвольте! — раздухарился рыжий, — Что вы хотели сказать этим своим… астрологическим прогнозом? Не желаете ли вы назвать нас людьми, к воинской службе никак не относящимся?

«Он что — тупой? И остальные не лучше? А-а-а… Да они же пьяны! Хотя пьяны — может, и перебор. Но вот что уланы явно и изрядно подшофе — определенно!».

— Я хотел бы сказать, что здесь и сейчас участвуют в боевых действиях именно «кавказцы», а не все прочие! — улыбнулся подпоручик, — Прочие же… пребывают на отдыхе. И мне кажется, что сей отдых несколько подзатянулся…

Сейчас уже насупились и остальные. Назревал шкандаль, однако!

— Господа… — попыталась вмешаться Софья.

Но вынужденному перемирию способствовала вовсе не она, а то, что на террасу вышли господин уланский подполковник с Екатериной Васильевной под ручку. «Подпол» был либо менее пьян, либо просто более опытен, так как моментально оценил диспозицию и скомандовал «брек» своим подчиненным.

— Мы не закончили, господин кавказский гусар… — прошипел, уходя «рыжий».

— К вашим услугам, господин улан! К вашим услугам! — зло усмехнулся Юрий.

Потом вновь последовала череда танцев с Агнессой, перемежаемых таковыми с Машей.

— Юрий! Не будь букой и непременно прости Соню! — ворковала ему на ухо Кащеева, — Насколько мне известно, эти уланы тоже уезжают на днях.

— Х-м-м… то есть ты предлагаешь мне подменить этого «рыжего»? — засмеялся Плещеев.

— Ты несносен, мой друг! Ну что за ревности и прочие глупости? Мы же уже объяснились, что Сонечка просто ошиблась. Не будь таким злым, тебе это не идет. И прекрати цепляться с этими господами, к чему тебе неприятности с дурацкими дуэлями? — настаивала партнерша.

— Дорогая! Ты буквально навязываешь мне Соню. Я тебя не понимаю! — из чистого упрямства отбрыкивался подпоручик, — Ну а как же ты сама?

«Нет, Софочку я прощу. Наверное. Хотя нет, не так! Я ее, конечно же — того! Но вот уже без всякого прежнего пиетета, и без воздыханий. Но зачем об этом знать Агнессе?».

— Ах, мон ами! Судя по письму моего муженька, в ближайшее время мне будет не вернуться в Пятигорск. Буду сидеть запертой в Ставрополе, как птичка в клетке. Возможно, только к весне… Потому и не хотела бы, чтобы ты тут путался неизвестно с кем. А Соня все-таки моя приятельница.

«Интересная она все же мадам. Какая продуманная, даже порой кажется, что — чересчур!».

Но события без всякого участия подпоручика, сами по себе нанизывались на невидимую нить, создавая этакие бусы судьбы. Когда они с Агнессой и Машей в следующий раз зашли в фуршетную, к ним снова подошла Соня. С чарующей улыбкой чертовка предложила гусару сменить ненадолго вид деятельности и поведя рукой, указала на стоявшее в одном из углов комнаты фортепиано.

— Спойте нам, господин гусар. Здесь и гитара имеется. А я вам буду аккомпанировать на фортепиано.

К Софье с просьбами о том же присоединились Агнесса и еще парочка дам со знакомыми офицерами.

«Ну что же — не будем куражиться и капризничать!».

Плещеев прошел к инструменту и, взяв гитару, проверил ее строй. Сонечка, премило улыбаясь, уселась за «пьяно». Подпоручик спел пару песен из прежних, уже знакомых публике. Обратил внимание, что рыжая очень хорошо аккомпанировала.

«Х-м-м… она что — подбирала музыку и разучивала эти песни? Или она вот так, с листа, что говорится, играет?».

— Господа! Хочу предложить вашему вниманию некую шуточную песенку. Как говорят, она французская, но утверждать не берусь…

Публике нравилось. Юрий пел с задором, с удовольствием играя роль молодого французского солдата. А уж на куплете стали и подпевать:

Плещеев заслужил бурные аплодисменты находящихся в фуршетной зале людей. А их изрядно сюда подошло, так как в танцах был объявлен перерыв — музыкантам тоже нужно передохнуть и промочить горло. После этого подпоручик, подмигнул Агнессе и нежно улыбнулся Софье.

