— Бам-бам-бам… — громкий стук-звон отдавался в голове Кида, как набат.

Набат был настолько мощный, что от него покачивалась даже кровать.

— Бам-бам-бам! — «Твою-то мать! Это что за религиозный праздник вдруг у них образовался, что так колотить в дурацкий колокол ни свет ни заря?!».

— Бам-бам-бам! — «Что за на хер? Пристрелить этого звонаря к едрене-фене!».

Кое-как Гюнтер продрал глаза. Казалось, что и не спал вовсе, только веки сомкнул, а здесь — такое!

Ан — нет! Никакого религиозного праздника, никакого сумасшедшего звонаря, никакого набата. Это Брюс Валентайн с мерзопакостнейшей улыбкой на губах мерно бьет ногой, обутой в грубый сапог о ножку кровати, на которой и прикорнул сновидец.

— Ну что, проснулся, юный греховодник? — рассмеялся следопыт, — Здоров же ты, малыш. И на сон здоров, и на прочие непотребства. Заруби себе на носу: нужно знать время и место для того, чтобы расслабиться. Сначала дело, потом — удовольствия! Вот вернулся бы в Кристиансбург, там хоть на голове пляши.

Зевая и потягиваясь, парень слез с кровати, хмуро уставился на товарища и пробормотал:

— Ты сам-то понял, Брюс, что сейчас сказал? В Кристиансбурге, говоришь, мне расслабляться, да? Ага, как же! Дед узнает — плетью шкуру сдерет. Да и с кем и где мне там можно будет так отдохнуть… У-а-а-ф-ф…

Особо мощный зевок чуть не порвал пасть Кида надвое.

— Расслабиться, как говорится — душой и телом… Там же… Чуть что — сразу сплетни по округе. И после сплетен — дедова плеть. А бабка Гретта если узнает, то вообще: пиши — пропало! Она меня и так поедом жрет, в исчадья ада уже готова записать. Даже не знаю, что хуже: плеть дедова или постоянная грызня со стороны этой старой грымзы.

— Эк ты родную бабушку костеришь! — снова засмеялся Брюс.

— Она мне неродная. Моя бабушка уже померла, а это… Это жена моего двоюродного деда Иоганна. Клюшка старая!

Валентайн задумался:

— М-да… Здесь я как-то и позабыл, что ты еще сопляк. Да, в таком случае стоит ждать неприятностей от родных. Но… Ты знаешь — есть варианты. Есть! И где, и с кем. Ну, ладно, об этом потом. А пока… Капитан и Джо уже пьют кофе внизу, в зале. Давай, одевайся и спускайся.

Кид бросил взгляд на окно:

— Они, начальнички наши, совсем взбесились — ночь еще на дворе! Куда в такую пору ехать?!

— Пока соберемся, пока местные подъедут — уже и светать начнет. И не хнычь, кто тебя заставлял чуть не всю ночь эту служанку трепать? И нам еще спать не давал, мелкий развратник.

Гюнтер, одеваясь, почесал затылок, хмыкнул негромко:

— А что, так слышно было?

Валентайн усмехнулся:

— Ну, Йоне это не помешало спать как сурку. Не совсем уж слышно, но… Слышно!

Майер отметил с некоторым удивлением, что его чистое и отглаженное исподнее было аккуратно развешано на стуле. И верхняя одежда, тоже отглаженная, висела рядом.

«М-да… Когда она только успела? Половину ночи же… Надо еще ей немного подкинуть, что ли?».

Как оказалось, Гюнтер зря переживал, что вода в корыте остынет: служанка и не собиралась наполнять корыто до возвращения парня в номер. А вот когда он вернулся, то да, захлопотала вокруг него аки пчелка. Нимало не стесняясь негритянки, парень быстро разделся донага и залез в емкость.

«Кайф-то какой! И ведь не особо и грязный был — у Пулавски же помылся. Но за четыре дня успел изрядно пропотеть, а поэтому сейчас — нега и полнейший расслабон!».

Пока он отмачивался в горячей воде, Эмма утащила его одежду. Он даже задремал немного, пока не почувствовал на своих плечах руки женщины.

— Ах, масса… Вы еще такой молоденький, я даже стесняюсь немного. Давайте я вас обмою.

— Я же сказал тебе, Эмма — меня зовут Гюнтер. Но если ты считаешь меня совсем молоденьким, можешь звать меня Кидом.

Негритянка негромко захихикала:

— Но, масса, так не положено. Даже таких юных белых джентльменов нужно называть мистером.

— Эмма! Мы же сейчас здесь только вдвоем, не так ли? Называй меня — Кид, ну или Гюнтер.

