После опознания бандитов привезенным экспедитором…

«Х-м-м… Интересно, как он их опознал? За прошедшие дни их вид существенно ухудшился. Да уж… Ухудшился — слабо сказано! Все же «путешествие» четверо суток по жаре под тентом фургона, для трупов не прошло бесследно. Ну и ладно: опознал и опознал. Баба с возу — кобыле легче!».

Охранники железной дороги сгрузили и увезли куда-то сии бренные останки. А Пулавски, с помощью Валентайна и Сэма, занес мешки с золотом в контору. Туда же проследовали и «гном» с «английским лордом», представители местной власти.

Ощутимо расслабившись, рейнджеры и местные милиционеры спешились, подведя лошадей к коновязи у входа в контору, и расположились рядышком. Сюда же начали подтягиваться и любопытные, судя по отсутствию возражений от лисбергских блюстителей порядка — люди им знакомые.

— Это надолго, парни, — пояснил старший милиционер, — пока ваши командиры вышибут из железнодорожников вознаграждение… Ну так расскажите нам, как это так вам свезло? Ведь тут у нас мелким гребнем все прошерстили, и наши охотники, и из прибывших.

Тьерри, который явно воспрял духом, приосанился:

— Для начала, джентльмены, неплохо бы промочить горло.

Кто-то из подошедших поближе кивнул, и тотчас же один из шнырявших здесь подростков куда-то шустро унесся.

— Сейчас Айзек принесет что-нибудь получше, чем местный ядреный самогон, что гонят фермеры из остатков кукурузы. А пока… Разрешите представиться: владелец и редактор местной газеты «Лисбергские вести» Томас Кленси, к вашим услугам.

По уважительным кивкам местных рейнджеров газетчик был мужчиной авторитетным. Да и вид его вполне внушал: одетый пусть и не с такой претензией, как железнодорожный начальник, но все же этот джентльмен явно старше сорока проблем со средствами не знал и одеваться умел. Когда буквально через несколько минут парнишка доставил то, что требовалось — бутылку недешевого бурбона, Кленси, не чинясь, раскупорил бутылку, отпил чисто символически пару глотков, обтер горлышко чистым носовым платком и пустил «тару» по кругу. Сначала приложились «удачливые охотники за головами» — немного, только чтобы смочить горло, потом с охотой приняли участие и местные милиционеры.

— Ну так что же вы скажите, парни? — вернулся к разговору газетчик, достав из кармана пиджака блокнот и карандаш.

Француз явно хотел лавров, и остальные не стали ему мешать:

— Начать с того, что наш десятник… Мы, сэр, входим в милицию округа Монтгомери. Так вот, наш десятник, Джозеф Пулавски — мужчина вдумчивый и с головой у него все в порядке. Когда у вас все это произошло, он не стал погонять лошадей и решил выждать. И правда — чего суетиться, если грабителей поймают, не успеем мы сюда приехать? А вот когда спустя десять дней таких известий не пришло, то он собрал нас и стали мы думать…

Покуривая пахитоску, Гюнтер усмехнулся про себя: очень уж Шарль сейчас был похож на сказителя, прямо вот ушел в себя, курлыкал, что тот глухарь, а жестикуляция его, и в повседневной-то жизни куда как богатая, сейчас стала прямо угрожающей. А ну как вспорхнет парень и улетит, оставив слушателей без завершения рассказа?

— Так вот, мы и решили: если уж ваши рейнджеры, знающие округу, как задний двор своей фермы, ничего не нашли, то нам сюда и соваться не стоит. Почесали мы затылки и Джо… Ну, десятник наш, сказал: а что, парни, если эти налетчики отошли чуть южнее, затихарились где-нибудь в пещерах и ждут, пока утихнет шумиха? Вот мы и решили осмотреться уже в наших горах. А следопыты, хочу я вам сказать, ребята, у нас — на зависть всем! Уж сколько мы беглых переловили — я даже так сразу и не скажу.

— А что, индеец тоже входит в ваш десяток? — удивился кто-то из местных.

