В последующие три дня Гюнтер, вкупе с Генрихом, проводили Вильгельму своеобразные экскурсии. Благо, что дед с пониманием отнесся к этому делу: старший внук больше года не был в родовом гнезде, да и парням надо было пообщаться, ибо соскучились.

Нет, повседневные дела и средний внук, и младший выполняли неукоснительно, но все же времени для общения хватало. Они болтали, болтали обо всем, рассказывая друг другу все новости. И здесь уж, по причине того, что все самые важные истории о «проделках» Кида Генрихом были рассказаны, основным «докладчиком» выступал именно Вилли. Братьям было интересно, как жил и учился все это время их «старшак». Генриху было интересно потому, что дальше Кристиансбурга он никогда не был; Гюнтеру было интересно, потому что он ничего не знал о жизни большого города Америки именно сейчас, в это время.

— Ты и прав, и не прав, Кидди, — задумчиво говорил старший брат, — Несомненно, янки в последнее время совсем обнаглели. Они вовсю наседают на президента Бьюкенена, чтобы еще больше ограничить наши права и выкачать побольше денег из южных штатов. Джеймсу сейчас не позавидуешь, ему приходится лавировать по всем, даже по самым мелким вопросам. Он старается и не пережать с давлением на Юг, но и северяне ему не дают свободно вздохнуть, все требуя и требуя… Но и у нас Бьюкененом очень недовольны: в своих стараниях достичь компромисса, он подчас забывается, поддается на давление фабрикантов и банкиров. Но…

Парни вновь спорили о политической ситуации в стране, и Вильгельм, отвечая на вопросы Гюнтера, пытался успокоить младшего, говоря, что нынешний кризис во взаимоотношениях просто очередной и далеко не первый, и все полагают, что правительству удастся преодолеть разногласия.

— Согласен, что вопрос сецессии сейчас звучит как никогда громко, но опять же, что-то подобное бывало и ранее, — продолжал Вилли, — Знаешь, Кид, в нашей стране, даже во время таких кризисов, имеется существенная разница с Европой: нам попросту нечем бряцать! Ни у нас на Юге, ни у янки на Севере нет вооруженной силы, с помощью которой можно было бы разрешить конфликт, наплевав на мнение противной стороны. Х-м-м, может, это и хорошо? У нас с этим делом даже получше обстоит: все-таки милиция в южных штатах имеется и работает неплохо, ты об этом сам знаешь. Стоит только кинуть клич, и до тридцати тысяч неплохо вооруженных и подготовленных бойцов встанут в строй. И это только в Вирджинии! Об этом говорили недавно в конгрессе нашего штата, я там был по делам газеты.

Гюнтер с горечью покачал головой:

— Это ошибка, Вилли. Это ошибка, которая нам всем дорого обойдется. Наши политиканы, похоже, оторваны от жизни и рассуждают, глядя на отчеты округов. А что они там видят? Что в округе Монтгомери имеется пятьдесят — шестьдесят милиционеров. Посчитать количество округов, умножить на среднее число рейнджеров… Выглядит красиво и внушительно, но… Но! Это не войска, Вильгельм. Это даже близко не войска! Гонять индейцев по лесам, они еще способны, ловить беглых рабов — тоже. Даже с Мексикой воевать — пойдет! Но! Это не армия, брат. Сам спроси деда — как он оценивает наших рейнджеров с точки зрения ведения войны где-нибудь в Европе.

Вильгельм поморщился:

— Я уже спрашивал, после того как ты первый раз завел этот разговор.

— И что он ответил? — с усмешкой спросил Кид.

— Х-м-м… Он обозвал вас татарами.

— Татарами? А кто это? — удивился Генрих, скучающий сейчас, вынужденно слушавший разговоры о политике, ведомые старшим и младшим братьями, но ему самому совершенно неинтересные.

