Гюнтер был преизрядно озадачен. И было отчего! В одночасье он умудрился «поцапаться» с двумя самыми близкими ему родными: дедом Карлом и тетушкой Сюзанной. И ведь ничего, казалось бы, не предвещало, а вот — поди же ты!

Ну, Сюзанну-то, положим, понять можно: сам того не ожидая, Кид совершил самую что ни на есть гнуснейшую диверсию, подорвавшую все ее планы по охмурению инженера Гриддинга. В конце разговора, полностью сведшегося к обсуждению технических деталей его «изобретений», Чарльз настолько ушел в себя, что не только тетушку совсем не замечал, он и себя-то вряд ли помнил. Так, в состоянии почти грогги уселся в свою коляску и укатил в закат. А тетушка, соответственно, упустила такой шанс в процессе светской беседы, женского щебетания, угощения всякими вкусняшками, проточить маленькую дырочку к сердцу мужчины. Ту дырочку, которая — при правильной осаде — превратится в сквозную дыру, через которую и разум зрелого представителя мужского пола хомо сапиенса подвергнется продуманной термообработке и — все, спекся, бобик!

А все этот племянничек, поганец! Нашел, когда свои игрушки показывать. Здесь женщина свое счастье строит, а этот говнюк… В общем, отлучен был Гюнтер и от тела, и от приятного общения и отношения. Вслед за Сюзанной обструкцию Киду объявила и тетя Амалия, как соучастница и всемерная помощница неудачной соблазнительницы.

«Хорошо хоть на голодный паек не посадили. Но приходится питаться со всей семьей, и всякие вольности, в том числе — внеплановые выдачи продуктов для выездов на поляну, отменены. Надеюсь, что временно. Ведь не совсем же они курвы неблагодарные: только что привел в порядок их здоровье, а у некоторых и внешность поправил, и вот — стоило только оступиться… Даже не осознанно, не специально. И все — враг народа и внесен в проскрипционные списки!».

С женщинами, положим, все ясно. Но — дед?! Когда инженер уехал, Карл покряхтел, поскрипел, как несмазанная дверная петля, и спросил:

— Так что же получается… Гриддинг сказал, что все эти придумки хорошо, если года за два доведет до ума и сможет оформить патенты. Правильно ли я понял? Ага… Вот же ты дурак, Гюнтер. Ох и дурень же!

— Чего это? — опешил внук.

— Чего, чего… А того! — неожиданно взъярился старик, — Я-то думал, что когда ты башкой шмякнулся, то у тебя мозги вдруг на место встали. Даже обрадовался, в первое-то время: ну как же — внук за ум взялся, да еще и вон чего придумывает. А получается, что мозги-то ты окончательно отбил. Придумывать-то ты горазд, а вот подумать, как все это правильно обставить… Эх!

Из выволочки деда Гюнтер понял, что нужно было идеи выдавать дозированно, с умом. Дождался, пока одна отработана, сливки сняты — берись за другую, а не так вот… Как некоторые швайнехунды проделали! И в раздражении, в этом недовольстве деда Гюнтер чувствовал определенную логику.

«Ну да! Поспешай медленно. Не хрен хвататься за все подряд! Ишь, обрадовался он, когда почувствовал в этом инженере возможность поправить финансы и себе, и семье. Как бы не так: быстро только кошки родятся!».

— Думаешь, обманет он меня? — понуро спросил придурошный внучок.

Карл посопел в трубку, попыхтел дымом, подумал:

— Обманет? Нет, не думаю. Все же чувствуется в нем некоторая честность, хоть он и янки, да к тому же из лимонников. Да и родственник же теперь, это тоже не отнять. Другое дело… Другое дело, что все это выделать в металле, отработать, показать товар лицом будет проще не у нас здесь в глухомани, а там — на Севере. А ты сам говоришь — война вот-вот начнется. И что тогда? Канет все в лету или что-то останется? А если останется — останемся ли мы? Вот… Смутно все. Смутно и туманно. А ты, идиот, знай, все вываливаешь и вываливаешь на него все новые и новые идеи!

Дед снова разозлился и кинув коротко:

— Думкопф! — удалился в спальню.

«М-да… А ведь, казалось бы? Как там говорил один забавный персонаж в старой комедии: «Ничего же не сделал! Только вошел, да!».

Когда Гюнтер нарисовал на листе бумаги два экземпляра уже имевших место в этой реальности «лисапеда»: один — вообще без педалей, этакий самокат, а второй — с дурацким огромным передним колесом, благо уже с педалями, инженер с улыбкой покивал:

— Да, да… Именно вот такой я и видел в парке.