— Йона-то? Нет, в патрульный десяток он не входит, сами понимаете. Но в горах он себя чувствует, как матерая пума, а уж следы читает — я так вашу газету не прочту, сэр.

Краем глаза Кид заметил, как оставшийся сидеть на облучке фургона индеец, чуть заметно усмехнулся и качнул головой: потешается, то есть.

— Вот мы его и нанимаем порой, как специалиста со стороны…

«Аутсорсинг, мать твою!», комментировал про себя Гюнтер.

Меж тем француз продолжал свою «сагу»:

— Четыре дня! Четыре долбанных дня, джентльмены, мы карабкались по горам, заглядывая в такие места, куда испокон веку не ступала нога человека…

«Пули свистели над головой, хозяйка!», продолжал «троллить» Плехов.

— Не поверите: вымотались все, как… Не знаю, как сказать цензурно. В общем, как мулы после пахоты! Уже начали и голоса раздаваться: чего, дескать, ищем, какого хрена и сами ноги бьем и лошадей мучим?

Отчетливо фыркнул Диллингс, Тьерри чуть смутился, но признал:

— Ну да, врать не буду, я и сам стал сомневаться в успехе. Но наш десятник настаивал, что нужно продолжать поиски. И вот…

Здесь рассказчик снова прервался, чтобы промочить рот. Остальные приняли участие, добив бутылку до донышка.

— И вот на четвертый день наши следопыты нашли следы. Свежие следы, джентльмены! Мы посовещались…

«Мы посовещались, и я решил, ага!».

Но нет, Шарль вел рассказ вполне правдиво.

— В общем, выбрали место засады… Правда, карабкаться нам пришлось на такую верхотуру, что не приведи, господь! Ну и дождались. Парни, думаю, не предполагали, что мы их там поджидаем…

— И что — вы вот просто взяли и перестреляли их, да? — раздался голос из толпы, которая уже плотно окружила рейнджеров.

— Ага… Да кого там! — с сарказмом сплюнул француз, — Эти парни оказались весьма непростым орешком: как начали пулять во все стороны, как мы еще живы остались — непонятно! Мне вон… Сами посмотрите, во что превратилась моя любимая шляпа!

И француз передал шляпу на рассмотрение слушателей.

«Х-м-м… А ведь он сейчас ведет очень неглупую игру. Молодец, «лягушатник»! То есть, он, всячески бахвалясь, тем не менее, расхваливает и грабителей, что понятно: победа над слабым врагом не дает славы. А вот если враг смел и умел, то — да, победа над таким — дело весьма достойное. Вполне могут быть вокруг нас и сообщники бандитов, так вот высокая оценка боевых качеств налетчиков вполне потрафит их друзьям. Ай да, Шарль! Ай да, сукин сын!».

— А что еще интересного произошло там, во время боя? — наседал газетчик, требуя подробностей.

— Что еще произошло? — почесал затылок француз, — Ага! Вон Пауля нашего подстрелили. Эй, Пауль, покажи свое плечо!

Киршбаум, несколько смущаясь, стянул рубаху с плеча, демонстрируя бинты.

«М-да… Были бы они окровавленные, было бы более фактурно. Но я же его уже дважды лечил, и бинты менялись при этом. Да и рубаху ему менять не стоило бы, пусть оставалась та: рваная и в пятнах крови. А еще… Еще голову кому-нибудь перевязать, не пожалев окропить повязку кровью. Эх, недодумали, что у нас интервью будут брать, подготовились бы! Хромает у нас маркетинг, как есть простодырые. А какой бы посыл был, а?! Кино и немцы. Трагический эпос, «Гильгамеш» отдыхает. Глядишь, и «Великолепная семерка» раньше бы появилась, пусть и на бумаге пока!».

— И что… Всех сразу там на месте и положили? — опять спросил кто-то.

— Да нет… Один, отстреливаясь, смог сбежать вниз. Мы погнались за ним, и наш лучший стрелок, малыш Майер, снял его из своего «шарпса», — ответил Тьерри.

