Следующим поводом выйти из равновесия для Гюнтера стало… К-х-м-м…

Брат Генрих все же увидел улыбки-переглядки и прочие подмигивания Кида и Рыжей. Увидел и несколько смущенно потупился. Кид не обратил поначалу внимания на это, но брат, после очередных порций плохо скрытого внимания Гюнтера к девчонке, уже по пути от сенного сарая к покосу, покашливая, обмолвился:

— Здесь Кидди… Как бы это сказать…

Улыбающийся Гюнтер повернулся к Генриху:

— Да? Чего у тебя?

— Да вот… Ты знаешь, не мое, конечно, дело, но…

Брат замолчал, а Кид, нахмурившись, нетерпеливо потребовал:

— Да что такое, Хайни? Чего ты как тот теленок — «бе-ме!». Говори толком!

— Да не знаю я, как тебе сказать…

— Как есть, так и говори, чего ты?

— Да ты бы не радовался этой рыжей стрекозе!

— О как! А чего это? — опешил парень.

— Чего, чего?! — вдруг разозлился Генрих, — А того! Того, что Пауль-то… В общем, распечатал наш дружок эту шкатулочку!

«Чего это он?» — не понял Кид, — «Какую, на хрен, еще шкатулочку распечатал Пауль?».

Генрих с досадой сплюнул на обочину дороги:

— Кид… У тебя те пахитоски еще есть? Очень уж они ароматные.

Парни закурили, покачиваясь на облучке воза. Мулы второго воза вожжами были привязаны к задку этого.

— Так это… Я чего-то не понял, Генрих! — Кид с подозрением уставился на брата, уже начиная подозревать что-то нехорошее: ну как же — Рыжая, Пауль Киршбаум, известный своей непомерной блудливостью.

— Да все ты понял, брат! — снова плюнул Генрих, — Вот так вот! А не хрен было кататься где-то почти два месяца.

«Ах ты ж… Это что же? Наш пострел везде поспел?! Ох, ты ж с-у-у-ка!».

— Ты это, Хайни… Может, это так — сплетня нехорошая? — хмуро, но со слабой надеждой в голосе переспросил Кид.

Генрих отвернулся, но пробормотал:

— Да какая там сплетня… Пауль сам и рассказал, что, дескать, дал ей десять долларов, ну и все!

Опешив, Гюнтер уставился на помахивающих гривами мулов, что неторопливо тянули повозку вверх по дороге.

«Так-так-так… Это что же получается? Ты, значит, эту рыбку вываживал, вываживал… Не торопясь, можно даже сказать — ласково, терпеливо, опасаясь спугнуть… Да и не хотел же я… Ну, портить девчонку не хотел. Так, поиграть только: петтинг там, ну и прочие околовзрослые игрушки. А здесь приходит какой-то мудак и — раз! И вся рыбалка насмарку. Нет, ну Пауль-то — скотина известная, здесь глаз да глаз нужен. Дружок, мля, гребаный! Но она-то — чего, а?! Вот же ж… Сука! Нет, ну зла не хватает… Бабы, одним словом!».

Генрих, видимо, догадываясь о содержании мыслей брата, попытался сгладить:

— Нет, ну ты чего, Кидди? Да брось ты! Да ведь и не подружка она тебе никакая. И сам знаешь — Рыжая уже давненько начала задницей перед парнями крутить. А Пауль все же наш друг.

— Я вот этому другу челюсть-то назад заверну! — прошипел Гюнтер, — Вот как только встречу — так сразу и налажу ему в рыло!

— Эй-эй-эй, брат! Так дело не пойдет, нехорошо это — из-за какой-то свиристелки с другом ссориться! — попытался успокоить младшего Генрих.

— Из-за свиристелки, говоришь? Да и пусть, но… У него же в поместье рабынь: еби — не хочу! А он… Чего он на чужой огород-то полез, а? А ты еще его защищаешь! Тоже мне — брат.

— Да не защищаю я его! — возмутился Генрих, — Пауль — скотина, конечно же, но… Не невеста же она тебе и не жена! Чего ты взвился-то?