— Ну да, татарами. Говорит, у русских была такая нерегулярная конница. Какие-то азиаты. Их было много, но они ничего не значили на поле боя. Дед говорит: напакостить, что-то разграбить, напасть на обоз, беспокоить мелкими нападениями они были способны. Но ничего не стоили, когда им приходилось сталкиваться с кавалерией французов.

— Вот! Вот, Вилли! Именно так дело и обстоит. Случись что-нибудь, и драться будут две необученных толпы: и с нашей стороны, и со стороны янки. Но и ты, и политики в конгрессах Юга, забываете, что северян просто тупо больше. Намного больше, чем нас, южан. Сколько мужчин может поставить под ружье Юг? Пятьсот тысяч? Миллион? Вряд ли миллион, очень я сомневаюсь в этом. А на Севере живут двадцать миллионов, и уж один миллион собрать они смогут. И собрать, и вооружить — ведь фабрик и заводов у них хватает. Да, им будет тяжко. Да — это будет плохо, долго и дорого. Но они это могут, а — мы? Мы не сможем это сделать в принципе. Нет ни людей, ни заводов, ни фабрик. Собери на сколь бы то ни было долгий срок пятьсот тысяч мужчин-южан… На полгода, к примеру! И что получится? Да голод наступит, ибо работать на полях, на лугах, на фермах будет попросту некому.

— Но рабы, брат… — начал было старший.

— Брат! Хлопок, даже с голодухи, жевать не будешь. И одним сахаром сыт не будешь. И наш табак не заменит простой еды. Что у нас еще есть? Рис? Но его не так много. Кукуруза? Вот и будем жевать кукурузные лепешки, с сахаром вприкуску! На одном порыве, на народном патриотизме можно воевать два месяца, пусть — три. Ладно, полгода! А затем? А чем воевать? Где ружья, порох, свинец? Где пушки? Нет у нас ничего. А у северян — есть. Вооружи они просто толпу нищих, ежедневно прибывающих на кораблях из Европы, и то… Они нас просто задавят массой, Вилли.

— И что ты предлагаешь? Вот просто взять и сдаться этим северянам? — хмуро переспросил Генрих.

— Нет, Хайни, не сдаться. Просто нужно очень быстро, дружно и не покладая рук готовиться к войне. А у нас, как я понимаю, все сопли жуют, все разглагольствуют. И ни хрена не делают!

Вильгельм нахмурился:

— Гюнтер! Ты меня прости, но порой твой лексикон… Ну что это такое: «сопли жуют», «хрен» да «на хрен»? Ухо режет…

— Так чего с меня взять, Вилли? — с усмешкой спросил Кид, — Я же на голову больной, у меня и свидетели есть, что ушибленный. Да я простой житель небольшой фермы, пастух и тупой рейнджер, сопли рукавом утираю. Это, знаешь, есть такая присказка где-то у славян… Может, даже у русских: «Было у отца три сына. Старший — умный был детина, средний был и так и сяк, младший — вовсе был дурак!».

Вольный перевод на американо-немецкий утратил складность стиха, но был воспринят парнями с пониманием. Лишь Генрих, отсмеявшись, вдруг обиженно протянул:

— А чего это я — «и так и сяк»?

— Хайни! Но я-то «вовсе был дурак»! — развел руками Гюнтер, вызвав вновь взрыв смеха.

Заканчивая спор, Вильгельм пообещал:

— Знаешь, Гюнтер, я обязательно поговорю о сказанном тобой с некоторыми людьми в Ричмонде. Среди моих знакомых есть и те, что говорят примерно так же.

Кид с горечью отмахнулся:

— Вилли, поговорить — мало. Нужно делать. Но ни от тебя, ни от меня ничего не зависит. Слишком малые мы здесь величины, стремящиеся к нулю по своему авторитету для людей. А те, кто не мал, занимаются другими, более интересными для них делами.