Потом Майер изобразил нормальный велосипед — тот, что соответствовал бы реальности годов эдак семидесятых-восьмидесятых двадцатого века. И принялся отвечать на вопросы Чарльза:

— Я вообще не понимаю, зачем вот это колесо сделали именно таким. Достаточно будет колес диаметром дюймов в двадцать пять. Сажать их нужно на вот такую раму…

Изобразил привычную для него раму велосипеда.

— Обратите внимание: оси колес садятся на подшипники. Здесь — руль, который прикреплен к трубке, что, в свою очередь, входит во втулку рамы, в передней ее части. Здесь тоже подшипники…

Плехов категорически не был механиком, но выкладывал сейчас то, что знал из своего мальчишеского опыта. Далекого, как ни крути. Шестерни вызвали живейший интерес у Гриддинга, но чего менее всего ожидал «прогрессор»: в настоящий ступор впал Чарльз, стоило лишь Гюнтеру попытаться нарисовать простейшую металлическую приводную цепь.

«Блин! А я и не помню вовсе — когда появились металлические цепи. Помню, что бизонов варварски отстреливали еще и по причине того, что их толстые шкуры шли на приводные ремни различных механизмов!».

Был в жизни Плехова один малоприятный эпизод — давно, когда он учился еще то ли в седьмом, то ли в восьмом классе. Сломал тогда Женя станок в школьных механических мастерских. Не совсем сломал, но… Было дело шумным и чуть было не приведшим к трагедии: с грохотом развалилась какая-то деталь — не то шпиндель, ни то еще что-то. Кусок железяки, отлетев, навылет пробил двойное стекло окна. Хорошо, что никто не пострадал, но как орал «трудовик» — это надо было видеть и слышать! Мужчина сразу рывком поднялся в рейтинге учителей у школяров: очень уж экспрессивно окрашенными и вычурными были словесные конструкции и обороты, которыми объяснил учитель Плехову, что он про этого ученика думает, и из какого места растут руки подростка.

«А ведь не специально я это сделал. Просто отвлекся на пару секунд от работающего станка!».

Понятно, что сам учитель получил «по первое число» от директора. И, как назло, через некоторое время их учительница рисования и черчения ушла в декретный отпуск. А вести черчение поставили… Трампам — пам! Трудовика. У Плехова тогда выдался трудный период. Не надо забывать про то, что по всем предметам будущий сновидец учился на отлично, а здесь — такие не горазды! В общем, рисовал Плехов эту сраную цепь много, долго и в разных проекциях. Рисовал простую, двухзвенную. Рисовал и сложную, состоявшую из многих деталей. Рисовал так, что все эти пластины внутренних и внешних звеньев, втулки, ролики и валики отпечатались у него в мозгу на веки вечные. Пожалуй, это было единственным, что имелось в голове Плехова из всех областей механики.

«Ха! А пятерку я все-таки получил: ее без особых вопросов поставила вернувшаяся из «декрета» учительница!».

Вот Майер и изобразил все это на бумаге, да с подробными объяснениями: что, зачем и куда. Тогда-то гость-инженер и впал в ступор, из которого не вышел до самого своего отъезда.

«Дахусим!».

А Майер-младший переключился на другую, не менее животрепещущую тему. В последнее время он вел активную переписку с братом Вилли: обсуждали случившееся и в этой истории дурацкое, но кровавое нападение Джона Брауна на арсенал в Северной Вирджинии. Совсем уж все-все подробности этого происшествия Плехов не помнил, но посоветовал старшему брату повнимательнее вникнуть в эту гнусную историю и описать все в газете. Причем описать подробно, не скрывая деталей, и придать всему этому непотребству нужный Югу тон и окрас. Особое внимание уделить личности самого фанатика, убийцы и террориста — чтобы ни у одной сволочи не возникло даже малейшей возможности сотворить из этой мрази икону.

«Я вам, блядям, устрою «Глория, глория, аллилуйя!». А то — ишь ты — «Джон Браун лежит в земле сырой, но его дух зовет нас в бой!». Пусть в памяти людей отложится, кем на самом деле был этот упырь. Тогда и посмотрим, позовет ли янки в бой призрак этого вурдалака. Однако — идеологическая диверсия, называется!».