Но Гюнтер, не слушая брата, соскочил с воза и, отбежав в сторону, принялся кнутом с яростью полосовать придорожные кусты, шипя под нос разнообразные ругательства. Однако немецкий язык все же довольно беден на это дело, и, поймав себя на мысли, что он уже повторяется… Да как бы не по третьему разу! Кид немного остыл.

— Тьфу… — сплевывал он какие-то ошметки листвы, попавшей в рот.

— Ну вот… — кивнул удовлетворенно Генрих, — А то, вишь, ты, взъярился как. Да успокойся ты! Как говорят, распечатанный бутон — он даже более сладок. Девка, как говорят, во вкус входит, ну и… Толку, в общем, больше!

Гюнтер снова закурил, помолчал, но потом выругался и спросил:

— Знаток! Ну а ты что же… Не пробовал к этой сладости подкатить?

Генрих смутился, но быстро оправился, посмотрел на брата с вызовом:

— А у меня денег нет, Кидди… Точнее, может, и нашел бы, да эта Рыжая ведь за пару квотеров к себе не подпустит, разбаловали вы ее. А больше тратить… Не-е-е… Я лучше, на что иное эти деньги пущу!

— Жадный, значит… — кивнул Гюнтер.

— Да не жадный я, а… Хозяйственный, пусть будет — прижимистый! — засмеялся Генрих.

Ни в этот, ни в последующие дни покоса, Гюнтер старался даже не смотреть в сторону Гленны.

«Чего-то у меня все не так и не туда!» — размышлял вечером Гюнтер.

«Нет, так-то я вроде бы и влился в эту жизнь, пусть и как-то криво, вызывая недоумение, удивление, а подчас и досаду с раздражением у окружающих. Но все равно… С бабами вот… Хотя тоже — то пусто, то густо! И тетка чего-то «динамо» крутит, а про Гленну и вспоминать не хочется. И ведь чего я ее взревновал, если рассудить трезво? Зачем и почему — непонятно. Но есть такое, есть. Да и прочее… Вон, обещаний по поводу лечения, сколько надавал, а ведь надо выполнять, если пустомелей прослыть не хочется. И как-то совсем с этими приключениями позабыл мониторить ситуацию в стране, а ведь планировал посещать библиотеку, читать там газеты, раз на ферме деда «печатного слова» днем с огнем не сыщешь. Нет, видно и впрямь нужно что-то вроде тайм-менеджмента вспоминать, планировать свою жизнь на каждый день, а то все мимо пройдет!».

Машинку, которая «Зингер», они все-таки собрали и даже запустили. Ну, как — они? Они с дядькой Руди два дня валандались с этим дурацким механизмом, но то ли руки у них росли не оттуда, откуда надо, то ли еще какая причина… А потом Генрих, глядя на их мучения, взял да и привел в мастерскую Лиама, брата этой… Тьфу ты, прости господи, Рыжей.

Ирландец, несмотря на то что кузнец был так себе, но чего-то куда-то посмотрел, похмыкал, побурчал чего-то себе под нос, потом что-то отвернул немного, что-то — наоборот — затянул, поглядывая в «умную книжку», что-то поправил… И — свершилось чудо! Эта сноповязалка заработала. Переглянувшись с дядькой, они отрядили именно Лиама на объяснение принципов работы этой «шайтан-машины» женщинам.

«М-да… Отрядили Лиама, а сами — «затихарились», дабы не подвергнуться репрессиям!».

Но видно брат Рыжей и там справился вполне. По крайней мере, бить Гюнтера и Рудольфа никто не пришел, а у женщин вдруг стало резко не хватать времени ни на что.

«Ну, это так — пока не наиграются новой игрушкой, не перейдут в рабочий режим, будут тренироваться «на кошках»!».

За очередным ужином, все женщины, чуть не хором, поблагодарили Гюнтера за богатые и многочисленные подарки и — отдельно — за машинку. Улучив все же момент, встретив тетушку Сюзанну в коридоре… Нет, вовсе не то, о чем можно было подумать! Кид поинтересовался самочувствием бабки Гретты. Улыбка пропала с лица женщины, и она, покачав головой, ответила, что все плохо.

