Когда все рейнджеры отсмеялись и успокоились, а затем и перекурили, Пулавски спросил:

— Ну что, джентльмены, посмотрим, что в мешках у этих парней? Я же чувствую, что вас гложет любопытство.

— Угу… — буркнул Гюнтер, — А то вдруг окажется, что мы перестреляли мирных туристов.

Кид пихнул вбок Киршбаума:

— Представь, Пауль, вдруг это простые любители пеших прогулок по горам. Вышли они, значит, с ознакомительными краеведческими целями, в плане — оздоровиться, подышать горным воздухом, а здесь головорезы мистера Пулавски их всех и укокошили!

Приятель криво усмехнулся, да и остальные что-то шутки не приняли. На поляне быстро сгущалась обстановка, напряжение возрастало стремительно…

Еще когда они тащили тело беглеца наверх, по пути найдя брошенный в кусты мешок… Вот тогда Гюнтер оценил его вес.

«Тяжеленький! Не сказать, что прямо — тяжело-тяжело, но… Килограммов с десяток, на мой взгляд!».

Под пристальными взглядами остальных, десятник поочередно развязал все заплечные мешки, сложенные возле убитых, и достал оттуда аккуратные продолговатые ящички темного полированного дерева. Откинув застежки, расставил ящики в рядок. Внутри на черной ткани ячеек лежали стопочками монеты.

«Золотишко, ага! Красиво лежат, прямо не монеты, а рождественские пряники!».

Гюнтер уже видел такие у деда Карла. Были эти монеты не то чтобы нумизматической редкостью, но — редкостью. В повседневной жизни десятидолларовые золотые кругляши использовались нечасто, очень нечасто.

«Шестнадцать целых и семь десятых грамма каждая. Тетка Либерти на одной стороне, орел — на другой. Их так и прозывают — «орлы». Это сколько же… Десять ячеек по… Пятьдесят, наверное. Ну да, получается, такой ящичек содержит побольше восьми килограммов золота. Не ошибся я, когда назвал мешок тяжеленьким!».

«Пять тысяч долларов в каждом ящике. Ячейки полные, просветов не видно, то есть грабители по карманам еще не разобрали. Всего пять ящиков да по пять тысяч, вот и выходит — двадцать пять. Оченно не кислые сейчас деньги. Прямо вот — очень некислые!».

Когда Пулавски огласил сумму, взятую на «гоп-стопе», Гюнтер, конечно, услышал и запомнил, но вот осознать, насколько это много — не осознал. Ну да, двадцать пять «кусков». Но эти «куски» — они были где-то далеко, и вообще можно было подумать: «Где я, и где эти деньги!». А сейчас-то… Вот они!

Плехов уже представлял средний уровень цен в стране в это время, как представлял и уровень доходов некоторых людей. Если взять какого-нибудь Рокфеллера или еще… Прочих там Вандербильтов! То деньги эти… Ну да, заметны, но вовсе не так уж велики. А вот для прочих? Для прочих людей, подавляющего большинства в стране — просто невообразимая сумма. К примеру, хороший дом в центре Манхэттена, в Нью-Йорке, стоил около двух с половиной тысяч. Это Кид запомнил из рассказа приятеля Пауля про брата. Дом здесь — не дворец аристократа в Старой Европе, не доходный дом и не пятиэтажная ночлежка. Хорошая городская усадьба — примерно так.

Знал он из разговоров деда Карла и родственников, что их ферма, со всей землей, постройками и инвентарем, потянет в лучшем случае тысяч на десять.

«Может, чуть больше, но совсем на чуть!».

Средняя зарплата, опять же, около сорока-пятидесяти долларов в месяц. И это зарабатывает мужчина, глава семьи. Жена, как правило, не работает, занимается домом и хозяйством, если это не про фермеров. И вся эта, как правило, многодетная, семья живет именно на эти сорок, пятьдесят…

А здесь — двадцать пять тысяч долларов. Охренеть и не встать! Задумались и другие рейнджеры.

«Как бы чего не надумали, а?».

Кид уж было дернулся к кобуре с «рэмом»: так, на всякий пожарный, но сразу и притих…

«А ну как неправильно поймут? А ребята тут все резкие, далеко не простые!».

Исподволь Гюнтер принялся поглядывать на товарищей. Пауль смотрел на золото с любопытством, но не более того.

«Ну да, он из богатеньких!».

Задумчиво выглядел Пулавски. Спокойно себя вел Валентайн: посмотрел на ящики, хмыкнул чуть слышно и отвел взгляд. Йона как будто и не заинтересовался.