«Вот зачем я все это затеял, все эти разговоры? Прогрессором решил стать? Вот еще! В прежних снах о таком и не думал. Ну да, предлагал что-то в прежнем сне, когда воевал на Кавказе. Но это же не с целью прогрессорства, а просто, чтобы денег немного заработать. А здесь чего развоевался? Кто ты такой, Гюнтер Майер, чтобы пытаться что-то сделать, что-то изменить в истории этой страны? Мелочь ты пузатая — всего-навсего. Никто ни тебя, ни твоего брата Вильгельма слушать не будет. Читал где-то, что даже во второй половине Гражданской войны, когда южанам уже было откровенно хреново, когда не хватало всего, чего ни коснись, когда северяне давили по всем фронтам… Да, были поставки извне, «прорыватели блокады», ага… Так вот, даже в это время часть поставок представляли собой предметы роскоши, которые везли из Европы для верхушки плантаторского общества. Вот так вот: страна надрывается, голодает, изможденные солдаты бредут по снегу босиком, нет ни пороха, ни свинца, ни… Да ни хрена нет! А кто-то заказывает для себя шикарные наряды из Европы, «мебеля» из ценных пород дерева, музыкальные инструменты. Х-м-м… Как-то это напоминает ситуацию в России, во время Первой Мировой.

А ведь был момент, был, когда южане не то, что победить могли, но свести войну к ничьей, сесть за стол переговоров на равных. Но сначала Геттисберг, где результат битвы был очень спорен, а потери так подкосили армию дикси, что все пошло по наклонной. И даже потом, уже в шестьдесят четвертом, очередные выборы президента… Ведь у Макклеланна были все шансы победить в этой гонке, а он прямо обещал закончить войну и сесть за стол переговоров, но «рейд Шермана к морю» вознес на пьедестал и самого Шермана и потянул за собой победу Линкольна. Вот где собака порылась! Вот точка приложения усилий. Но… До того времени еще дожить нужно, а то: «вот пуля пролетела и — ага!». Ладно, живем дальше. А то заговорил о высоких материях, в «вышние сферы» вознесся. У тебя здесь тетя не ебана, а ты про какие-то «политические расклады». Ишь, возомнил себя Мессией!».

Генриху были откровенно скучны все эти высокоумные разговоры, и средний чуть не в открытую зевал, лишь иногда прислушиваясь к спорам, когда градус эмоций оппонентов начинал повышаться. Вот на полянку Гюнтера он съездил с удовольствием. Там они от души настрелялись со всех видов оружия. Опробовали и подарок Вильгельму, спалив половину купленных патронов. Кид с Паулем, которому откровенно не понравилась эта «пукалка», как он назвал «дерринджер», пришли к выводу, что метрах на пяти, не более — приемлемо.

А вот Пауль с Вильгельмом не сошлись, что называется. Так, принюхались друг к другу, как пара серьезных псов, и разошлись, храня вооруженный нейтралитет. Видимо, что-то произошло между ними ранее, когда они еще в школе учились. Ну да и понятно: Вилли, который был одним из лучших учеников, и оболтус Киршбаум, которого выгнали из альма-матер за «высокие достижения в учебе и дисциплине». Но здесь и тот и другой выказывали вежливое равнодушие, все же Генрих и Гюнтер считались приятелями разгильдяя, а Вилли, как ни крути, был старший братом обоих.

«Да просто побоялся Киршбаум что-то вякать, прекрасно понимая, что снова получит «ай-люлей» от Майеров!».

Приехав в очередной раз в город, Гюнтер заскочил в мэрию, поздороваться с капитаном Джонсоном и, ну просто так — жалом поводить. Что в мире слышно? Когда в патруль собираться?

Настроенный благодушно Джонсон, не стал вспоминать былое… Видимо, глаз ему был дорог! Но выдал Киду семьдесят долларов, пояснив, что это переслали с оказией из Абингдона, типа «за заслуги и в ознаменование».