— Так все-таки, может быть, я…

Раздраженно тетя всплеснула руками:

— Да я сколько раз уже ей предлагала, уговаривала! Уперлась, и ни в какую. Она тебя и впрямь считает одержимым бесами. Совсем уже…

Тетушка придержала готовые сорваться с языка слова: оно и правда, какая бы вредная старушка ни была, а все же — матушка ее.

— Она, похоже, сама помирать вознамерилась. И что здесь можно сделать, я не знаю. Я уже и пастора привозила, думала, он с ней поговорит, но…

Потом Сюзанна сменила тему, как рукой отмахнулась и уже с улыбкой произнесла:

— А тебе еще раз спасибо за все твои подарки! Ты даже не представляешь, насколько они ко времени. Я имею в виду будущую свадьбу Кейти.

Потом вдруг потянулась и чмокнула парня в щеку, но быстро отпрянула, когда он решил ухватить ее за талию, и ретировалась.

«Ну что такое, в самом деле? Что это за игры такие? Вроде бы взрослая женщина, а ведет себя, как…».

Утром, когда он, заканчивая делать зарядку, выполнял последние связки с саблей, из-за угла сарая показались Генрих с… Паулем Киршбаумом.

— Ах ты, сучка крашен-н-а-а! — протянул почему-то по-русски Кид и, улыбаясь, пошел навстречу «другу».

Видимо, что-то в его улыбке не понравилось ни Паулю, ни Генриху, отчего первый, стерев несмелую улыбку с лица, стал пятиться, а брат, раскинув руки, встал между Гюнтером и Киршбаумом.

— Гюнтер! Ты совсем сошел с ума?! — ахнул Хайни, — Брось саблю, брат!

С недоумением посмотрев на оружие в своей правой руке, Кид засмеялся, откинул саблю в сторону и ответил:

— Да я ему и так ебальник сверну! Ну, иди-ка ко мне, дружище Пауль…

И только спустя секунду понял, что опять говорил по-русски. Генрих попытался заступить ему дорогу, но Кид, ловко увернувшись от расставленных рук брата, рванул к Киршбауму и вмазал тому по «смазливой моське». Удар у «ревнивца» получился не очень: и поторопился, и Пауль постарался увернуться.

— Кид! — завопил Пауль, — Ты совсем сбрендил?

Но следующая его тирада была прервана более удачной попыткой Гюнтера. «Друг» отпрыгнул в сторону и вытирая кровь с разбитых губ, прошипел:

— Ах ты та-а-а-к…

— Бум-с! — в ухе Гюнтера что-то противно, мелко и тонко зазвенело, а голову накрыло толстым одеялом ярости.

Последующие несколько минут Кид был явно не в себе. Они с приятелем прыгали, орали, махали руками, как ветряная мельница крыльями. Драка была хоть и яростной, но предельно бестолковой. Несмотря на всю его подготовку, все его старания по приведению тела «к бою и походу», ранее отработанные удары и связки куда-то вмиг улетучились. Осталась дурацкая неумелая драка деревенских подростков.

— Бам-с! — в очередной раз прилетело по голове откуда-то сбоку, и тело как-то само пошло, пошло в сторону, чтобы через мгновение, споткнувшись обо что-то, повалиться на задницу.

— П-ф-ф-ф… — удар земной поверхностью по пятой точке вышиб весь воздух из легких.

В голове парня мутилось, звенело, а в глазах все плыло и качалось. И все никак не удавалось восстановить сбитое дыхание, воздуха не хватало, и он с сипом прорывался в грудь. Крепко зажмурив один глаз и прищурив другой, Гюнтер смог разглядеть покачивавшегося метрах в пяти от него Киршбаума. Противник хоть и качался, и не совсем твердо стоял на ногах, но — стоял же! Кид попытался встать, чтобы исправить ситуацию, однако руки почему-то враз стали слабыми, а ноги все норовили сложиться в коленях. Явное предательство, мать иху так, конечностей этих!