«А вот это, мать твою, уже было лишним!», разозлился Гюнтер.

Но этот рассказ, слава богу, французу пришлось завершить, ибо на крыльцо вышли «высокие договаривающиеся стороны» и Пулавски, подняв над головой какую-то разноцветную бумажку, громко сказал:

— Все, парни, дело сделано. Я взял награду векселем Первого коммерческого банка, вексель именной, и никто его, кроме меня, не обналичит в Кристиансбурге.

«Х-м-м… И опять — молодцы, чё! Это он заявил во всеуслышание о том, что денег у нас по-прежнему нет. Чтобы не вздумал кто-нибудь помыслить: а не «обезжирить» ли удачливых охотников?».

С улыбкой Гюнтер увидел, как разочарование проступило на лице Диллингса, а Тьерри не удержался и завопил:

— Как векселем, Джо?! Каким еще, на хрен, векселем? А на что мы отметим завершения дела? А девки? У меня в кармане пять центов, кто мне даст за эти гроши? Кто бесплатно нальет честному рейнджеру, и где мы будем жрать, я тебя спрашиваю? Опять, что ли, хлебать похлебку, сваренную Сэмом на костре?

В толпе развеселились — слишком уж искренне прозвучали в голосе Шарля обида и возмущение.

— Ха-ха-ха! Да вот… Вот так десятник! Правильно сделал старший, денежки целее будут. Нет, ну надо же такое дело вспрыснуть, как без выпивки и девок?

Мнения разделились: те, кто был постарше, всецело одобряли действия Пулавски; люди помладше возражали, что хороший ночлег после недельных скитаний по горам, хреновой пищи, а также выпивка и общество «прелестниц», должны скрасить упорство и удачу охотников.

— Господа! — перекрикивая поднявшийся шум, обратился к начальству Кленси, — Господа! У меня здесь фотограф со своим аппаратом. Несколько снимков для нашей газеты! Вы не откажете?

Посторонние, обсуждая увиденное и услышанное, начали расходиться. Остались лишь самые любопытные да непосредственные участники событий. Несколько ошарашенно Гюнтер наблюдал, как фотограф сначала выбирал место для съемки, крутился, пытаясь понять, где нужное освещение и не будет ли мешать клонившее к западу солнце, потом долго устанавливал, с помощью все тех же мальчишек, свою «бандуру». Почему ошарашенно? Так не доводилось ему прежде видеть эту «шайтан»-машину, современный фотоаппарат.

«Это не фотоаппарат, мля! Это… Гиперболоид инженера Гарина, нах!».

Сначала зафиксировали для истории начальство. Таковым от рейнджеров стал, само собой, Пулавски и Брюс Валентайн — за фактурность морды, не иначе. Ну и за возраст! Чего этих щеглов молодых ставить в компанию с местной властью и железнодорожным начальством?

Потом сфотографировались уже все рейнджеры с начальством, потом — только рейнджеры. Йона сначала заупрямился, не хотел фотографироваться, но все же сдался под напором газетчика.

— Йона, ты чего — боишься фотографироваться, да? Полагаешь, что перенос твоего изображения на фото как-то повредит твоей душе? — спросил Майер.

Индеец посмотрел на Кида, как на дурачка, фыркнул, но ответил:

— Майер! Ты полагаешь, что все индейцы — дикари, да? Х-х-а! Известно ли тебе, глупый мальчишка, что к западу от Миссисипи, на индейских территориях есть школы, есть мэрии и даже парламенты? И даже телеграф есть. А в индейской Академии на севере Техаса детей учат рисовать картины и играть на музыкальных инструментах.

Кид стушевался.

«Нет, я что-то такое слышал. Или читал раньше? Нет, не помню. Но он же, Йона, то есть, с семьей живут здесь, а не на тех просвещённых территориях. Хрен его знает, чему они молятся и чем живут!».

Индеец внимательно оценил реакцию парня, кивнул и, огладив лицо ладонями, нараспев произнес:

— Я попрошу Великого Маниту, чтобы он смилостивился над тобой и дал тебе хоть немного ума, молодой Майер!