«Однако! Нет, так-то я ни на что не претендовал. Х-м-м… Но! Если подумать: пара пони, стоимостью по шестьдесят долларов каждый, седла опять же — долларов по двадцать, прочее там… Долларов на двести набегает. Интересная, однако, в Абингдоне бухгалтерия. Впрочем, пусть их. С паршивой овцы хоть шерсти клок! Или же, на халяву и хлорка — творог!».

А потом… Потом случилась уборка урожая. Прямо вот: «Битва за урожай!». Припахали и Гюнтера, как «молодого, необученного» в «непобедимой и легендарной». А что делать, если даже Вилли, которому Кид немного «подшаманил» ногу, уселся за вожжи одной из жаток. Там ему как раз: ногой работать не надо, знай, только коней правильно направляй. Остальные… Остальные в полной мере прочувствовали, что сие значит — крестьянский труд.

«Теперь я понимаю, почему подобную жатку в России называли «лобогрейка». Так лоб греется, что не успеваешь пот смахивать! Помнится, еще примерно так же шутили про пилу ручную: «Дружба-два», полностью автоматизированная — «нажал на кнопку и спина в мыле!».

В который уже раз сновидец понял, что не его это — сельский благородный труд. В раздражении и даже в злобе, морщась от прилипшей к спине рубахе, он раз за разом просчитывал в уме, сколько бы труда экономилось, сдай дед свою землю в аренду.

«А аренду брать натуральным продуктом: тем же зерном или вообще — мукой. Высвободившееся время можно занять тем трудом, который у Майеров-мужчин получается куда лучше: бочки и мебель — «иванычам», разведение коней у нас. Нет, закончится все — точно подойду к деду с расчетами, пусть посмотрит, что по-дурацки время тратим и пот льем. Сейчас-то подходить не стоит: все в работе, все в трудах. Сейчас подойти — только арапником вдоль спины получить. Х-м-м… А вдоль спины или поперек? А как лучше? Ну, то есть менее больно. Нет, что за хрень в башку лезет?!».

Жатва зерновых плавно перетекла в уборку картофеля. И ранее Гюнтер с опаской смотрел на это торжество стимпанка — местную, современную сейчас картофелекопалку…

«Ее правильнее было бы назвать — «грохоталкой». Очень уж шумный агрегат!».

И вот сейчас они стояли всем мужским составом и оценивали, сравнивали. Киршбаум-старший пригнал им в помощь новенькую картофелекопалку фирмы «Джон Дир». Пригнал в помощь вроде бы, ну и похвастаться заодно. Аналогичный агрегат Майеров смотрелся рядом с новинкой бледно: «ихняя» копала, захватывала только один ряд посадок картофеля, да и выглядела как-то неказисто. А Киршбаумская — сразу три ряда, была весьма основательна, даже на вид тяжеловеснее. И упряжка: если их аппарат тянула два мула, то у батюшки Пауля — аж четверка быков. Пусть ни Гюнтер, ни Плехов не были доками в математике, но что-то подсказывало сейчас Киду, что профит Максимилиана если и имеется, то вовсе не очевидный.

— Вот, Вилли… Возвращаться будешь, мы тебе с собой и муки, и картофеля дадим. Все меньше в Ричмонде тратиться на продукты придется. И тебе самому, и тетке твоей! — рассуждал дед Карл.

— Ну, здесь еще посчитать нужно: что будет дешевле — отсюда все это везти, платить железнодорожникам за перевозку, или просто Вильгельму денег дать, чтобы там, на месте этими продуктами закупились, — засомневался услышавший слова деда Гюнтер.

Дед замер, задумавшись, почесал затылок, сдвинув шляпу, потом рассердился и отмахнулся от младшего внука:

— Ишь, какой умный стал: посчитать ему, что дешевле! Счетовод собачий!

— Дед! Ну ты чего, в самом деле? Ты ведь овес коням не закупаешь наобум, считаешь у кого получше и подешевле. А здесь чего? В чем разница?