«Обидно! Несмотря на все мои занятия… Х-м-м… А чего ты хотел: Пауль все же на два года старше, килограммов на десять тяжелее, на полголовы выше. «Махалки» у него, следовательно, подлиннее. Да и слабаком он никогда не был, драный всеми чертями, этот Киршбаум. Нет, надо включать в программу занятий и мордобой тоже!».

Киршбаум, как будто удостоверившись в том, что противная сторона продолжить бой возможности не имеет, осел на землю там, где и стоял.

— Ой, дурак! Вот же где безумец… — с трудом переводя дыхание, протянул тот, — Ты чего… Ты с чего это на меня так налетел-то?

— А то ты не знаешь… — просипел в ответ Гюнтер.

Пауль смутился и промолчал. Генрих тягуче сплюнул, с шумом выдохнул и присел рядом с братом. Только сейчас Кид обратил внимание, что и у Хайни губы были тоже разбиты, а левое ухо, изрядно оттопыренное, стремительно распухало.

— О как! А тебе-то от кого прилетело? — спросил Гюнтер.

— А я знаю? — с обидой в голосе ответил тот, — Вот так и разнимай вас, двух идиотов. Машете руками не глядя…

— Ну да… Это дело такое: двое в драку, третий — в сраку! — как мог, перевел на немецкий знакомую с детства поговорку Кид.

— Как? Третий — в сраку? — переспросил Пауль, а потом, морщась и потирая бок, рассмеялся: поначалу меленько, кривясь от боли в пострадавшей физиономии, потом погромче, и, в конце концов, расхохотался от души.

За ним, еще поглядывая на брата, рассмеялся Генрих. Последним, следуя за парнями, засмеялся непонятно отчего и сам Гюнтер. Немного успокоившись, Пауль обратился к Генриху:

— Хайни! Ну согласись, этот засранец в последнее время совсем на голову стал плох: творит невесть что, в драку лезет по малейшему, самому никчемному поводу.

Генрих кивнул предательски-соглашательски, но Кид вновь насупился:

— Вот даже не начинай, Пауль! И ты тоже… Нечего здесь кивать.

Брат вздохнул:

— У тебя рубаха порвана, — ткнул пальцем в плечо Гюнтера.

— Рубаха? — возмутился Пауль, — Да у меня вон… Кровью все забрызгано, вся одежда… Я как домой теперь поеду?

— Пойдём к ручью! — предложил Кид, — Там умоемся, одежду приведем в порядок.

Но этим делом не ограничилось: пришлось Гюнтеру своими методами подлечить и Пауля, и Генриха. И о себе не забыть. Всех последствий драки он устранить не мог, но синяки, шишки и ссадины уже не так бросались в глаза, саднили и ныли меньше.

— Слушай, Кидди… А ты на каком языке там разговаривал, в самом начале? — вдруг вспомнил Генрих.

«Штирлиц как никогда был близок к провалу!».

— На русском… — буркнул он.

— А ты что — русский знаешь? — оба парня были удивлены.

— Нет, не знаю. Дед говорил, что когда он был в России… Тогда еще — с Наполеоном. Очень уж, говорит, русские мастерски ругаются. Что-то он запомнил из того, что им переводили, вот как-то и рассказал. А я запомнил.

— Что-то я не припомню такого! — задумчиво пробормотал брат, на что Гюнтер только пожал плечами, мол, «ты не помнишь, а я — помню».

— Я чего приезжал-то… — осторожно потрогав изрядно распухший нос, пробурчал Киршбаум, — Отец просил напомнить тебе, Гюнтер, про обещание матушку полечить.

— Угу… — аккуратно облизнув распухшую губу, ответил Кид, — Помню. Завтра поутру приеду. Часам к восьми. Так будет удобно?

Пауль пожал плечами:

— Да вроде бы… Они никуда не собирались.

Утром следующего дня он заехал в усадьбу Киршбаумов. У ворот его уже встречал Пауль, а после того, как они провели мерина Гюнтера в конюшню, то повстречали и Киршбаума-старшего. Папаша приятеля осмотрел их обоих с улыбкой, хмыкнул:

— Чего опять подрались-то? Вроде и выросли уже, а все одно… Девку, наверное, не поделили?