— Хорошо… Кид.

Она была вполне умелой в этом деле — именно в помывке. Руки ее хоть и были довольно грубы, с отчетливо шершавой кожей на ладонях, но аккуратны и даже нежны. Как она сама объяснила: опыт в помывке детей, а их было у служанки двое.

— Ты замужем? — лениво поинтересовался Гюнтер.

— Да, масса… Извини, Кид. Да, замужем. Но мой муж уже больше года, как уехал в Ричмонд, ему по знакомству предложили работу на сталелитейном заводе. В письмах рассказывает, что и работа хорошая, и платят хорошо — аж двадцать пять долларов в месяц. А, как обещал мастер, если Том выучится и сдаст экзамен на какого-то… Не помню, как это называется. То платить уже будут почти сорок долларов! Представь, Кид — целых сорок долларов! Да не каждый белый поденщик столько зарабатывает!

— А он что — грамотный у тебя? Читать-писать умеет?

— Да, Кид. Он учился здесь, в приходской школе для свободных цветных. Я тоже училась, но только три года. А Том отучился целых пять лет!

«С какой гордостью она это сказала! М-да… И прямо какая-то совсем «святая простота»: сейчас меня «обслуживать» будет, и притом вот так бесхитростно рассказывает о детях и муже. И здесь ведь не идет речь о полной развращенности, просто для нее это — вполне естественно. Или просто дура? Так, что ли? Хрен поймешь!».

— Эмма, ты пока меня моешь, совсем замочишь и юбки, и блузку. Разденься.

Негритянка отошла за спину Кида и завозилась, продолжая бормотать что-то о смущении, и о том, что он совсем юный. Вернулась она, будучи в нижней юбке тонкого холста и такой же нижней рубахе. Одежда была уже изрядно вымокшей, и то и дело прилипала к телу женщины в разных местах.

— А почему полностью не разделась? Как потом мокрое будешь надевать? — и Кид совершенно бесстыжим образом, засунув руку служанке под юбку, повел ладонью от колена до… До самого верха.

«Какие крепкие у нее ножки, а? Прямо вот — не ухватить! Но полнота приятная такая, в самый раз!».

Эмма замерла, наклонившись над сидящим в корыте парнем, и даже чуть прикрыла глаза. Киду хотелось думать, что от удовольствия. Он последовательно обшарил обе ноги — снизу доверху, потом перешел на попу.

«Ух, какая у нее задница! Прямо — ух! Х-х-а-а… Забавно! Волосы на лобке скручены как каракуль, и волосы такие жесткие, что прямо вот — стальная проволока. Пусть тонкая, но проволока. Оп-с-с… А она-то — уже влажная!».

Гюнтер встал в корыте, прижал к себе женщину и, чуть помедлив, поцеловал в губы. Полные и очень чувственные губы. Эмма стояла, замерев, казалось, что даже дышать не смела.

«А почему я замер, прежде чем ее целовать? Задумался на секунду — пристойно ли это — целовать служанку, да еще и негритянку? Однако! Меня что — уже пропитала эта расовая чепуха? Х-м-м… Какая хрень, а?!».

Он продолжил целовать женщину, исследовал ее губы и снаружи, и изнутри. Перешел на шею, уделил внимание мочке уха.

— А-х-х… Масса… Ох, Кид… Не надо вот так-то. Непристойно это как-то, совсем неприлично. Нехорошо…

— Тебе разве не хорошо? — чуть отвлекся он.

— О-х-х… Мне-то очень хорошо, но вот… Так делать не следует: белому молодому мужчине пристало целовать в губы только белых девушек.

— Ерунда! Здесь только я и ты, и больше никого. И я не собираюсь ничего стесняться и хочу, чтобы ты тоже ничего не стеснялась. Разденься!

Чуть добавив требовательности в голос, Гюнтер заставил женщину раздеться. Вот только стоя перед ним, она не могла до конца определиться — что прикрывать руками? Лобок ли, с каракулем черных как смоль волос, или весьма немалые груди, что повисли этакими дыньками.

— Полезай в воду, обмойся! — приказал он.

Глядя, как несмело моется женщина, как подчеркнуто старается не встречаться с ним взглядом, Гюнтер, а точнее — Плехов, все соображал, нравится ли ему происходящее. Эмма была хорошо сложена, пусть и ростом не сильно удалась. Крепкое тело с немного тяжеловатым задом…

«Х-м-м… А вот не скажу, что мне это не нравится — вот этот крепкий и немаленький зад. Очень даже смачно выглядит, да и на ощупь — весьма! И запах от нее какой-то… Немного непривычный. Как и говорили мне более опытные в этом деле товарищи — там, в реальности, имевшие дело с негритянками или мулатками. Мускусный какой-то, что ли? Пряный и мускусный. От белых женщин так не пахнет, там запахи более нежные, но и не такие отчетливые. А здесь… Но — будоражит, будоражит, не буду отрицать!».