— А я тебе говорю: умный стал, старшим перечить! — разозлился старик, — Вот как дам плетью, чтобы еще умнее был…

— Вот опять: как дам плетью, — заспорил Кид, — Так у тебя всегда, дед. Плеть, плеть… А чего — эта плеть и впрямь ума добавляет? Да и лупишь же ты нас по спине или ниже, а разум-то — он в голове!

Слушавшие спор Вилли с Генрихом старательно прятали усмешки, чтобы не попасть под горячую руку Карла.

— Ты погляди на него — разум у него в голове, — дед с ехидной усмешкой передразнил парня, — откуда там разуму взяться, если ты прошлой осенью последнее оттуда выбил? Вот что ты, умник, скажешь на это: у нас в полку, бывало, таких спорщиков растянут на козлах и всю задницу плетями исполосуют. И что интересно: разума у них после этого точно прибавлялось! Так что не в голове разум, а в заднице. По крайней мере — у таких, как ты, Гюнтер Майер!

— Вот так всегда… — бормотал себе под нос Кид, отходя от деда: «от греха подальше!», — Как аргументов в споре нет, так сразу за плеть и ну чужую жопу полосовать! У-у-у… Душители свободы и прогресса! Консерваторы хреновы, держиморды…

Шутки — шутками, но закончив с зерновыми, выкопав и засыпав в хранилище картофель, накал «трудовой доблести» заметно снизился. Женщины, при некотором участии мужчин из младшей ветви, продолжали плановые работы по заготовке разного, но вечерами стало возможным вновь собраться в столовой. И здесь Вильгельм всерьез насел на Гюнтера: покажи, да покажи ему ту сказку, о которой вел речь Генрих. Кид, не будь дураком, в лучших традициях «богоизбранного» народа «перевел стрелки» на Марту:

— Вон, с ней разговаривай. Она, как мой корректор, все в чистовую переписала. У нее этот «нетленный труд» где-то и хранится!

Но рано радовался: посидев несколько вечеров над рукописью, Вилли, теперь уже вдвоем с Мартой, вновь подступил к младшему:

— Кид! Мы с Мартой немного подкорректировали текст, так скажем — причесали его. Но там же нет окончания! И еще… Марта сказала мне, что ты какие-то иллюстрации рисовал. Можно их посмотреть?

Честно сказать, Плехов слабо помнил содержание прочитанной в детстве книги. Какие-то там жевуны, прыгуны, мигуны… Основная нить в голове была, но довольно фрагментарно. Пришлось напрягать «моск», дополнять текст, писать «проду». В общем, книга получалась очень сильно «по мотивам». А потом еще и иллюстрации! Здесь Гюнтер тоже попытался вспомнить то детское издание, как бы не пятидесятых годов двадцатого века…

«Или все же — позднее?».

И если песик Тотошка вышел замечательным: добрым, веселым и игривым… Страшила, Дровосек и прочие — вполне. Но вот женские персонажи…

— Ой! — распахнула глаза Марта, — А эта добрая волшебница на маму очень похожа! А эта — на тетю Амалию. А Элли… Это что — я, что ли?

Кид хмыкнул, покосился на сестру, вздохнул:

— Ну а почему бы и нет? Я, как автор, имею полное право. Или нет, Вилли?

Брат, с интересом разглядывающий наброски, отвлекся:

— Я думаю, что имеешь, Кидди. Ты автор, тебе и решать, кто и как из персонажей выглядит. Только вот… У меня вопрос, как бы это… Ты не думаешь, Гюнтер, что юбки и платья у Элли и других женщин как-то… Коротковаты, что ли? Так же не носят. Не будет ли это смотреться нескромно?

Втроем они сгрудились над столом с разложенным «творчеством маститого художника», принялись разглядывать.

«Это вы еще Бориса Вальехо не видели. Вот где был бы настоящий шок!».