«Спокоен, как сто индейцев, блин!».

Криво улыбался Диллингс, наклонив голову набок, как будто прицеливался. А вот Тьерри… Шарль не отводил взгляда от золота и нервно кусал, кусал губы. Гюнтер опустил голову, поглядывая на француза из-под полей шляпы. Потом подумал и принялся раскуривать пахитоску, стараясь, впрочем, правую руку держать поближе к кобуре.

«А то… Как там было? «Мне очень жаль, Джо, что твоя гнедая сломала ногу. Но Боливар не вынесет двоих!».

Похоже, что-то понял и Марк. Он повернулся к дружку и ткнул того кулаком вбок, шепнул что-то на ухо.

— Да пошел ты к черту, Марк! — взбеленился «лягушатник», вскочил и отбежал к кустам, — Черт возьми, все эти горы, это золото… И вас всех тоже — черт возьми!

Потом Шарль повернулся к товарищу и заорал:

— Почему, мать его шлюха, кому-то все достается легко, вот просто — проще простого! А кто-то должен хлебать все это дерьмо всю свою жизнь? Сука, драным кобелем трахнутая в задницу…

Француз еще какое-то время орал, матерился на двух языках, размахивал руками, пинал кусты. Диллингс, подойдя к нему, что-то негромко говорил. Но Пулавски и Брюс ощутимо расслабились.

— Так-то оно лучше, — пробормотал десятник, — Пусть поорет. Проорется и успокоится.

Пулавски достал из кармана фляжку и пустил ее по кругу. Подумав, достал остатки и своего виски Гюнтер. Так они и выпили все, что было припасено у каждого.

Оставшийся «лут» уже разглядывали более спокойно и с любопытством. А ящички… Ящички Пулавски аккуратно закрыл и снова засунул в те же мешки. Для себя Гюнтер отметил карманные часы в серебряном корпусе и аккуратную, пусть и заметно потертую миниатюрную подзорную трубу.

«Потом, когда делить трофеи будем, надо за собой это застолбить. Часы подарю Генриху, а труба… Труба всегда пригодится, особенно в преддверии будущих событий!».

Оружие грабителей ему интересным не показалось. Там были «кольты»: «патерсон», все тот же «драгун», и один, поновее, кольт «Нэви». Двуствольный дробовик «Обри», как и у самого Кида, только стволами подлиннее, да вроде поначалу показавшийся интересным карабин Мейнарда.

«Ну его на хрен, эту «переломку»! Сколько этот шарнир проживет, кто скажет?».

А прочего интересного у грабителей и не было. Даже карманные деньги были именно что — карманные. Что еще? Какие-то сухари, вяленое мясо, табак…

«Босота, блин!».

Потом все дружно рубили жерди и ладили волокуши. У запасливого Валентайна нашлась веревка, которой и привязали тела к жердям.

— Йона! Ты покрутись вокруг нас, пока будем спускаться. Не хотелось бы нарваться на неприятности, когда дело почти сделано, — распорядился Пулавски.

Надо отдать должное десятнику: он и сам «впрягся», не включая «великого начальника».

«Хорошо то, что здесь все время вниз тащить. Куда хуже было бы — если наоборот!».

К счастью или к несчастью, но они теперь шли по другой тропе. Эта была куда удобнее, более пологой и натоптанной. А почему «к несчастью»? Да потому что эта удобная тропа была куда длиннее той «несуразности», по которой они карабкались сюда. И тропа длиннее, и солнце уже припекало весьма ощутимо.

«Уже конец сентября, а жарит… Х-м-м… Интересно, а почему я так оцениваю эту жару и злое солнце? Ведь моя нынешняя тушка к этому давно привычна. Или это все больше психологическое, и мне просто… х-м-м… Поныть охота? Нет, но и в самом деле: веревка впивается в грудь и плечо, волокуша периодически изрядно «подпинывает» в спину, солнце палит «как не в себя», а еще и эти… Вроде бы попахивать начинают, нет? Да ну, это уж точно — нет, не успели бы они уже завоняться. А вот то, что эти… к-х-м… «редиски» не мылись уже две недели — это точно! Поэтому от них и несет, как от матерых скунсов. Блин! Вот же… И отдохнуть толком не успею — в патруль скоро. Вот оно мне надо было — вот это вот все? Нет, так-то — да, надо. Вот же жизнь-жестянка, а? Прав Шарль: кому-то, сцука, от рождения все дается, а кому-то вот так и возись всю жизнь в дерьме, зарабатывая эти несчастные доллары. А сколько я заработаю? Ну-у-у… Долларов пятьсот, может быть чуточку побольше. А что — хорошие деньги здесь и сейчас. Но ведь все равно… Противно, мля!».