А вот сейчас присутствующих охватил «романтик» и светлая грусть!

После импровизированного концерта, Юрий был увлечен Агнессой в сад.

— Я же говорила тебе, милочка, этот гусар невыносимо притягателен! — горячечно шептала Агнесса Маше, — Моя дорогая! Не сочти за труд, вернись к дорожке, посмотри, чтобы нам никто не помешал…

«М-да… Этой даме больше не наливать. Так сказать — уже «достатошно!».

— Ну что же ты стоишь, Юра… Подойди ближе!

Плещеев стоял, периодически негромко постанывая и поглядывая вниз, где, сидя на скамье беседки, «истязала» его сейчас Агнесса. Дама иногда отрывалась от своей, ставшей уже любимой, «игрушки» и шепотом комментировала, рассказывала об охватившей ее внезапно страсти.

«Ох, ты ж… Как она… Ах… Блин, не удержусь ведь долго!».

Подпоручик застонал громче, и чтобы не завалится на вдруг обмякших ногах, ухватился за ажурную стену беседки.

— М-м-м… какой же ты… вкусный, мон ами! Но это еще не все, дружок! — женщина вдруг подхватилась, встала коленями на скамью и, в свою очередь — вцепилась руками в решетку, — Не стой же столбом! Я вся изнываю от нетерпения…

Теперь уже дама прерывисто дышала, постанывала и всхлипывала. Похоже, они несколько увлеклись, так как голос Маши был очень неожиданным:

— Агни! Перестань так пошло и громко стонать. Вас могут услышать! — громкий шепот женщины был сердитым.

— Сейчас, сейчас, милочка… Юрочка! Ну же! Еще… Еще! Поддай! Ах… Ах… О-о-о, майн гот…

Что заставило женщину перейти с более привычного ей французского на ранее от нее неслышимый немецкий, осталось для Плещеева неизвестным. Потом Кащеева, хихикая и фыркая приглушенно, пыталась поправить свой гардероб. Сумрак, почти темнота беседки этому не способствовали.

— Ну же, гусар! Помогите же даме! — засмеялась Агнесса.

— Агни! Я бы с удовольствием это сделал, если бы знал, что именно нужно делать! — пожал плечами Плещеев.

— Ах, позвольте, господин подпоручик! — отстранив его, в беседку вошла Маша, — Давай, я помогу тебе. Тетушка.

Юрий, отойдя чуть в сторону, улыбался, восстанавливая дыхание и силы. Иногда поглядывал в сумрак беседки, где продолжалось какое-то шебуршание, хихиканье и бормотание.

— Да подожди же ты… — выговаривала подруге Маша, — Вот здесь все перекручено. Как ты на свет-то выйдешь?

Агнесса в ответ тихо смеялась и еще более тихо что-то шептала родственнице.

— Не понимаю, что в тебя вселилось! — продолжала сердиться Машенька, — Прямо как нечистый обуял.

— Ах… ты не понимаешь, милочка. Это… Это так…

Шепот стал совсем уж неслышным.

— Ах, шарман… — снова Агнесса, — А ты… Ты знаешь, сколько в нем силы?!

И бур-бур-бур снова в темноте.

Маша некоторое время ничего не отвечала, но затем послышалось негромко:

— Нет, Агни. Даже не предлагай. Я не могу так. Мне нужно настроится, чтобы с чувством, чтобы условия… А так… Как собачки в чужом саду.

Потом обе женщины рассмеялись, но вышли из беседки внешне уже вполне приличные. Кащеева подошла к Юрия и чмокнула его в щеку:

— Спасибо, мон ами. Ты, как всегда — выше всяких похвал и лучше любых ожиданий.

«Х-м-м… а блудом от нее ощутимо несет. Или мне так кажется?».

Они, прогуливаясь, вернулись в фуршетную, где изрядно проголодавшийся Плещеев, под балычок ввинтил в себя лафитничек «горькой», а дамы ограничились белым сухим. Настроение поднялось до небывалых высот, и Юрий уже намеревался продолжить танцы, но…

— Извини, мон шер, но нам завтра собираться в дорогу, поэтому… Я буду скучать по тебе!