— Ну и где здесь короткие подолы, Вилли? — переспросил Гюнтер, с удовольствием разглядывающий рисунок Сюзанны в образе волшебницы Стеллы.

«Х-м-м… Хотя Виллина вроде бы была старушкой. Или — нет? Не помню. Ну, она выглядит всяко не так привлекательно, как Сюзи. Симпатичная, стройная и даже на вид — добрая. А вот Сюзанна…».

Подолы платьев волшебниц, да и самой Марты-Элли, были по колено. Или чуть ниже, но ненамного. Сорочки и корсажи поверх них подчеркивали достоинства фигур прекрасных дам. Рассмешил Кида взгляд Марты, мельком брошенный себе на грудь, и некоторая гримаска разочарования.

— Марта! Девочке Элли здесь, если по книге, всего-то десять лет. Потому, откуда у нее возьмется та красота, которой ты сейчас обладаешь? — фыркнул Гюнтер.

Сестра смутилась, но сразу же пребольно ущипнула Кида за бок:

— Нахал!

В качестве экспертов привлекли тетушек. Те с удовольствием оценили эскизы, но Сюзанна хоть и улыбалась тепло, но посоветовала:

— Подолы, Гюнтер, я бы все-таки сделала подлиннее. А ну как книжку издадут, и она какими-то путями окажется в нашей глухомани. Что тогда скажут нам с Амалией соседи по этому поводу?

«Ретрограды. Рабы общественного мнения. Х-м-м… Я бы вообще Сюзанну так изобразил, что… Но… Они ведь правы!».

Потом Вильгельм пристал к Гюнтеру как… Русские бы сказали: «как банный лист к заднице»!

— А дальше? Дальше, что, Гюнтер? У тебя есть мысли по поводу продолжения?

Мысли у Кида были, но:

— По-моему, ты сейчас делишь шкуру неубитого медведя, Вилли. Ты попробуй сначала эту сказку пристрой куда-нибудь в издательство. Продолжения он требует…

Но брат был неумолим и успокоился лишь тогда, когда Кид заверил, что замыслы такие есть, и даже сюжет вроде бы намечается. Впрочем, при попытках старшего хоть чуток приоткрыть занавес тайны второй части, Гюнтер ответил категорическим отказом. Сошлись на том, что Гюнтер, с помощью Марты, за зиму…

— Ведь зимой вы будете куда свободнее. Вечера длинные, в столовой нашей так уютно.

Смеясь, тетушка Сюзанна заверила Вильгельма, что возьмет этот процесс под свой контроль.

«Ага-ага… Сама-то вон уже, сколько меня «динамит», а здесь — что ты — возьмет она под контроль. Лучше бы что другое взяла… Так. Гусары, молчать, мля!».

После эпопеи над текстом будущей книги Вилли взялся за младшего с целью увековечить творения Гюнтера Майера в песенном творчестве. Здесь большую помощь оказали все члены семьи: очень уж нравилось немцам Майерам распевать «сочиненные» Кидом песни. Работа была не очень трудна. Вопросы возникли лишь по поводу переноса музыки в ноты: сей грамотой Майеры не обладали, были певцами и музыкантами лишь в статусе самоучек. Но Вильгельм попросту заучил все песни, намереваясь в Ричмонде найти помощь профессионалов.

«Кстати! А он и сам поет очень недурно. Голос у него приятный, до одури бархатный, что оценили и тетушки, и сестра!».

Как-то вечером перед сном, у себя в комнате, Гюнтер сошелся с Вилли в очередной политической баталии:

— Гюнтер! Ты излишне сгущаешь краски: там, на Севере, вполне достаточно людей, которые относятся к южанам комплиментарно. Не все янки аболиционисты, поверь мне.

— Да при чём здесь аболиционисты, брат? Человек может вовсе не быть аболиционистом, ему насрать на все проблемы негров и рабства, а вот наши земли, наши деньги ему как тому коту миска сметаны, что стоит вне досягаемости…