— Видишь ли, Гюнтер, — принялся объяснять продавец, — Был я некоторое время назад в Ричмонде: по делам ездил, товар всякий закупал. Ну и зашел в один магазин… А там продавец-консультант от фирмы — ну такая бестия, ну такой выжига, что просто… Х-м-м… Вот и уговорил он меня купить эту железяку!

Слушая рассказ, Гюнтер все никак не мог сообразить — что напоминает ему это…

«Х-м-м… На что-то похоже, но вот на что? Ладно, послушаем дальше!».

Генрих все это время продолжал крутить свою новую игрушку. Кид даже забеспокоился, но вспомнил, что револьвер не заряжен, а процедура это не такая уж простая.

«Пусть играется!».

— Вы сказали — Нью-Йорк? — сморщился Гюнтер, — И что хорошего могут предложить эти янки? Я бы поверил, если бы производитель был из Англии, пусть — из Франции, но янки…

— А вот ты не прав, парень! — покачал пальцем рядом с его носом продавец, — Я и сам этих северян терпеть не могу, но все же стоит признать, что не весь товар у них откровенно негодный. Могут и они делать что-то путное!

Владелец лавки продолжил во всех подробностях описывать, как ему «впаривали» вот эту непонятную штуковину.

«Прямо — сага! Было бы пространство за прилавком побольше, эта опера точно перешла бы в балет. Экий он экспрессивный! Упс! Постой-ка…».

— Вы сказали — Зингер? — переспросил Кид.

— Ну да! Я же тебе и говорю — фабрика Зингера, в Нью-Йорке. Он уже лет восемь назад патент получил на эту свою швейную машинку. Есть несколько моделей. И вроде бы люди не жалуются, но… Те все же поменьше, попривычнее. А эта… Видишь ли, у нее ножной привод.

«Блин! Ну точно — «Зингер»! Швейная машинка «Зингер». У бабушки что-то подобное было, но все-таки не совсем то. Хотя, что я хочу: та машинка была выпущена, дай бог, если в начале двадцатого века. Производство отлажено, косяки «новинки» устранены. А этот… Антиквариат, блин! Получится ли с ней совладать? Вот будет подарочек женщинам: привести и не суметь довести до ума. Враг народа, однозначно! Х-м-м… Но ведь какой подарок, а?! Всем подаркам подарок!».

В раздумьях Гюнтер почесал всюду. Он чесал нос, чесал затылок… Лоб — тоже чесал. Даже задни… Пардон! Даже ягодицы, позабыв приличия, почесал. Опомнился лишь тогда, когда правая рука потянулась к гульфику.

— Х-м-м… Нет, я все понимаю, уважаемый мистер Клеменс. Только у меня вопрос: я-то здесь при чём? — наконец начал выбираться из дебрей раздумий Кид.

Но владелец лавки был купцом опытным, давнишним и интерес парня просчитал на раз-два. К тому же он был местным и знал состав семьи Майеров. О том, что у них там, на ферме имеются женщины, тоже знал. А составить логическую цепочку: женщины — нитки — иголки — шитье… Не нужно быть семи пядей во лбу.

«И то, что Майеры — фермеры крепкие, то есть денежка у них водится, этот прохиндей тоже знает!».

— Так сколько, вы говорите, стоит эта сноповязалка? — прервал очередную арию Кид.

Ответ привел Гюнтера в полную растерянность.

— Сколько-сколько? Восемьдесят долларов?! — опешил парень.

И даже Генрих прекратил играть, переспросив:

— Что стоит восемьдесят долларов?

— Вот эта вот… То ли гильотина, то ли сноповязалка! — ткнул пальцем Гюнтер, всей своей физиономией выказывая крайнюю степень омерзения.

— Да? — удивился Генрих, — А что она делает? Извините, я прослушал.

— Она швейная машинка! — с возмущением воскликнул Кид, — И она стоит восемьдесят долларов!

— Охренеть! — пробормотал брат, — Есть же сумасшедшие, которые покупают какой-то хлам за такие деньги.