Посмеявшись на сконфуженные физиономии, Максимилиан добавил:

— Это вы зря! Девок-то в жизни будет много, а вот хорошие друзья просто так не находятся. Не повод это — девка — чтобы друг другу кости пересчитывать.

Миссис Киршбаум дожидалась «лекаря» в гостиной, и здесь парням вновь пришлось выслушать длительные наставления по поводу приличного поведения «настоящих джентльменов». У Гюнтера возникли сомнения, кого из них двоих имеет в виду хозяйка, ведя речь о джентльменах: понятно, что сына она однозначно относит к таковым, а вот Кида? Большой вопрос!

По распоряжению хозяйки служанка Маргарет принесла кувшин теплой воды, туалетный тазик и полотенце с мылом. Пока мыл руки, Кид исподтишка разглядывал красавицу-рабыню.

«Хороша! Эх, как бы ее…».

Молодая женщина явно чувствовала липкий взгляд парня, но вида не подавала, выполняла все действия подобно изысканному автоматону, не поднимая взгляда. Подала полотенце, дождалась, когда он закончит, споро прибралась и, ловко подхватив все предметы разом, ровной походкой удалилась.

«И-э-э-х-х…».

Но нравоучения хозяйки дома возобновились и продолжались до тех пор, пока дама не «поймала дзен», то есть постепенно успокоилась и впала в дремотное состояние. Гюнтер про себя усмехнулся разнице подходов: если папаша Пауля был больше справедлив, возлагая вину в равной степени на обоих парней, то мамаша явно пеняла Киду на вспыльчивость и неправоту в случившемся конфликте, выделяя тем самым невинность «сыночка». Ну, здесь понять можно — мамаша, как-никак!

Кид-Плехов заметил, что все это лечебное воздействие у него получается все проще, уже как на автомате: диагноз уточнен, лечение подобрано, области воздействия определены. Рутина! Очнувшись от напавшей дремы, матушка Пауля уже по-доброму посмотрела на Гюнтера. Они договорились, что Кид будет приезжать к ним два раза в неделю, по утрам.

— Думаю, что месяца будет достаточно, — подвел итог «лекарь».

— А на какое время мне это поможет? — задумалась миссис Киршбаум.

— Все будет зависеть от вас самой. Помните, что я говорил? Кроме лечения: прогулки на свежем воздухе, постепенно нужно будет увеличивать их продолжительность. Хочу сразу предупредить: не по поместью.

Гюнтер улыбнулся и пояснил:

— Прогулка по вашему хозяйству таковой быть не может: вы же наверняка будете проверять, что и как везде делается, найдете недостатки, будете ругать слуг и рабов. А спокойствие — еще одна насущная необходимость для наилучшего хода вашего лечения. Далее, необходима определенная диета: меньше соли в любой пище, необходимо исключить кофе — он здорово будоражит нервы, отчего и нарастает головная боль. Курение тоже нежелательно — дым табака сначала снижает боль, но потом сужает кровеносные сосуды в голове, и боль нарастает волной. Если совместить все вышеуказанное, думаю, эффект от лечения может длиться и полгода.

— А может быть, и дольше! — добавил он, подумав.

— Ты сейчас куда? — выскочил из дома вслед за ним Пауль.

— Да наобещал много кому… Все то же лечение. Так что сейчас я в Кристиансбург.

— О! — радостно воскликнул Киршбаум, — Жди, я с тобой! Майк! Майк, скотина этакая! Ты где бродишь, пес ленивый?! Быстро седлай мне коня!

Неторопливо двигаясь к городу, поначалу они больше молчали. Киршбаум, видимо, еще не полностью избавился от обиды на Гюнтера, но молчать обоим было откровенно тягостно, и через некоторое время Пауль начал:

— Ты, Кидди, все-таки балбес. Ну и чего ты вчера на меня налетел?

Гюнтер хмыкнул, покосился на приятеля и с кривой усмешкой переспросил:

— А то ты не понимаешь?

