В который раз сновидец убедился, что при всей немецкой хозяйственности, педантичности и аккуратности, имеющаяся в имении Майеров мыльня — вовсе не русская баня. И даже не турецкий хамам! Помещение было большим, сделанным таковым специально, чтобы в момент больших стирок, которые женщины проводили регулярно, места хватало для трех-четырех прачек.

«Ага, чтобы попами не толкаться!».

Большая, даже большущая печь, куда были вмурованы два очень немаленьких чугунных котла под нагрев воды, при всех своих габаритах не позволяла раскочегарить место для «помывки личного состава» так, как было бы привычно любому русскому человеку. К тому же, дрова эта печь лопала — как не в себя, что опять же претило немецкой бережливости.

«Тепло же? Тепло. Вода горячая есть? Имеется в наличии. Так чего ж тебе еще надо, свинская собака?».

Здесь еще причина была и в том, что мыльня была сложена из дикого камня — материала, которого в округе было в достатке и забесплатно. А чего тогда придумывать? Только вот камень стен то тепло от печи набирал медленно. Да и тепло это было, просто — тепло, а не жар русской парной. В общем, что немцу хорошо, то русскому — так себе!

«Вот лавки здесь — да, лавки хорошие, широкие, удобные. И пол в мыльне сделан отменно, качественно. «Иванычи» все же с деревом работать умеют, не отнять!».

И еще… Темновато было в мыльне. Небольшое оконце под самым потолком света давало откровенно мало. А керосиновая лампа…

«Х-м-м… Тоже ни хрена не заменяет нормальный свет электрической лампы!».

В общем, помыться и постираться можно, а вот получить кайф от этого — фигушки!

Поначалу по приезде, их, всех вместе, отправили в мыльню, пока женщины заканчивали накрывать на стол. Ну как — всех вместе? Вилли нужно было помыться с дороги, а они с Генрихом отправились туда за компанию. Так решил средний брат. И в той бане Хайни продолжал сыпать новостями и рассказами, фактически не давая говорить ни старшему брату, ни младшему. Сам Гюнтер и не горел-то желанием вываливать на Вилли все и сразу, хотел присмотреться. Настроение же среднего было настолько приподнятым, что молчать Генрих не мог и не собирался. И постоянно, так или иначе, все известия, вся болтовня Хайни сводились именно к Киду. Кид — то, Кид — сё. А еще — вот! А потом — это!

«Прямо не Гюнтер Майер, а ньюсмейкер, мать твою!».

Гюнтер даже поморщился украдкой: очень уж поведение Генриха не укладывалось в привычную картину. Обычно-то средний был куда более сдержан. Вилли же все время улыбался, слушая эти россказни, смеялся, но часто удивленно косился на младшенького.

— Это правда, Кидди? Ты сочинил сказку? — в очередной раз уставился на него Вильгельм.

— Да какое там — сочинил… — пожал плечами Кид, — Надо было младших чем-то занять, пока я их рисовал, вот и… Как-то так получилось. Да ерунда там разная, не обращай внимания! Болтал все, что в голову взбрело.

— Х-м-м… Ты еще и рисуешь? — еще больше удивился Вилли, выцепив из его слов еще один нюанс — Вот уж никогда бы не подумал, что у тебя есть таланты в этом деле.

— Да какие там таланты?! — отмахнулся Гюнтер, — Так… Каляки-маляки. Ну-у-у… Сам же знаешь, как бывает — порой сидишь за тетрадями и учебниками, ну и начинаешь что-то мазюкать на полях. В задумчивости. Потом как-то получилось нарисовать моего жеребца Кайзера, а там уж другие увидели, ну и пристали — нарисуй, да нарисуй.

— Ага?! Каляки-маляки? — возмущенно возопил Генрих, уставив на Кида палец, — Отличные рисунки, а не мазня! А еще… А еще, представь, Вилли, он еще и песни вдруг сочинять начал.

Гюнтеру пришлось в очередной раз пожимать плечами: «Невиноватая я! Он сам пришел!».

Все это время Кид поглядывал на старшего брата, оценивал.