Под дружный хохот товарищей Гюнтер в сердцах сплюнул:

«Вот еще… Троллить он меня вздумал. И кто из нас дикарь, получается?».

Пулавски успокоил Диллингса и Тьерри, до сих пор пыхтящего раздраженно:

— Я взял на каждого по семьдесят долларов наличными на расходы. Но! Нам предстоит кое-что купить, так что не рассчитывайте просадить все эти деньги за один вечер.

Парня явно воспряли, и Диллингс даже заверил десятника:

— Джо, поверь мне — просадить семьдесят долларов за один вечер неподъемно даже для нас с Шарлем.

После этого десятник отошел в сторону с местным капитаном и старшим из лисбергских милиционеров. Пользуясь случаем, Гюнтер обратился в Кленси и фотографу:

— А что, джентльмены, как бы нам получить свою порцию всех этих фотографий? — на что получил горячую поддержку товарищей — возможность получить снимки на память в данное время была весьма редка.

Редактор газеты переглянулся со своим подчиненным и согласился:

— Только необходимо будет оплатить работу и требуемые реактивы.

— Позвольте, позвольте! — возмутился Майер, — Я все понимаю, уважаемые, но… Дело это не рядовое, согласитесь? То есть, эксклюзивное право на эти фотодокументы будет за вами, не так ли? Здесь мы ничего против не имеем, однако хотели бы получить эти фотокарточки бесплатно. Вы все равно свое возьмете, перепродав их после публикации в вашей газете газетам штата, а то и в Вашингтон и Нью-Йорк. Ведь мы могли вообще запродать вам и сведения о перестрелке, и саму возможность фотографировать нас задорого. Так чего же вы?

Кленси речь Майера явно не понравилась, но вот рейнджеры загомонили согласно: действительно, могли бы и попросить мзду, а так все бесплатно, и с них же пытаются денежки стрясти.

— Хорошо, хорошо, джентльмены! — был вынужден согласиться «акула пера», — Согласен! Только в этом случае мы торопиться не будем, а вышлем вам снимки чуть позже, по почте. А вас, молодой человек, я хочу спросить: вы точно немец? Не было ли у вас в роду иудеев?

Под смех «охотников» ситуация разрешилась. К этому времени освободился и Пулавски:

— Все! Я решил не ехать на ночь глядя назад. Переночуем здесь, в отеле, а завтра поутру двинем домой. И не разбредаемся, в отеле еще поговорим.

«Ну, на ночь глядя — это Джо, конечно, махнул. Но дело, действительно, к вечеру, и сколько бы успели проехать, прежде чем встали на ночлег? Миль десять или пятнадцать? Да не более того. Хрен его знает, какие здесь людишки еще бродят, а ну как решат все же потрогать нас за мягкое?».

Однако в знакомом для Пулавски отеле их ждали не самые утешительные известия: свободных номеров почти не было. Один, где могли разместиться трое; еще один — на двоих, максимум и, как сказал хозяин: «Люкс!». Кид пихнул вбок Киршбаума, подмигнул тому и заявил:

— Берем «люкс»!

Отмахиваясь от подначек товарищей, Гюнтер с Паулем поднялись на второй этаж.

— М-да уж… Это — «люкс»? — опешил более опытный приятель, — Сколько с папашей ездили, где только не бывали… Это даже на простой номер не тянет! «Люкс», «люкс»!

«Ну что сказать… Пауль прав: на «люкс» комната и впрямь не тянет. Простая совсем комнатушка. Ну да, два окна… А куда? Ага… Во двор. Писец, вот где люкс-то! Все как обычно — одна деревянная, пусть и широкая кровать, круглый стол в центре, платяной шкаф. И что здесь люксового? Разве что вон тот комод и трюмо у стены. Или вот эта кушетка? Или это софа? У Корнелии, в «домике Бружеса», было куда как авантажнее. Это какие же другие номера, если это — «люкс»?».