Бестактность Генриха по отношению к владельцу лавки была, вообще-то, простительна: парень вынырнул из блаженства обладания новой игрушкой, вякнул, не подумав, и снова ушел в игру и созерцание своей «прелести».

— Простите его, мистер Клеменс, сами видите — человек ушел в себя. Как гласит Писание: «ибо не ведает, что творит!», — постарался объясниться с лавочником Гюнтер.

«Мне еще не раз сюда заходить, зачем ссориться с хозяином?».

Но, видимо, и сам Клеменс был в глубине души согласен с Генрихом. Подумать только: ведь даже хороший, рабочий мул стоил всего-то шестьдесят долларов. А эта…

— Еще не известно, будет ли она работать! — пробормотал Кид.

— Мне собрали ее в магазине и продемонстрировали! — хмуро буркнул лавочник.

— Ага, а потом разобрали и уложили в ящик, упаковали, да? — усмехнулся парень, — М-да-а-а…

Мистер Джонс кивнул и повторил:

— М-да-а-а…

— Как вы умудрились ее хоть как-то собрать? — размышлял Кид, — Сомневаюсь, что она будет работать в таком виде.

— Как, как… Там сначала довольно просто: собирается станина, прикручивается верхняя часть. Вот этот стол. Постой-ка, Гюнтер! — воспрянул Джонс, — Там же, в ящике, есть книжка. В ней, должно быть, все написано, мне так сказали.

И Гюнтеру была вручена немалая книженция, толщиной разве что чуть тоньше библии.

«Припоминаю, как в детстве мы с батей наводили порядок на антресолях. Нами была найдена одна книга, называлась она «Автомобиль Москвич-412. Управление и техническая эксплуатация». Серая обложка, пожелтевшие, ломкие страницы. Угу… Та книжка была куда тоньше и меньше этой!».

— Знаете, мистер Джонс… Не так давно я окончил нашу школу. Учился я неплохо, но, кроме меня, там были разные ребята. Некоторые учились куда хуже. Так вот… Наш учитель в наказание за плохую успеваемость и непослушание заставлял таких часами читать библию. Полагаю, что, если их заставлять читать вот эту вот книгу, наказание будет куда серьезнее.

Лавочник с укором поглядел на Гюнтера и грустно вздохнул. Кид не понял сейчас: то ли Клеменс был против столько жестокого наказания, то ли сарказм владелец лавки посчитал неуместным.

— Может, наш кузнец… — начал лавочник.

— Ну-ну… При всем моем уважении к кузнецу… Вы его руки видели? А пальцы? Куда такими пальцами он залезет в тонкий механизм этой адской машины? — хмыкнул Гюнтер.

— М-да… А вот сын его — парнишка очень смышленый. Думаю, еще года три-четыре, и он превзойдет папашу.

— Предлагаете мне купить машинку и подождать три-четыре года? — засмеялся парень, — Да уж… Без пол-литра не разберешься.

— Как ты сказал, Гюнтер? Х-м-м… А может, по бокальчику виски? — оживился Джонс, потом усомнился, — А тебе уже можно? Ну, если по возрасту? Дед ругаться не будет?

Кид сделал оскорбленный вид, гордо вскинул голову:

— Я рейнджер округа, мистер Джонс!

«Как там было в «Здравствуйте, я ваша тетя!»? «Джин, бренди, ром? Я на службе, сэр! Значит — виски!».

Не обращая внимания на Генриха, они «хлопнули» по рюмке неплохого виски. Брат явно обиделся и хмуро напомнил Гюнтеру:

— Кид! Пора к мэрии ехать, дед уже ждет, пожалуй.

— Ты вот что, Генрих… Ты поезжай к деду и оба приезжайте сюда. Коляску догрузить придется.

Клеменс возрадовался. Но Кид поспешил остудить нечаянно "облегчившегося" лавочника:

— Но! Семьдесят долларов, мистер Клеменс. Семьдесят, и ни центом больше!

— Парень, да ты меня без ножа режешь! — завопил продавец, — Имей же совесть, должен же я хоть сколько-то заработать.