Ну и по возможности через редактора протолкнуть серию статей в какую-нибудь известную газету Севера, из тех, что стараются быть объективными, а может — и прямо комплиментарными южанам.

Надо признать: в сельской глубинке, той, что представляла из себя долина реки Шенандоа, вышеуказанное происшествие особых эмоций у населения не вызвало, так, посудачили окрестные фермеры об очередной выходке «придурков-янки», ну так что с них взять — это же янки, сумасшедшие априори, то есть те, в ком ярый фанатизм якобы предельно благочестивых идей густо замешан с не менее беспринципным цинизмом и жаждой наживы любой ценой. Некоторое возмущение обывателей вызывало лишь то, что в этот раз эти сволочи творили бесчинства не у себя там — на Севере, а полезли на земли Юга, что уже… М-да! Недовольство людей было обусловлено еще и тем, что, по их мнению, родное правительство штата, так же, как и другие правительства Юга, занимаются болтовней и никак не удосужатся поставить северян на место.

Из газет Ричмонда, а также соседних штатов — их присылал Гюнтеру брат, виделось, что более образованные и неравнодушные люди все же обеспокоены происшедшим, и попытка восстания, пусть и такая дурацкая, вызвала в них изрядное волнение и возмущение.

«Люди вообще довольно похожи — во все времена. Все, что происходит в непосредственной близости, для них куда более важно, чем пусть даже глобальные события, но происшедшие где-то подальше. Для местных мелкие происшествия в Кристиансбурге интересны до определенной степени. В столице штата? Уже куда меньше, ведь многие в том же Ричмонде и не бывали никогда. Ха! Как я сам, например! Ну а то, что твориться за пределами Вирджинии вообще упоминания не стоит. Если только как тема для пустопорожней болтовни!».

Гюнтер посоветовал брату задаться вопросом: а кто финансировал этих фанатиков-убийц? Ведь содержать: поить, кормить, вооружать даже двадцать человек на протяжении более полугода — денег стоит! Так кто стоит за кликой аболиционистов? Понятно, что Браун контактировал с Фредериком Дугласом, Леви Коффином, Тадеушем Стивенсом. Возможно — с Гаррисоном.

«Хотя с последним — вряд ли! Этот хмырь все же ратует более за мирное разрешение вопроса с рабовладением. Дописался до того, что сам же и предложил Северу отделиться от Юга, не позориться связями с этими мерзкими рабовладельцами. Просветитель, мля!».

Так вот и задаться бы со страниц газета вопросом: до каких пор, сцуко, федеральное правительство будет терпеть ничем не прикрытые попытки посеять раскол в Соединенных Штатах Союза, не останавливаясь даже перед кровью случайных жертв, почему не пресечет финансирование преступной — а какой еще? Деятельности всей этой шайки?

Кид понимал, что все это никак не повлияет на общий ход процессов: там такие силы (и еще большие деньги) вовлечены в дело запланированного «полного обезжиривания» «богопротивных южан-плантаторов», что даже хлесткие, хорошие статьи в газетах погоды не сделают. Но хоть как-то повлиять на общественное мнение, точнее — попытаться повлиять стоило.

Кроме этого занятия, был еще ряд других. Погода пока благоприятствовала: выпавший было снег быстро растаял, однако обещал вскорости вернуться. Оттого в лесу было сыро, пахло мокрой листвой, а от ручьев и речушек несло промозглым холодком. Даже частенько выглядывающее солнышко, еще недавно так «жарящее» с небес, не торопилось прогревать воздух и сушить земельку.

По договоренности с индейцем Йоной, Кид начал заниматься с его сыном — Яно. Вернее, занятия были взаимообразными: в один день Гюнтер занимался с парнишкой стрельбой из револьвера, в другой раз уже Яно учил его ходить по лесу. С искренней завистью Майер наблюдал, насколько ловок этот невысокий, коренастый подросток: казалось бы, «чингачгук» и под ноги не смотрит вовсе, но ведь ни один прутик не хрустнет под ногой, ни камешек не брякнет. И палая листва как будто остается недвижимой под его легким шагом; движется неторопливо, а ведь и глазом не уследить: только что был здесь, отвлекся ты на секунду, отвел взгляд — и нет его уже нигде.

«Ух, шайтан!».

Мальчишка объяснял Киду, как нужно двигаться, смотреть, слушать. И вроде бы Плехов уже где-то слышал о таком или видел что-то подобное в интернете, то есть ничего особо нового Яно ему не донес, но вот получалось у Гюнтера крайне хреново. По правде говоря, ни хрена не получалось! Но он старался, очень старался, ибо понимал, что эти навыки в скором времени ему пригодятся. Очень пригодятся!