В приоткрытую дверь заглянул хозяин гостиницы:

— Вот видите, молодые люди, какой комфорт!

Но поперхнулся хвалебной речью, наткнувшись на тяжелый взгляд Киршбаума.

— Чистенько же… Мебель, сами видите, как не в каждой гостинице в большом городе, — все же продолжил юлить «отельер», — Белье чистое, глаженное, почти новое…

— А кормят у тебя в заведении так же, какой у тебя «люкс»? — насупившись, спросил Пауль.

— Ну что вы, джентльмены, ну что вы?! Кормежка у меня одна из лучших в городе, это все признают! — хлопая глазами, забормотал владелец «пяти звезд Мишлен».

— Представь, Пауль, как кормят в других заведениях этого городишки? — хмыкнул Кид.

И под протяжное «Да-а-а… уж!» Киршбаума, хозяин гостиницы испарился. Однако с лестницы послышался голос Пулавски:

— Хозяин! Через полчаса накрой стол на семерых, там внизу, в зале.

Раздался невнятный бубнеж, на что десятник негромко рыкнул:

— Мяса! Горячего и побольше. Да чего это я? Я, что ли, тебя учить должен? Что? Спиртное? Нет, пока ограничимся пивом, дела еще есть.

После этого, отодвинув в сторону стоявших посреди комнаты Кида и Пауля, Джо устало сел на стул.

— Ну, хоть этот номер более или менее, — покачал головой Пулавски, — Как-то раньше мне в этом отеле больше нравилось. Значит, здесь и поговорим. Кид! Крикни там наших, пусть сюда идут!

Пока рейнджеры рассаживались вокруг стола, Гюнтер негромко спросил Сэма:

— А Йона куда пропал?

— Он сказал, что на выезде из города будет нас ждать. Где-нибудь в лесу заночует.

«Ага. Это как раз и понятно: сомневаюсь, чтобы индейца заселили в отель. Ситуация не из рядовых! Даже негра можно представить в отеле, если, к примеру, слуга у белого хозяина. А вот индейца… Х-м-м… Шалишь! Где-то в реальности читал, что даже в конце двадцатого века человека, имеющего в предках негров, мексиканцев, индейцев за белого не считали. Одна восьмая часть другой, кроме белой крови, есть? Значит, цветной! Вот такая она, американская демократия. И толерантность в придачу!».

— Значит, так, парни… Дело почти сделано! — начал было десятник.

— Извини, Джо… А почему — почти сделано? — удивился Пауль.

— Потому что сделанным оно будет считаться, когда вы с денежками вернетесь домой! — отрезал Пулавски, — А пока…

— Не говори «Хоп!», пока не перепрыгнешь! — вылез Кид.

— Да, примерно так, Майер. Но хватит меня перебивать, сопляки! Так вот… Дело почти сделано, но нам нужно подумать вот о чем… Фургон нужно менять. А это, сами понимаете, деньги! Кроме того, надо прикупить припасов, все же дня четыре домой добираться будем. И еще… Я подрядил местных милиционеров, чтобы они сегодня в салуне, внизу посидели, а завтра нас на полдня пути проводили. По пятерке каждому обещано! Так что следует скинуться, джентльмены.

— А на кой хрен менять фургон? — удивился Тьерри, — Чем наш фургон плох?

Сэм фыркнул и покачал головой:

— Джо! Давай оставим фургон старый, но на весь обратный путь посадим туда этого наглого и безголового француза. Пусть понюхает, чем там сейчас пахнет. Дурья твоя башка! Ведь все наши припасы за полдня провоняются, как ты сам это есть будешь?

— Ладно, ладно… Не подумал. Но можно же просто его помыть? — попытался съехать Шарль.

— Ты будешь мыть? — ощерился Сэм.

— А зачем местных подряжать? — теперь уже спросил Диллингс, — Да еще и по пятерке платить?

— Дураков везде хватает, — парировал десятник, — И даже здесь, за этим столом — тоже! Наверняка найдется тот, кто либо не поверил, что я взял вексель, либо тот, кто этого не услышал. Хотелось бы без стрельбы вернуться домой.