— Отсутствие убытков в наше время — уже прибыль! — отчеканил Гюнтер, — Как говорил один жид, «спасибо, Господи, что взял деньгами!».

Дед возмущался, ругался и шипел как паровоз, но, услышав, сколько Гюнтер заплатил за «это», подавленно замолчал.

— Ничего, потихоньку доедем, — бормотал Кид, проверяя увязку ящиков на задке коляске.

— Оно понятно, что деньги твои… Кто же спорит? Но… Удачливый ты, Гюнтер. Но безголовый! — сказал, как сплюнул Карл.

— Это почему еще? — обиделся внук.

— Почему, почему… На кой черт нашим бабам эта машинка? Шили до этого на руках, и дальше бы шили. И как еще они разберутся в этом механизме? Да и вообще — кто его собирать и настраивать будет? — уставился дед на Кида.

— Сам соберу, сам и настрою! — буркнул Гюнтер, — А женщин наших за дурочек считать не стоит. Освоят эту машину, невелика премудрость. И сам посуди… Метр шва прошить — сколько времени нужно? Час им сидеть, не меньше, если вручную. А здесь — вжик — минута и готово! Это сколько же времени экономится? А если посчитать всю одежду на всех, белье там разное, постельное? Да месяц, а то и полтора! А за это время еще что пошить.

— Да что еще пошить-то? — возмутился дед, — Или тебе десять рубашек нужно?

«Х-м-м… Вообще-то, десять сорочек — это нормально. И десять трусов — тоже. Хотя нет сейчас еще трусов, в подштанниках мужики ходят. Хе-хе! Ладно бы зимой, когда это оправдано, но — летом, когда жара несусветная?».

— Ну-у-у… А может, будут заказы брать на шитье разное, как получше научатся? Опять — заработок!

Дед замолчал и задумался. Так, в молчании, они и выехали из города. А Гюнтер, успокоившись после перепалки со стариком, вспомнил: а чего дед про дела в Абингдоне молчит? Но дождался: за городом Карл придержал кобылу и, увидев, что внуки поравнялись с коляской, сказал:

— Как я уже сказал, ты, Гюнтер, удачливый сукин сын! Получается, все ты сделал правильно, никаких претензий к тебе нет. А то, что к тому же и банду такую на свет вывел, так то и вовсе замечательно. Но… Все-то у тебя идет через жопу! Везде-то ты влезешь, даже там, где тебя не просят. И вот что, Кид… Ты запомни: Фортуна эта, удача которая, она как та шлюха… Но не та шлюха, которая честная, в борделе работает, за деньги мужчин ублажает. В борделе-то, что — деньги заплатил и имеешь ее, как хочешь. А Фортуне так не заплатишь, она шлюха по призванию. Сегодня к тебе смазливой мордашкой, а завтра — фьють — и уже к другому развернулась, а на тебя ей насрать! Не окажись в дерьме, парень…

Все привезенное, не распаковывая ящиков, перетащили на кухню. Точнее, в столовую. «Иванычи» во время ужина поглядывали на непонятное, но молчали: невместно немецкому мужчине быть любопытным. А вот женщины, те — да, буквально изнывали от желания узнать, что же привезли дед Карл, Генрих и Гюнтер.

Было довольно забавно наблюдать, как по завершении ужина, родные, не сговариваясь, принялись неторопливо и чинно «вкушать» кофе за разговорами на разные бытовые темы, но нет-нет да поглядывали на непонятные ящики. Было похоже, что даже мужчины поддались этому чувству — любопытство. Дождавшись, пока взгляды на Гюнтера со стороны тетушки стали совсем уж раздраженными, Гюнтер попросил внимания и двинул спич на предмет высокой важности для семьи многоуважаемой ее женской части, о своем почтении и желании хоть как-то отблагодарить за все труды и тяготы, за доброту и заботу, за… В конце концов, Кид сбился и, смущенно скомкав речь, с помощью Генриха наконец-то вскрыл ящик с разной женской галантереей.