«М-да уж… Нет, ну точно — если не знать, что мы братья, так никогда бы не подумал!»

Мало того что Вилли был темноволос, существенно ниже ростом, так он и фигурой был довольно субтилен.

«Может, это от недожора? Подкормить его надо, он и поправится!».

А еще он пытался понять, что не так с ногой брата. Диагноз как-то не складывался: то ли мениск был порван, то ли еще что. Ясно было только одно: травма застарелая, перешедшая в увечье, и сможет ли он справиться с нею, было непонятно. Но решил попробовать:

«Хоть боль сниму, уже хорошо!».

Выждав, когда братья закончат обтираться, он попросил:

— Вилли! Ты сядь вот сюда. Ага, вот так. Дай мне посмотреть твою ногу.

И потихоньку, полегоньку он стал прощупывать заметно распухшее колено. Брат иногда морщился, но, чтобы отвлечься, вновь принялся задавать вопросы.

— Знаешь, Вилли… Ничего путного я тебе не скажу, — продолжая пальпацию, не поднимая головы, отвечал Гюнтер, — Генрих прав: после той травмы моей пустой башки со мной что-то произошло. А вот что — я и сам не знаю. Как будто какие-то новые способности открылись. Что? А, нет, тоже не знаю. Просто в какой-то момент почувствовал, что вокруг нас разлита… Как бы это выразить? Вроде бы как энергия. Знаешь, как утренний туман по полям в конце лета. Вот… А почему я могу его, этот туман, собирать и вот так использовать — здесь я тебе ничего не скажу. Мне немного рассказала бабка-индианка: у них вроде бы иногда так знахари могли. Но — редко. Да и она сама толком ничего не знает. Вот и приходится мне… Как в тумане брести, на ощупь.

Вильгельм с явным удивлением прислушался к себе и пораженно выдохнул, обращаясь к Генриху:

— А ведь боль ушла… Представь, Хайни, боль — ушла!

— Эть… А ну-ка, постой! — Киду пришлось придержать Вилли на руку, когда брат вдруг решил вскочить со скамьи, — Вильгельм! Ты слишком-то не обольщайся: я тебя не вылечил, и ты вовсе не выздоровел. Это просто ушла боль, временно ушла. Я тебя полечу, конечно, но вот каким будет результат — судить загодя не возьмусь. И дело это не быстрое, за один раз ничего не выйдет!

Но Вилли и этому, похоже, был рад.

За столом посидели душевно. Плехов с некоторым удивлением решил, что обычаев «сороковин» у немецких лютеран не водится: вроде бы бабка недавно умерла, то есть, как у русских положено — сорок дней никаких гулянок и шумных застолий… Ан — нет, в разговоре поначалу упомянули несколько раз усопшую, выразили некоторую грусть, но не более. Потом все ели, выпивали, расспрашивали Вильгельма и про учебу, и про житье-бытье и его, и семьи тетки Эльзы, где Вилли и квартировал все эти годы.

Старший брат рассказывал интересно, даже с юмором, а Гюнтер все впитывал новые знания о родственниках. Выходило, что тетушка как вышла замуж давным-давно, так и проживает там, в столице штата. Муж — ремесленник, часовщик…

«Не хухры-мухры! Это не кузнец, и даже не слесарь-самоучка без диплома. Часовщик — это элита мастеровых, работающих с металлом!».

Была у родственников небольшая мастерская, лавчонка при ней, небольшой домик. По рассказу Вилли, в мастерской работал сам дядька и его старший сын. Двое младших сыновей работали на каком-то заводе Ричмонда, тоже что-то связанное с металлом и металлообработкой. Но жили, как понял Кид, в общем-то, небогато: с голоду не пухли, концы с концами сводили, но не более того.

Когда застолье плавно и ожидаемо перетекло в свою следующую стадию, Гюнтеру пришлось продемонстрировать свои «таланты» автора-песенника. Спасло то, что все, что он уже «вывалил» из украденных песен будущего, родственники освоили, и получился небольшой семейный концерт. Всем, в том числе и Вильгельму, понравилось.