Как будто вторя его мыслям, откуда-то сзади Диллингс, пыхтя, пробурчал:

— И все же в словах Майера был определенный смысл: головами куда легче нести было бы…

Гюнтер с воодушевлением подхватил:

— А я о чем и говорил! Я же предлагал! Да и тащить бы их не пришлось: вниз, под горку-то, мы бы их быстро допинали.

И снова молчание стало ему ответом.

«Х-м-м… И что такого я сказал в этот раз? Чего это все молчат?».

Идущий с аналогичным грузом впереди Киршбаум головы повернуть не смог, но пробухтел:

— И все же… Кидди… ты чокнутый сукин сын. Это точно. И пойми правильно: я сейчас не хотел говорить ничего плохого про твою матушку… Царствия ей небесного, конечно же… Но тот удар по башке… Он не прошел для тебя бесследно. Как ты можешь так кощунствовать над мертвыми?

— Ой-ой-ой… — фыркнул Гюнтер, — Поверь, Пауль… Им самим уже на все плевать, их грязные душонки сейчас пытаются оправдаться перед ключником Петром. Х-м-м… Но вряд ли им что-то светит, в плане райских кущ.

— Им плевать, Майер… — пробухтел Пулавски, — А тебе самому как — плевать или нет? Хотя, о чем это я… А мне вот не плевать, да и вон… Брюсу — тоже не плевать. Даже нашему индейцу, думаю, не плевать.

— Да ладно, чего там… Мне тоже не плевать, если честно, — признался Кид, — просто тяжело тащить… Да и еще: согласен, Джо — если бы мы их пинали вниз, то они, головы эти, пришли бы в такое состояние, что ни хрена бы их никто не опознал. А за них нам денежки должны дать!

И снова пару секунд все переваривали «спич» Гюнтера, а потом расхохотался Шарль:

— Ты циничный сукин сын, Майер. Прямо самый хундистый из всех швайне хундов в округе. Но твой черный юмор мне нравится. И впрямь — смешно!

— Смешно им… — пропыхтел десятник, — Нашли над чем смеяться…

— Джо… Скажи мне честно: а тебя никогда не посещали мысли уйти в монастырь? Грехи замаливать, ну и там все прочее? — покачал головой Гюнтер, пытаясь поправить веревку, впившуюся в грудь, — А то иногда… Ты прямо вот как наш пастор…

— Просто есть определенные пределы, Майер, над чем смеяться возможно, а над чем — нет! — сердито бросил Пулавски.

— Как сказал один не самый глупый человек: смеясь, человечество расстается со своим прошлым. А другой сказал: смех продлевает жизнь… Х-м-м… Впрочем, последнее утверждение, учитывая ситуацию, как-то не к месту.

— Вот-вот! Помолчи, Майер, может, сойдешь за умного! — припечатал Джо.

— Вот уж что мне не грозит, мистер Пулавски, так это сойти за умного, — Кид даже постарался присесть, стараясь изобразить книксен, впрочем, оценивать было некому: все были заняты делом.

— Это — точно! — согласился десятник, под дружный смех остальных.

— Ну ладно, пофилософствовали и будет! — вмешался Валентайн, — Давай, Джо, подменю тебя.

Десятник скомандовал:

— Привал десять минут. Оправиться, покурить…

На протяжении всего пути так и повелось: отдохнувший около часа, менял одного из носильщиков. Когда очередь идти «влегкую» дошла до Гюнтера, Пулавски вдруг вспомнил:

— Майер! А что ты там бубнил, когда сидел за камнями? Опять что-то сочинял?

— Ну да! — признался Кид, — Там в вышине парил орел… Ну, может быть, и не орел, но кто-то похожий. Вот я и подумал…

— Напой, Гюнтер, развесели нас, — попросил Тьерри.

— Да песенка получается, в общем-то, не очень веселая… — пожал плечами парень, — и придумал я пока не очень много.

— Давай, Кид… Пой, что придумал! — кивнул Диллингс.

Хмыкнув, Гюнтер постарался вспомнить то, что пришло на ум:

Закончив петь, Кид замолчал, пожал плечами и виновато сказал:

— Ну вот, как-то так… Это пока все, что пришло в голову.