Дед Карл с усмешкой поглядел на внука, дед Иоганн насупился с досадой, а дядька Руди уставился на племянника с удивлением. А вот дамы и девушки… К девушкам Гюнтер отнес не только сестру Марту, но и десятилетнюю двоюродную сестру Гретту. Обе тетушки: и Амалия, и Сюзанна, Марта и самая младшая — с головами погрузились в немаленький ящик, откуда сразу же донесли «охи» и «ахи», другие возгласы, а также восторженное попискивание.

Старшие мужчины все же удалились отдыхать: дед Карл — с плохо скрываемой усмешкой, а дед Иоганн — с нескрываемой досадой. И здесь уже не выдержал дядька Рудольф:

— А во втором ящике что, Гюнтер?

— Х-м-м… Там тоже подарок для женщин. Но я уверен, что он будет полезен для всей нашей семьи. Дядюшка! Здесь я надеюсь на вашу помощь: нужно будет все это собрать, опробовать, приготовить к работе.

Женщины прервались на минутку, чтобы оглядеть нагромождение разных железяк во втором ящике. Восторг их существенно прибавился, но сам вид разобранной швейной машинки был не так притягателен, как содержимое первого ящика. И они вновь углубились в разбор разных тканей, мыла, цветочной воды и прочего дамского «богатства». Для удобства ознакомления и оценки все содержимое выкладывалось на большой обеденный стол. Улучив момент, Кид шепнул Марте, что он хотел бы некоторую часть подарков передать Гленне. Сестра, не отрывая взгляда от все возрастающей на убранном столе кучки интереснейших вещей, кивнула, буркнув, что обязательно подберет что-либо подружке.

С Генрихом они перетащили ящик с машинкой в столярную мастерскую: дядька решил, что сборку и наладку будет удобнее осуществлять там. Переглянувшись, мужчины закурили на заднем крыльце кухни.

— М-да… Сколько же ты денег во все это вбухал, Кидди? — задумчиво произнес дядя Рудольф, — Деньги, понятно, что — твои. Но не лучше ли было бы их использовать по-иному?

— Полагаешь, дядюшка, что наши женщины недостойны более красивой одежды и прочего? — усмехнулся племянник.

Рудольф хмыкнул, покосился:

— Смотри, парень, так можно быстро оказаться у них под каблуком, и будут они из тебя веревки вить.

Но серьезных возражений от дядьки не последовало: даже сам Кид был несколько удивлен тому, что супруга Рудольфа, тетя Амалия, обычно молчаливая, пусть и не хмурая, но вся какая-то «забитая и зашуганная», вдруг тоже начала улыбаться. Видимо, заприметил это и дядька, а кому не понравится, если супруга явно повеселела.

«Это как же ее бабка Гретта «примучивала», что женщина никогда не улыбалась? Да что там — улыбалась, если она и не говорила-то толком. По крайней мере, хоть сколь бы то ни было длинной фразы из уст бедной тетки я и не припомню. М-да уж… Вот и думай — желать ли вредной старой родственнице выздоровления? Это нужно же себя так поставить?».

Возвращаться в дом они решили не через кухню, где продолжалась бурная деятельность по «приемке товара», а через другой вход: влезать лишний раз в эту кутерьму посчитали чреватым.

Но вот со сборкой швейной машины, как надеялся Кид: «с полпинка», не задалось. На следующий день они довольно споро собрали тяжелую чугунную станину, а вот дальше… М-да. Нет, так-то все было понятно и не совсем уж замысловато, но машинка почему-то не желала нормально работать и постоянно рвала нить.

А потом деды погнали всех Майеров на покос, и приведение швейного аппарата «к нормальному бою» пришлось отложить. И…

«Десять дней, Карл! Цельных десять дней! Нет, точно, крестьянский труд — это не мое!».

Спасало еще то, что подавляющую часть покосов косили не вручную, а с помощью все тех же конных косилок. Потом сгребали конными же граблями, далее сметывали в стожки, которые собирали уже в более или менее большие копны. Но и площадей на горных лугах, угол скоса которых не позволял работать на этих несложных механизмах, хватало. И здесь приходилось переходить на ручные косы, наподобие известных Плехову из реальности «литовок». И деревянные грабли в ход пошли.