Кид обратил внимание, что Эмма все чаще стала поглядывать на него. Так, пряча взгляд, как будто украдкой…

«Ага! Так, у меня уже стоит, аж дымится. И стоит признать — комплексовать мне нет причины, размер вполне. Да уж, вполне!».

Улучив момент, когда женщина помылась и, переступив край корыта, встала на брошенную на пол простынь, он протянул руки и, положив их ей на плечи, чуть надавил. Эмма послушно опустилась на колени. Осталось только сделать шажок к ней, чтобы было поудобнее.

— Масса… Ой, Кидди! Кид… Я, признаюсь, не очень умела в этом…

— Ничего, ничего. Давай-ка попробуем! — и руки ей на голову.

Она мерно качала головой, иногда поднимала лицо, вглядывалась: все ли правильно, хорошо ли ему. Гюнтер успокаивающе улыбался, а сам все активнее подавался навстречу. И даже придержал ее за голову, когда…

«Вот! А то — «не умею, не умею!». Нормально справилась!».

Кид подмигнул, глядя в ожидающие глаза женщины:

— Ты молодец, Эмма. И губки твои такие мягкие, крупные, очень нежные… Мне было очень хорошо!

Кровать, несмотря на всю свою монументальность, и наличие нескольких подушек разного размера, большое толстое одеяло, несла в себе один, но весьма крупный недостаток: она была на удивление, просто дико скрипучей. Скрип ее резал уши, проникал в мозги, и, казалось бы, даже зубы заставлял ныть. Поэтому, расстелив то самое одеяло на полу, они расположились ближе к окну — оттуда и ночной свежестью тянуло вполне к месту.

Эмма была очень чувственна, податлива и растекалась в его руках, как кусок масла на жарком солнце. Порой он даже приостанавливался, сдерживал порывы: она вроде бы и дышать-то переставала в некоторые, особо активные с его стороны моменты. Но мозг весьма часто отказывал Гюнтеру: именно эта податливость, вкупе с тем самым пряным запахом тела, заставлял его забывать обо всем. Пару раз парень ловил себя на мысли, что вроде бы даже рычать начинал, вдалбливая роскошное тело служанки в сбившееся одеяло.

Угомонился он нескоро. Уже лениво поглаживая женщину, Кид, задремав, вполуха слушал ее шепот. Эмма все нахваливала его как любовника, горячо шептала, что чуть не умерла от наслаждения, что будет ждать и надеяться, что он когда-нибудь снова приедет в Абингдон. Потом, уже практически спящего, женщина заставила перейти на кровать и…

Когда она успела прибраться в комнате, когда ушла, Гюнтер не слышал.

Плеснув пару горстей воды в физиономию, утершись краем простыни, Кид, загрузившись седлом, сумками, оружием и прочим, спустился в зал. Индеец, видимо, уже позавтракав, сидел у полуоткрытой двери таверны и курил, глядя в предрассветный сумрак. Брюс, с усмешкой поглядывая на Гюнтера, усиленно опустошал большую сковороду, стоявшую перед ним. Джонсон попивал кофе, с интересом глядя на парня. Пулавски же сделал вид, что не заметил прихода подчиненного, курил трубку, уставившись в кружку с кофе перед собой.

Свалив все вещи в кучу в углу зала, Гюнтер уселся за стол и, дождавшись пока какой-то сонный паренек поставит перед ним сковороду яичницы с беконом, принялся набивать урчавший желудок.

«Х-м-м… Правильная такая яичница: шесть яиц, не меньше. Бекон нарезан не тонко и обжарен хорошо. Правильная еда. И хлеб под стать: еще теплый, ноздревато-ароматный!».

Запив съеденное большой кружкой крепкого сладкого кофе, Кид вышел на крыльцо таверны и закурил.

— Чего стоишь? Коней седлать пора! — проворчал Пулавски, проходя к конюшне.

К тому времени, когда они оседлали коней, а Гюнтер замешкался, тщательно развешивая все сумки, мешки и ольстры, во двор таверны заехали местные.

«Пятеро. Х-м-м… Похоже, Джонсон и Пулавски договорились заранее о равенстве сторон. Оно и правильно — зачем вгонять людей в непонятки и излишнюю подозрительность!».