— В лесу двигаться быстро нельзя, — терпеливо объяснял Киду «Виниту, сын Инчучуна», — Здесь вообще никто быстро не двигается. Неторопливо, поглядывая по сторонам и постоянно прислушиваясь.

По прямой Яно тоже практически не ходил, все выписывал какие-то кренделя и «загогулины».

— Там… Вон, сам посмотри! Там ветром много сучков сухих с деревьев посбивало, ходить там — хрустеть ими на всю округу. А здесь… Видишь? Здесь низинка сырая, пройдешь по ней — следы оставишь. А зачем тебе говорить неизвестно кому, что ты здесь прошел. Внимательный глаз определит, сколько человек прошло, и когда они прошли. Так что — выбирай путь, иди с умом.

— Но ведь ты идешь и идешь, вроде бы даже не задерживаешься, чтобы выбрать, куда двигаться дальше, — злился Майер.

— Х-м-м… Ну так и у тебя со временем так получаться будет, если лениться не станешь, — парировал «юный следопыт», — Просто я уже даже не задумываюсь, как пройти, куда повернуть, где присесть и прислушаться.

— А вот обувь… Ты вон — в мокасинах своих, а я в сапогах, — пытался разобраться Гюнтер.

— Да, скрывать не буду, от обуви много зависит. На моих мокасинах кожа хорошо выделана, жиром пропитана. Влагу почти не пропускает, а чувствовать подошвой, куда наступаешь — не мешает. Видел, как кошка ходит? Она ходит медленно, вниз не смотрит, потому как лапками чувствует, куда наступить можно, а куда — не стоит.

— Вот ты говоришь: ходить нужно медленно, но ведь и индейцы тоже бегают. Ведь так?

Яно засмеялся:

— Бегают, спорить не буду. Но когда они бегают? Разве что при нападении, когда до цели остается ярдов десять-пятнадцать. До этого подкрадываются поближе. Долго крадутся — может быть, и час. А вот когда совсем близко… Тогда — да, рывком!

Мальчишка подгреб в кучку угли костра, подумал:

— Еще бегают, когда нужно быстро-быстро откуда-то убежать, чтобы не успели поймать, или толком прицелиться не смогли. Но это значит — плохо думал. Все плохо: не услышал, не увидел, неправильно оценил противника, раз уж убегать приходиться. Отец говорит: убегаешь — значит, проиграл, плохой воин. Хорошие воины с места схватки не убегают, им просто незачем, они победили. Собирают трофеи, снимают скальпы, вяжут пленных.

Кид удивился:

— А что, вы до сих пор скальпы снимаете?

Индеец усмехнулся:

— Да нет… Это я так, к примеру. Сейчас индейцы тоже поменялись, скальпы не снимают. Да и зачем их снимать-то? Ведь скальпы снимали, как доказательство убийства врага, чтобы сдать их в факторию и получить порох, свинец, оружие. Вы же, белые, сами такой порядок и завели, а потом начали: «дикари» снимают скальпы с белых поселенцев. Не было бы спроса, не давали бы вы хорошие вещи за скальпы — никто бы их и снимать не стал.

Потом Яно подумал и признал:

— Хотя… На западе, отец рассказывал, по-прежнему скальпы снимают. Но это уже такие — дикие индейцы. Или же — в отместку, прямо показывая свое отношение к врагу.

В компании с дедом, братом и Йоной, Гюнтер проехал по новым лугам, которые предполагались к выпасу коней. Неудобным оказалось то, что эти горные пастбища были разбросаны между собой на довольно большом расстоянии, да и дорог к ним практически не было, одни тропы. Из разговора Карла и индейца Кид понял, что два самых дальних луга отойдут в пользование индейцам, а вот три других, что находились поближе к ферме Майеров, будут служить им. Карл с новым компаньоном прикидывал, где нужно огородить пастбища от леса, где возможно поставить навесы для животных, где возвести сенники и домики для пастухов. Работы предстояло немало, и дед намеревался привлечь к ней новых арендаторов: все одно сейчас никаких сельскохозяйственных работ не предвидится, вот пусть и начинают отрабатывать вложенные в них деньги.