С верхних лугов готовое сено Гюнтер и Генрих на возах свозили к ферме и сгружали в сенной сарай. Ага, в тот самый, который был памятен парню по свиданиям с Кейтрин. Ну и по внезапно случившемуся адюльтеру с тетей Сюзанной.

В общем, работать пришлось много и тяжко. И если там, на лугах, нагружать возы сеном парням помогали все, то сгружать сено в сарай и там плотно утрамбовывать его приходилось им двоим. А дед Карл все поторапливал их с братом, все ворчал, что слишком долго они ездят туда-сюда, все поглядывал на небо с подозрением. Плехов бы посмеялся, вспоминая аналогичные «нервы» русских селян: «Боже! Дай дождя, когда просим, а не тогда, когда косим!». Да, посмеялся бы, если бы не выматывался к вечеру до полного изумления. И это они с Генрихом еще имели возможность отдыхать, когда ехали вниз, к ферме или возвращались на покос! А вот тем работникам, которые постоянно работали на лугах…

«М-да… Х-м-м… Да-а-а… Точнее — нет, ни хрена мне не нравится такая «сельская пастораль!».

Несколько раз Гюнтер встречался на покосе с Гленной, но поболтать с девчонкой по понятным причинам никак не получалось: и людей вокруг полно, и старшие родичи все подгоняли, подгоняли молодежь, ворча, что «не умеют нонеча молодые робить!», «вот мы-то, в молодости, мы-то — ух!», «а сейчас… не, не то совсем, не умеют они работать!». Ворчание было, конечно, не теми словами, но содержание, несмотря на другую страну, другое время, других людей, настолько напоминало не раз слышимое от стариков в реальности, в России, что Кид усмехался, стараясь спрятать ухмылку «от греха подальше!».

Наконец, наступил тот момент, когда Карл, поговорив с Иоганном, махнул рукой:

— Все! Остальное будем вывозить по мере надобности. Здесь и недалеко совсем.

В процессе работы Гюнтер дважды испытал стресс. Точнее, не совсем стресс. В первый раз ему стало мучительно стыдно. Это когда, ловя все время убегающую мысль, он в задумчивости спросил брата:

— Генрих! А про какого Вилли говорил дед, когда сказал, что теперь можно с ним, этим Вилли разговаривать? Ну, помнишь, когда я ему деньги отдал.

Генрих уставился на Кида с большим удивлением. Гюнтеру даже неловко стало: что такого он сморозил, что брат так пялится на него?

— Да, брат… Совсем ты умом повредился после того случая. У тебя с головой как, ты что, совсем ничего не помнишь?

Кид энергично почесал затылок…

«Блин! Этим мусором с сена так волосы забились, что как бы не пришлось налысо стричься!».

— Ну-у-у… Вилли же… Это жених Кейтрин, да? Тетка что-то про него говорила…

Генрих покачал головой, сплюнул наземь и с досадой протянул:

— Вилли, Кид — это наш с тобой брат, Вильгельм. Тот, что сейчас учится в Ричмонде.

«О как! Вот это я попал пальцем в небо! Б-л-и-и-и-н… Точно! Вилли же!».

— Точнее, Вилли сейчас отучился в колледже. В письме к деду он спрашивал разрешения продолжить учебу в университете. Я же тебе говорил об этом!

«А вот сейчас почему-то стыдно стало. Ой, как стыдно! Ну это и правда ни в какие ворота же — забыть о своем родном брате!».

Генрих нахмурился, но потом, видя, как густо покраснел младший, хмыкнул и уже более снисходительно добавил:

— Ну, вспомнил или нет? Или ты со своими похождениями совсем голову потерял? Или отбитая память так до конца и не вернулась?

— Вспомнил… — буркнул недовольно Кид.