Киршбаум смущенно потер нос:

— Это ты за Рыжую так, да? Ну и зря! Ты чего же, не видел, что ли, что она сама задницей крутила? И ведь не я же первым начал… Просто встретились случайно, зацепились языками поболтать, ну и… Она сама сказала: «Хочешь? Готовь десятку!». А я — что? Я же — ничего…

Гюнтер с досадой поморщился: он понимал, что здесь Пауля винить особо и не в чем. Как говорится, «сучка не захочет, кобелек не вскочит!». И похоть здесь ни при чём. Хотя… Гленна и раньше с удовольствием принимала ухаживания Кида, один «голландский штурвал» чего стоит. Но ведь и не клялась в любви и вечной верности.

«Да и не подружка она мне. А по поводу денег… Здесь не столько ее развратность, сколько желание приодеться получше, получить какие-нибудь «плюшки», которые в цене у девчонок. Живут они не совсем уж бедно, но папаша ее из кожи вон лезет, чтобы «выйти в люди», заиметь достаток, отчего и экономят они на всем. И уж точно — та же Марта одета куда лучше Рыжей, а ведь подружки… И вообще: «Не судите, да не судимы будете!».

— Да ты, Киршбаум, тоже козел известный! — признавать вину полностью не очень-то и хотелось, — Кто мне обещал договориться с рабынями, а? И чего? Обещанного три года ждут, да?

Киршбаум насупился:

— Кид, ну ты же понимаешь… Я же тебе объяснял уже! Там не все так просто. Мамаша, если узнает о таком, то такую взбучку мне устроит! А «стучат» что ей, что папаше моему — каждый второй, если не каждый первый. Это надо так все устроить, чтобы и не узнал никто. Мне-то проще, конечно, уловил момент — пользуйся! А вот так: подгадать, чтобы никого рядом не было, чтобы никто не помешал и не узнал… Но если я тебе пообещал, то непременно сделаю!

Гюнтер угукнул, давая понять, что информацию принял, но вот в реализации замысла — сомневается.

— Ладно! — воспрянул Киршбаум, — Ты-то чего… Здесь какие-то слухи ходят непонятные, то ли тебя кто-то грабил, то ли ты кого-то. Чего вы с нашими начальниками в Абингдон ездили? Давай, рассказывай!

«То ли у него шубу спиздили, то ли он у кого-то… Как всегда, в общем!».

Поначалу неохотно, но все больше втягиваясь, Гюнтер принялся за рассказ. А тут же еще что? Тело — пацанячье, гормоны, мать их за ногу, возраст сказывается. Ну и желание прихвастнуть — куда без него? Пауль был слушателем благодарным: охал и ахал, выпучивал глаза, завистливо прищуривался, переспрашивал. В конце концов, приятель уставился на Кида с нескрываемой завистью:

— Ну как так-то, а? Почему у тебя вон что, а я, как последний идиот, шатаюсь по плантации, не зная, чем себя занять?! И бандитов он, видите ли, пострелял… Герой! И девки со всего борделя ему хорошо делали. И-эх! Нет, Кидди, в следующий раз я непременно с тобой поеду. Не буду слушать мамашу, а то я у нее до сих пор маленький мальчонка! А здесь жизнь мимо проходит.

Помолчав немного, Киршбаум довольно смущенно попросил:

— Ты это… Гюнтер… Расскажи еще — как там в борделе-то… Девки какие там? Ну! Только давай это… Поподробнее, ага!

Через некоторое время Кид поймал себя на мысли, что, если кто-то сейчас смотрит на них со стороны, пусть и на некотором расстоянии, тему беседы будет определить несложно: очень уж экспрессивно, войдя во вкус, он рассказывал. Активно помогая себе руками, особенно описывая стати «жриц любви», а также методы и способы их работы.

«М-да… Мне же уже за тридцать. Мог бы быть и посдержаннее, но… Химия юного тела, чтоб ему!».

Итогом стало то, что приятель, наслушавшись о «подвигах» юного рейнджера, явно загрустил и даже впал в депрессию.

«Вот так-то, бля… Не все коту масленица! Не только мне завидовать Киршбауму в его возможностях к блуду!».