— Нет, Марк! — воскликнул француз, — Ты слышал, да? Этот парнишка лежал перед боем и сочинял песню. Перед боем, Марк! Он и правда безмозглый…

— Ну, был бы совсем безмозглым, то не сочинил бы такого! — буркнул блондин, — А ведь как верно все сочинил… И про муравьев на скалах, и про легкую гибель, и про проклятое золото.

— Песня, конечно, точная, но… Уж точно не веселая! — усмехнулся Валентайн, — А дальше будет, Гюнтер?

— Ну-у-у… Постараюсь, но здесь ведь как? Напало настроение, пришло что-то в голову, вот и результат.

— Да уж… А я бы послушал ее полностью! — признал десятник.

— Может быть, потом, позднее…

К поляне, на которой они оставили коней и Сэмюэла, они выбрались лишь к вечеру. Десятник принял правильное решение: в Лаудон отправиться утром. И действительно, вымотались все сильно.

— А почему в Лаудон, Сэмми? — тихонько спросил у «завхоза» Гюнтер.

Впрочем, Киршбаума это тоже интересовало.

— Так, а куда еще? — пожал плечами тот.

— Ну, я думал в Кристиансбург…

— Нет. Ограбление было в Лаудоне, там все началось. И именно там железнодорожники объявили о награде. Так что и золото, и грабителей нужно сдать именно туда.

— У-у-у… — протянул Пауль, — Так туда езды сколько?!

Сэм засмеялся:

— Да примерно столько же, сколько и в Кристиансбург. Мы же практически уехали за пределы своего округа, парни. Так что если в Кристиансбург и ближе, то совсем ненамного.

И еще четыре дня, казалось бы, неспешной дороги. А вот здесь уже и впрямь — от фургона Сэма начало изрядно пованивать. Рейнджеры старались лишний раз без причины в фургон не заглядывать, однако толстячок по-прежнему невозмутимо правил повозкой, попыхивая трубочкой.

«Лаудон, Лаудон… Я-то думал и впрямь — город, а здесь все та же деревня, что и у нас. Хотя округа заселена куда плотнее, стоит признать!».

Когда они подъезжали к цели своего вояжа, Пулавски строго-настрого предупредил особо ни с кем не разговаривать, а уж про грабителей и золото — вообще молчок!

— Сами представляете, что у нас в мешках. И желающих вдруг обогатиться везде хватает. К тому же после ограбления и объявления железнодорожниками о награде, сюда сбежалось все отребье не только из нашего штата, но и как бы не со всего Восточного побережья. Поэтому меньше разговариваем, больше крутим головой по сторонам! — инструктировал их десятник.

Однако Майер не заметил вокруг особого ажиотажа. Видимо, прошедшие три недели здорово проредили толпы охочих до наград искателей приключений. Так, особо не привлекая внимания, они и въехали в столицу округа городок Лисберг. Это тоже было для Гюнтера неожиданным:

«Вона чё! То есть, округ — Лаудон, а город — Лисберг. Напридумывают же…».

По распоряжению Пулавски Сэм направил фургон к местной мэрии:

— Подстрахуемся, возьмем с собой представителя местной власти. А то знаю я этих железнодорожников, так и норовят облапошить… — буркнул Джо.

«Ну да! Здесь еще что возможно: приходите завтра, сейчас старшего на месте нет. А золотишко и этих… Вон, положите в наш пакгауз, оттуда они никуда не денутся. А потом — оп-па! А где все? А что — все? Ничего и не было. И глаза такие — честные-честные!».

Десятник, зайдя в мэрию, отсутствовал минут десять, не более того. Однако почти сразу же началась изрядная суета: сначала из здания выскочил с заполошным видом местный «ковбой» и ускакал куда-то. Потом на крыльцо вышел Пулавски с парочкой колоритных персонажей: один был, что твой гном — низкий, широкий и оченно бородатый. Нос картошкой прямо говорил, что владелец не чужд регулярному поклонению Бахусу. Второй был… Этакий проглотивший лом английский джентльмен с невозмутимой миной на физиономии.

Рейнджеры стояли вокруг повозки, не спешиваясь и внимательно наблюдая за окрестностями. Глядя на суровые, но благородные морды товарищей, Гюнтер усмехнулся про себя:

«Прямо — великолепная семерка, блин! Только музыки Эннио Морриконе не хватает. Хотя нет… Антураж не тот! Все же городок по виду ближе к европейскому типу, нет здесь широкой и пыльной улицы с салуном, банком и борделем с девками!».

И Гюнтер принялся напевать про себя, вспоминая очередную, пришедшую на ум песню:

«Далека дорога твоя! Далека, дика и пустынна.