Вильгельм Майер, старший брат Генриха и Гюнтера, был… Плехов даже не понимал точно, как выразиться. Дать определение месту в семье Майеров этого парня, описать отношение к Вилли со стороны родственников.

В общем, пацану крепко не повезло с самого детства: лет в девять… А точнее, Гюнтер не помнил, мал еще был в то время. Лет в девять Вилли сильно повредил ногу. Настолько сильно, что фактически остался инвалидом: нога в колене гнулась крайне плохо и весьма болезненно. Так и приходилось мальчишке днями хромать с палкой в руке, а к вечеру боль становилась настолько сильной, что и вовсе «укладывала» его в койку. Постепенно парнишка приноровился, да и боли, похоже, стали меньше или просто — привычными.

Майеры же… Нет, они не были плохими людьми, они просто были людьми своей эпохи. К фермерству Вильгельм стал непригоден, к разведению лошадей — тоже, и к столярному делу — аналогично. Калека! Фактически — обуза. Крестьянский житейский опыт, помноженный на немецкий прагматизм, привел в тому, что даже взгляд на бедного парня вызывал досаду. Досаду, сдобренную, впрочем, изрядной долей жалости.

«А вот у деда Карла, как мне представляется, имеется еще и немалая доля чувства вины — не уберег старшего внука!».

Вильгельм, следовательно, ушел в себя, чувствуя и понимая отношения окружающих. Был бы старше, возможно, что и спился бы вообще… Но парнишка нашел себя в другом: он, как сказали бы в средневековье, стал книжником. Учился Вилли старательно, даже можно сказать — самозабвенно!

«Нет, ну правильно — а куда ему еще приложить свои усилия?!».

В общем, к моменту окончания школы в Кристиансбурге, Вильгельм Майер добился таких успехов в учебе, что и все учителя, и сам господин директор в один голос начали увещевать деда Карла позволить Вилли продолжить обучение в колледже Ричмонда. Дед, как понимал Кид, раздумывал недолго: а куда еще деть убогого? А так, глядишь, и выучиться на кого-нибудь — все на кусок хлеба иметь будет! Тем более что папаша Пауля, старший Киршбаум, проявил сочувствие и понимание, подключил свои связи и знакомства и выбил парню какую-то стипендию на обучение. И вот обучение Вильгельма в колледже осталось позади, но теперь парень хочет продолжить таковое и поступить в университет. Но это, знаете ли, требует денег, и денег немалых.

— А сколько нужно денег для его обучения? — спросил тогда Кид у Генриха.

— Дед сказал, что около двухсот пятидесяти долларов в год. И это только само обучение, а брату же еще нужно на что-то жить! — поморщился тот.

«М-да, недешево, однако деньги-то сейчас есть. И вот еще что… Неплохо было бы все-таки повстречаться с Вилли, познакомиться поближе. Не чужие все ж таки люди!».

— А он ничего не говорил в письме, не собирается ли он приехать?

— Собирается. В начале августа должен быть… — кивнул Генрих.

За все три года обучения Вилли приезжал домой только дважды: то ли деньги экономил, то ли стеснялся своего статуса у родных… Но оба этих приезда выдались еще до вселения Плехова в тушку Гюнтера.

— Так это же — здорово, Генрих! — засмеялся Кид, пихнул брата в плечо, — Я, признаться, совсем уже соскучился за старшим. Это сколько же мы не виделись?

— Да уж больше года, получается. Да, около полутора лет! — чуть подумав, ответил Генрих.

«А вообще… Интересно получается: ведь я знал о наличии старшего брата Гюнтера, как знал и то, что он учится в Ричмонде. Но почему-то никогда даже не задумывался об этом, типа «есть он где-то, ну и пусть!». И как-то нехорошо вышло, совестно стало. Причем совестно именно мне — Евгению Плехову, сновидцу. Интересно и непонятно: вроде бы знания были, но такие — довольно отстраненные, несущественные. А тут, после разговора с Генрихом, как будто дверцу кто приоткрыл и сразу — знания, эмоции, родственные чувства. Сколько еще такого мне предстоит узнать и почувствовать?».