Старому Майеру эти полезные площади достались буквально за бесценок и все по причине того, что, как уже было сказано, путей туда нет — одни направления, да и далековато они расположены от уже обжитых земель. Ни завезти туда толком ничего, ни вывезти. На вопрос внука — как туда завозить тот же овес и сено, старик отмахнулся:

— Мерина впряжем в одноколку и привезем. Есть у меня на примете такая тележка с короткой осью. Сколько там овса и сена потребуется? Это же тебе не дойное стадо содержать. И уж тем более — вывозить после сбора урожая ничего не надо, ибо сеять там ничего не будем. Постепенно натаскаем все, что требуется. Зато в эту глухомань никто не заглядывает, зачем кому-то знать — сколько у нас здесь коней будет?

По прикидкам самого Гюнтера дед размахнулся на второй табун коней, голов этак в десять, а то и в пятнадцать. Ехать в Ричмонд, на ярмарку, для покупки племенных животных, Карл планировал сразу же после приближающегося Рождества.

А на сам праздник — как снег на голову, сплошным сюрпризом свалился старший братец Вильгельм. Сюрприз был как от приезда самого старшего внука и брата — очень уж короткими были зимние каникулы в университете, так и тот факт, что приехал он не один: с ним был его приятель, молодой человек довольно представительного вида, по имени Джонатан Вальдрикс. Вилли представил его как своего хорошего приятеля и однокашника: они вместе учились в колледже, а сейчас — в университете Ричмонда.

Представительный вид гостя — не в плане широких плеч и большого роста, а в общем: одет Джонатан был весьма недешево и со вкусом. Его представление Вильгельмом несколько разъяснило суть этого: был Джо сыном старшего инженера с металлургического завода Ричмонда. Однако парень по стопам папаши не пошел: с его же слов, увлекся младший Вальдрикс химией. Впрочем, это становилось понятным, стоило лишь посмотреть на его руки — в пятнах от старых ожогов и в свежих болячках.

«А я еще подумал: фу ты, мля, какая-то кожная болезнь, что ли? Еще и секунду помешкал, когда пожимал протянутую руку!».

А так — был Джонатан среднего роста, худощав, с чистым, открытым лицом. Русоволосый и сероглазый, он как будто являл собой картинку настоящего молодого, хорошо образованного джентльмена. Недаром Сюзанна сразу «навелась» на гостя: нет, не ради себя самой, а ради младшей дочери — Марты. А что? Куда как хорошая партия для девчонки! Ведь на Рождество Марта точно вернется из Кристиансбурга домой, так что мешает молодым людям познакомиться?

Поселился Джо вместе с Вилли, в комнате последнего.

Брат привез целую охапку свежих газет не только вирджинских, но и разных штатов. С плохо скрываемой гордостью, Вильгельм показал свои статьи. Их было не так уж и мало, то есть, как понял Кид, брат, из разряда бутербродных журналистов, перешел на более высокую ступень, когда за статьи уже выплачивают гонорары — в зависимости от количества строк. Ряд статьей был посвящен все тому же Джону Брауну и его «бенефису». Гюнтер уже знал, что сумасшедшего изувера уже «вздернули», и полагал, что — «Помер Трофим, да и хрен с ним!», но творчеством брата заинтересовался:

— Вилли! Я хочу попозже прочитать их все, по порядку. Чтобы цельная картина получилась, а не так — отрывками.

— Может быть, какие-то мысли возникнут после прочтения, так я готов выслушать твои советы, Кидди.

Слог у Вильгельма был, и был этот слог весьма неплох. Плехову, вообще-то, не был привычен тот стиль подачи материала, каким в большинстве своем заполнялись здесь газетные листы: очень уж провинциально и забавно выглядели попытки разговора авторов с читателем. Прямые обращения, риторические вопросы, ничем не скрываемые эмоции. Оценки того или другого были демонстративны, даже несколько навязчивы. Но брат постарался избежать этого. На фоне других статей его тексты можно было назвать аналитическими, оценки если и давались, то — неявно, а тон был ровен и доброжелателен к читателю.

— Как твоя нога, брат? — улучив момент, спросил Гюнтер.

— Неплохо, — улыбнулся Вилли, — По крайней мере — куда лучше, чем было ранее. Но, если тебе нетрудно, я хотел бы, чтобы ты снова полечил мое колено. Да, и посмотри руки Джона, пожалуйста. Можешь не беспокоиться, я ему рассказывал о твоих внезапно открывшихся способностях. И вот что еще… Джон не из тех людей, которые мелят языком об увиденном направо и налево, здесь я уверен. Мы вообще с ним неплохо сошлись за эти годы…