— Подойди-ка сюда, парень! — проскрипел капитан Робинсон, и когда Кид, ведя Кайзера в поводу, подошел, спросил:

— Так, где, ты говоришь, это произошло?

— Я не знаю ваших местных названий, могу только описать: неглубокая лощина с ручьем, пересекающая дорогу. Густой ельник по обеим сторонам от дороги тянется по всей лощине. На мой взгляд, это часах в четырех езды от Абингдона, может быть, в пяти.

— Ага… Примерно понял, про что ты говоришь. Трикрик — так мы называем это место. Поближе, чем ты сказал, но часа три ехать придется.

Не сговариваясь, кавалькада всадников разделилась на несколько групп. Впереди ехали Джонсон, Пулавски и Гуимли. С ними же был и Робинсон, но старик ехал несколько наособицу. Сам Майер, с Брюсом и Йоной, приотстав от руководства, ехали метрах в двадцати. Здесь же, но не совсем рядом, покачивались в седлах и местные рейнджеры.

С самого начала Гюнтер несколько раз поймал на себе не самые дружелюбные взгляды. И хотя «абингдонцев» понять было можно, но все-таки он, как будто ненароком, поправил кобуры с револьверами, а чуть наклонившись, осмотрел и ольстры с дробовиком и «шарпсом»: как сидит оружие, не зацепилось ли. Услышал, как чуть слышно хмыкнул Валентайн. Следопыт, дождавшись взгляда Кида, незаметно покачал головой:

— Не суетесь, парень. Мы с Йоной готовы, если что. Но не думаю, что они что-то предпримут. Это совсем безголовым нужно быть, чтобы затевать войну между округами.

Через некоторое время один из местных, окликнув Гюнтера, с ехидной улыбкой спросил:

— Эй, бой… А на кой хрен ты таскаешь с собой эту длинную железяку?

Машинально погладив эфес сабли, притороченной к седлу, Кид не успел ответить, как вмешался Брюс:

— Я бы не стал на твоем месте, не зная ничего об этом парне, подшучивать над его саблей. Бьюсь об заклад, случись что и он обрежет этой железякой тебе оба уха, не успеешь ты сказать «мама». Но это он, наш маленький Майер. А вот доведись вам встретиться с его дедом… Тот за то же время вас троих успеет напластать на стейки.

— Вот как?! — не очень-то поверил насмешник.

Гюнтер пояснил:

— Дед у меня — старый прусский гусар, если ты знаешь, кто это такие. Он прошел в Европе все наполеоновские войны, воевал больше восьми лет…

— Так когда это было! — хмыкнул еще один их рейнджеров.

— Дед до сих пор частенько упражняется с саблей. А меня с братом гоняет ежедневно до седьмого пота, с тех пор как нам едва исполнилось семь лет.

— Матерый старик! — пробормотал третий «местный».

Гюнтер, повернувшись к Валентайну, с некоторой обидой поправил напарника:

— Вообще-то, дед говорит, что я с ним уже вполне сравнялся в умениях. Сказал: еще пару лет и он со мной не справится.

— Это же подумать страшно — сколько времени люди теряют на ненужные занятия! — воскликнул «насмешник», — Проливать пинты пота, набивать себе синяки и шишки, растягивать жилы… И ради чего? Ради умения махать этой железкой? Нет ничего лучше доброго «Патерсона», а еще лучше — меткого «Шарпса»!

— Ну, здесь спорить не буду: я и сам люблю этот карабин. Только вот по поводу револьверов… Дед подарил мне эту парочку «Ремингтонов» и хочу сказать: «Рэм» все-таки лучше «Кольта-Патерсона», — возразил Кид.

Разговор зашел про преимущества и недостатки разных видов и марок оружия. Стороны активно спорили, приводили аргументы, доказывали случаями из жизни, горячились при этом.

«Это хорошо. Пусть лучше такой спор, чем враждебное молчание и взаимная нервотрепка!».

Потом, помолчав немного, все тот же рейнджер-насмешник снова обратился к Гюнтеру с ухмылкой:

— А зачем тебе, парень, два револьвера? Да и вообще, как я посмотрю, ты увешан оружием, как рождественская ель!

— Отвечаю по порядку, — с делано равнодушным видом принялся отвечать Кид, — Два револьвера мне затем, что два — больше, чем один. Один револьвер — это пять выстрелов. Два револьвера, как несложно посчитать, это уже десять выстрелов. По поводу другого оружия… «Шарпс» мне нужен для стрельбы на расстояние более тридцати ярдов — так, чтобы наверняка! Дробовик хорош от десяти ярдов и, как раз-таки, до тридцати. Сабля — это если вдруг доведется сойтись накоротке. Согласись, сабля все же длиннее ножа. Но это не все мое оружие…

— Не все? — удивился насмешник.