Рейнджеры помолчали, признавая доводы начальника вполне весомыми.

— Так что по тридцать долларов с каждого, парни! — подвел итог Джо.

Марк и Шарль кисло переглянулись, но были вынуждены согласиться с остальными. Пулавски отсчитал каждому по сорок долларов…

«Бумажками», что характерно! И здесь продумал, хитрый дядя: на кой хрен смущать кого-то блеском золота?».

За столом в зале сам десятник, Сэм и Брюс насыщались довольно споро: им еще нужно было прикупить фургон, а лучше — поменять старый с доплатой, запастись провизией.

— Надеюсь на ваше благоразумие, парни! — уходя, предупредил Джо, — Если что — вон местные рейнджеры сидят, которые у нас на договоре.

В углу и впрямь сидели те пятеро парней, что были с «охотниками» с самого начала. Сидели, негромко переговаривались, потягивали пивко, поглядывали по сторонам. В зале таверны народа хватало, и нет-нет да перехватывали Гюнтер с товарищами любопытные взгляды.

Когда за старшими товарищами закрылись двери салуна, Тьерри, воспрянув, потер руки:

— Ну что, парни? Хватит тянуть эту кислую немецкую гадость. Закажем-ка лучше доброго виски!

— Никакая это не гадость! Вполне нормальное пиво! — возразил Кид, но Диллингсом и французом услышан не был.

— Эй, хозяин! Что у тебя есть из виски, только чтобы получше? — заорал Шарль.

«М-да… Вечер перестает быть томным. Как бы мне незаметно улизнуть в номер, да еще и Пауля с собой утащить?».

Но — видно не судьба, а после второго «шота» Гюнтер и сам расслабился:

«Посидим немного. И впрямь — что здесь может случиться, прямо в центре города, да еще и под охраной пятерых местных рейнджеров? Допьем бутылочку и тогда — в люлю!».

Но безголовый Тьерри после первой бутылки, сразу же заказал еще одну.

«Нет, ну хороший же виски. И не пьяные мы, так только — чуток повеселели. Ладно… Еще пару «шотов»!».

Однако Марк вспомнил:

— Кидди… А ну-ка, напой мне ту… Помнишь: «Какая жажда!»

И Майер, ощущая себя вполне трезвым, только чуточку на кураже, затянул:

— Вас воллен зи тринкен сибен Таге ланг?

Вас волен зи тринкен, со айн Дурст!

И с удовольствием услышал, как приятели, даже гадкий «лягушатник» Шарль, подхватили:

— Ес вирд генуг фюр алле зайн!

Вир тринкен цузамен ролт дас Фас маль райн!

Вир тринкен цузамен, нихт аляйн!

Потом они проорали эту песню еще раз — на бис! А потом — еще, для лучшего усвоения слушателями.

— Та-а-а-к… — оглядел стол француз, — Хозяин! Я чего-то не пойму, у тебя виски кончилось, что ли? Нет? Так тогда какого хрена у нас на столе ничего нет?

Дождавшись заказанного, Тьерри придержал руку Марка, который уже собирался разливать:

— А теперь, Майер, давай ту… Ну, новую, итальянскую. Хоть и не люблю я макаронников, но песня у тебя получилась отличная!

«Ви хочете песен? Их есть у меня!».

— Уна маттина ми сон звельято…

Здесь уже парни влились почти сразу, так и орали всё, что пелось рефреном:

— О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао…

После песни, пока Гюнтер пытался прикурить пахитоску, Шарль, стукая кулаком по столу, доказывал кому-то, что это именно он, Гюнтер Майер, сочиняет такие славные песни.

Однако что-то заставило Шарля замолчать. Подняв голову, чуть прищурившись, Кид увидел, как над их столом склонилась очень немаленькая фигура и чей-то хрипловато-бархатистый голос промурлыкал:

— А что это такие славные парни сидят одни, без красивых девочек?