Эта даль и глушь не для слабых душ…

Далека дорога твоя!».

— Ты это, Майер… Перестань бубнить себе под нос! — прошипел Тьерри, — У меня уже начала складываться привычка: если ты бубнишь что-то себе под нос, значит, сейчас будет драка. А здесь тебе не безлюдные горы, здесь чаще всего, даже если ты победишь в перестрелке, то местный законник предложит тебе познакомиться с «деревянной вдовой».

Кид пожал плечами типа «Ты чего? И в мыслях не было!».

— Мистер Пулавски! — не выдержал Диллингс, — Не подскажите, а чего мы ждем? Наш товар свежее не станет, и приятнее пахнуть тоже не будет.

Десятник сплюнул в раздражении под ноги и пробубнил:

— Капитан Осбрук предложил нам с пяток местных рейнджеров в сопровождение. На всякий случай! И я согласился. Вот, ждем людей, пока подъедут…

Наконец, обещанная поддержка подъехала, и всадники редкой цепочкой потянулись к железнодорожному вокзалу, где и была контора местных «чугунщиков».

— Х-м-м… Парни! А что, вам и впрямь повезло найти тех злодеев, которые напали на поезд? — не выдержал один из приехавших, совсем молодой паренек.

— Кому везет, у того и петух снесет, — буркнул Шарль.

— Все вопросы — к нашему десятнику! — кивнул на Пулавски Диллингс.

— А вы сами откуда? Вижу, что не местные, — спросил другой милиционер.

— Кристиансбург, Монтгомери, — кратко ответил Гюнтер.

— Ага, соседи, значит…

Кид пожал плечами: понимай как хочешь.

— Это хорошо. Это, слава богу, говорит, что вся эта шваль, которая крутилась в последнее время и в Лисберге, и к округе, наконец-то схлынет! — покачал головой сопровождающий постарше, — Нам, местным, это прежде всего не по нраву. Нет, в ресторанах-то, пабах — выручки прибавилось, да и девкам простоя не было. Но нормальным людям…

«Да уж… Здесь я согласен: на кой хрен обычным обывателям вся эта «движуха». Горожанам лучше, когда без потрясений и новостей!».

У железнодорожной конторы уже начал скапливаться народ — откуда только и узнали? Но постепенно, потихоньку людей прибывало. Местные милиционеры все же были молодцы: выстроились пусть редкой, но цепочкой и отгородили своими лошадьми подход к крыльцу и фургону, остановившемуся возле него.

Представитель железной дороги был настоящий франт: отличная костюмная пара, серая в елочку; умело подобранный галстук, явно свежая сорочка. Котелок на голове и завитые усы завершали картину: важная «птиса». Пусть ростом и шириной плеч джентльмен похвастать не мог, но в целом — внушал, да. Сюда же подтянулись и несколько служащих в черных мундирах.

«Х-м-м… Вот это я понимаю: сразу видно — морды наглые, кулаки… х-м-м… тоже хорошие, увесистые, и плечи немалые. Крепенькие хлопцы. Охрана, стал-быть!».

— Майер, Киршбаум! Помогите Сэму разгрузить фургон! — распорядился Пулавски.

«А чё сразу — Майер? Чё сразу — Майер? Вон — Диллингс и француз стоят, в носу ковыряются. Почему не они?».

Подумать — подумал, но вслух говорить не стал. Под тент фургона лезть откровенно не хотелось. Там это… Как бы помягче сказать? В общем, «пахло» уже там. Сильно «пахло». Но — что делать?

Гюнтер переглянулся с Паулем, размотал с шеи изрядно грязный платок и попросил:

— Сэмми! У тебя виски еще остался? Дай, пожалуйста, будь другом…

Встряхнув платок, Кид обильно полил его виски и снова замотал. Только теперь уже по-другому: вокруг морды.

— Пауль! Советую сделать то же самое! — пробурчал он приятелю.

Сэмюель помог и здесь: оставив индейца сидеть на облучке, итальянец невозмутимо скользнул внутрь фургона и окликнул оттуда:

— Борт задний откиньте и приготовьтесь принимать…

В общем… Справились. И даже Киршбаум не взблевнул! Хотя, честно сказать, Кид был и сам недалек от этого.

«Слава тебе, господи… Ну и работенка!».

Теперь уже босс «железки», прижав носовой платок к лицу, ходил и рассматривал выложенные в рядок тела.

— Такер! — обратился он к одному из охранников, — Возьми коляску и поезжай в лазарет. Там раненый экспедитор находится. Бери его и шустро назад: пусть опознает мерзавцев…