Впрочем, удивлены были и все остальные, включая Валентайна.

— Не все! — кивнул Кид и последовательно задрал оба рукава куртки.

— Это еще что за зубочистки? — опешил один из местных.

— Это не зубочистки, с вашего позволения, а метательные ножи! — поправил Гюнтер.

— Метательные ножи? И ты хочешь сказать, что и с ними умеешь управляться?

Майер придержал коня и молча показал на дерево у дороги.

«Метров пять. Как раз!».

— Фырк! Тук! Фырк! Тук! — оба ножа впились в ствол, а сам Кид с неудовольствием отметил, что левая рука — того — все же подводит пока: нож воткнулся не в середину ствола, как было задумано, а ближе к краю.

Попутчики промолчали, проводив взглядами парня, который, спешившись, подошел к дереву, вытащил клинки и разместил их вновь в ножны на предплечьях.

— Похоже, твой дед, парень, окончательно сбрендил! — задумчиво пробормотал «насмешник», — К чему он готовит вас, своих внуков?

— Есть одна поговорка в Азии… — пояснил Кид, — Кинжал хорош для того, у кого он есть. Навыки остаются с человеком и лучше их иметь, чем не иметь. А к чему готовит? Он считает, что через два-три года будет война с янки. И я согласен с ним. Потому и стараюсь готовится в любую свободную минуту.

И вновь тема оказалась животрепещущей для всех. Нет, все в один голос согласились, что северяне, которые янки — те еще сволочи, и ничего, кроме пакостей, от них ждать не приходится, но война?

— Уже сколько лет наши политики бодаются с ними в Конгрессе. До драк дело доходит. Порой кажется, что — все, сейчас начнется! Но потом как-то договариваются…

Гюнтер хмыкнул:

— Это до тех пор, пока в Капитолий Вашингтона не войдет президент, который будет заодно с теми же финансовыми воротилами Севера, да к тому же будет бесстыжим и наглым, не желающим слушать наши доводы. Полагаете, такого не может быть? Помните про Калифорнию? А про Техас, который янки не хотели принимать в Союз десять лет? Про то, как положили большой и толстый «Дик» на Миссурийский компромисс?

Попутчики помолчали, переваривая вопросы, но потом один из местных спросил:

— Сколько тебе лет, парень? Ты рассуждаешь, как матерый политикан. Как будто тебе лет сорок. Тебе же девками интересоваться в самую пору, а не всем этим!

— Х-х-а-а! Девками я интересуюсь, конечно же! — самодовольно усмехнулся Гюнтер, — Поверьте — очень интересуюсь ими!

Валентайн расхохотался, а потом пояснил недоумевающим рейнджерам, что этот «мелкий прохвост» не давал спать никому в таверне, валяя всю ночь у себя в комнате служанку. Отсмеявшись, мужчины принялись наперебой делиться различными смешными случаями. Градус похабщины и непристойности резко устремился ввысь.

«А вот на кой хрен я продемонстрировал свои ножи — сам не пойму! Что за глупое бахвальство? Или это подростковые гормоны так меня подводят?».

Однако солнце, сначала выкатившись из-за гор, согрело землю, лес, луга и путников на дороге, а потом принялось и хорошенько поджаривать их. Спасало то, что дорога все больше проходила по лесной чаще. Хотя и здесь духота все сильнее и сильнее окутывала их парным одеялом. На Гюнтера начала наваливаться дрема. Заметив это, Валентайн пробурчал:

— Вот я и говорю, парень… Всем этим развратом нужно заниматься в спокойной обстановке, поближе к дому.

Встряхнувшись, Майер хрипловато ответил:

— Как говорит один мой знакомый: водить девок к себе домой сначала мешают родители, а потом — жена.

Окружающие расхохотались, а потом все тот же «насмешник» признал:

— Веселый ты парень, Гюнтер Майер. Прямо забываю, зачем мы сейчас едем.

— Они первыми начали! — как-то совсем по-детски насупился Кид, снова вызвал улыбки, правда, частью — невеселые.

Солнце уже стояло ближе к зениту, когда они подъехали к «памятной» лощине.

— Это было здесь, Майер? — прокаркал Робинсон.

— Да, сэр! — как-то само собой получилось, что Гюнтер даже выпрямился в седле и ответил подчеркнуто официально.

— Где ты стоял, говоришь?

— Я подъехал сюда вон из-за того поворота, сэр! — показал рукой Кид.