«Вот так-то, мля! Не бывает только хорошее, всегда что-то пойдет не так!».

А когда он, проводив дам до коляски, почмокав им края перчаток на нежных ручках, возвращался в зал, дорогу ему преградили все те же.

«Твою маман! Ведь хотелось еще принять рюмку с Рузановым — он же где-то тут ошивался, да домой направится, ан — нет!».

Но вот ни Катеньки с подполковником, ни Софьи рядом с уланами отчего-то не виделось.

— Го-о-с-подн пдпору-у-чик! Извольте ответствовать…

Уланский «штабс» был уже близок к положению риз. Речь его то замедлялась, становясь до неприличия близкой к эстонской, то вдруг скакала бурным водопадом. Другие, впрочем, были не лучше.

— Эк ты, Устин Акимович, нализалси… Чего хотели, господин улан? — Юрий чуть отстранился от рыжего, который стоял перед ним, изрядно покачиваясь, — И скажи-ка мне — что за шмурдяк ты пил? Здесь вроде бы нормальные напитки подавали. Несет от тебя…

— Я-а-а… попрсил бы вас… — улан был настойчив.

— Ну попросил, дальше-то что? Господа! Не портите вечер своим видом! — предложил Плещеев.

— Н-е-э-э-т, гусар! Так дело не пойдет! — покачал пальцем «штабс» перед носом подпоручика.

— Конечно, не пойдет. А ежели вы еще по паре рюмашек примете, так и сами никуда пойти не сможете! — Плещеев продолжил издеваться, явно нарываясь.

Ассистенты улана смотрели на Юрия хмуро, прищурившись, но в разговор не влезали.

— Так, господа! Дайте мне пройти, там водка степлится, — снова попытался обойти конфликт стороной Плещеев.

Терпение улана явно подходило к концу. Привлеченные сценкой, сюда начали подтягиваться другие офицеры.

— Гсдин пручик! Извольте отвечать, когда к вам обращается старший по звнию…

— На что отвечать, морда пьяная! — зашипел, поглядывая по сторонам, Юрий, — Нажрался как свинья, так иди — проспись!

Похоже, что из всей фразы, улан услышал только про свинью.

— Ах, ты та-а-а-к?! Я-а-а вот тебе…

— Ну что ты мне, а? Слышишь, улан, от тебя мне вот вообще ничего не надо, понял? Я вообще-то больше женщин люблю! А от таких противных, как ты… Тьфу ты, черт! Такой вечер испоганили! — шипел керогазом гусар, стараясь не привлекать лишнего внимания.

Улан вдруг замер, встал ровно, задумался, уйдя в себя. Потом повернулся сначала к одному из своих товарищей, потом — к другому, кивнул самому себе и выдал:

— Вызов!

— Господин «штабс», извольте выражаться понятнее: какой вызов? На пожар? Скорой помощи? Вызов времени? — Юрий досадовал, злился, а потому никак не мог удержать себя от ерничества.

— Выбрите оружие, гсдин гсар! — кивнул улан.

Заприметив среди офицеров, их окруживших Рузанова, подпоручик попросил того подойти.

— Вот, Николя! И ведь не знаю — что делать! — пожал плечами Юрий, — Они же пьяны до изумления. Какой вызов? Они же к утру ничего помнить не будут!

Рузанов почесал кончик носа, хмыкнул и предложил:

— Будут помнить, не будут помнить — то уже не твоя забота, Юра. Надо принимать, а то окружающие не поймут.

— Так ведь я не против! Но… видишь же сам: это не вызов на дуэль, а цирк какой-то. Шапито! И вот, полюбуйтесь — три клоуна!

Последнее Плещеев сказал зря. Его слова не понравились не только уланам, но и некоторым из стоявших офицеров. Те зашушукались.

— Да я тебе сейчас… — завопил «штабс» и попытался ринуться на Плещеева, но был схвачен присутствующими и отведен чуть подальше.

— Ладно. А кто с утра еще не пьян, тот, извините, — не улан! Как сторона, которую вызвали, выбираю белое оружие! — согласился подпоручик, чтобы побыстрее закончить этот балаган.

«Штабс» прищурился:

— Сабли?

— Сабли, господин штабс-капитан! — кивнул Юрий.

— Прелес-с-тно…