«А гитару я так и не освоил. Пока не освоил. Как забрал в лавке у дядьки, так и лежит на шкафу в комнате. То одно, то другое, все некогда. Надо будет зимой плотно этим заняться!».

Ранним утром, чтобы дед не смылся куда-нибудь на очередные работы, Гюнтер постучал в дверь комнаты главы семьи. К его удивлению, здесь уже был Вильгельм.

— Чего тебе, Хюнни? — сварливо спросил старик.

— Это хорошо, что и Вилли здесь, — кивнул Кид, — Хотел поговорить и с тобой, и с братом.

— Ладно, подожди тогда, мы как раз заканчиваем, — согласился Карл, — Так вот, Вилли: деньги, двести пятьдесят долларов на оплату первого курса университета я тебе дам. Да еще немного сверху, чтобы на жизнь хоть что-то было. Что будет на следующий год? Подумаем через год. Понятно?

Гюнтеру было заметно, что Вилли изрядно смущен. Видимо, и тем, что приходится брать деньги у родственников, и тем, что этот разговор стал известен Гюнтеру.

— Я как раз по этому же поводу, — начал Кид, — Думаю, дед, ты обратил внимание, что Вильгельм нуждается в срочной смене гардероба. Негоже студенту университета ходить в сюртуке с протертыми рукавами, да и штаны, особенно на заднице, скоро просвечиваться начнут.

Вилли попытался возмутиться, но жестом Гюнтер попросил его помолчать:

— Вилли! Я сейчас разговариваю с главой нашей семьи, не с тобой. Извини, брат, но я говорю, что думаю. И невежливо тебе влезать в этот разговор.

Карл хмыкнул, посмотрел на старшего внука, перевел взгляд на младшего:

— И что ты хочешь этим сказать?

— У меня есть еще немного денег. Ну, как немного… Думаю, хватит, чтобы приодеть Вильгельма. Новый костюм, ботинки, несколько сорочек. Котелок вот тоже нужно сменить, а то поля старого скоро лохмотьями повиснут. Пальто на зиму… Так что я прошу, Карл Майер, твоего разрешения сегодня уехать с Вилли в город: походим по лавкам, присмотримся. Может, и сразу что-то купим, а что-то закажем лавочникам. К портному заедем…

На мгновенье Гюнтеру показалось, что во взгляде старика мелькнуло что-то похожее… То ли на гордость, то ли на одобрение, то ли на радость за внука. Но дед тут же достал трубку и принялся демонстративно медленно и тщательно набивать ее.

— Хорошо, — проскрипел Карл, — Дело нужное и хорошее. Поезжайте… Хотя погоди! Позови ко мне Сюзанну, попрошу ее с вами съездить. Все же взрослая, умная женщина! А то купите какую-нибудь ерунду, только деньги зря спустите. Все, идите, собирайтесь.

Но когда они с Вилли уже выходили, старик не преминул сварливо пробормотать:

— А когда я тебе говорил про деньги на покупку племенного жеребца, ты сказал — нету денег.

Гюнтер пожал плечами:

— Я тебе не так сказал, дед. Я сказал, что таких денег у меня нет, а не вообще денег нет. Жеребец-то — он будет стоить всяко дороже, чем новая одежда для Вильгельма.

Брат шел молча, но на лестнице придержал Кида и рассерженно прошипел:

— Кидди! Это что еще за ненужные инициативы? Я тебя просил что-то покупать мне?

Приобняв старшего за плечи, Гюнтер, глядя тому в глаза, ответил:

— Вилли! Ты ничего не понял: это не милостыня, не подаяние нищему на паперти храма. Это, если тебе так хочется, мои инвестиции в тебя. Мои и нашей семьи инвестиции в Вильгельма Александра Майера.

— Какие инвестиции? — опешил от неожиданности Вилли, — Ты чего?

— Ну как — какие? Самые что ни на есть прямые инвестиции. Ты отучишься, за это время приобретешь массу полезных знакомств. К тому же, работая репортером… Знания, опыт, знакомства! Вильгельм… Это все, мной перечисленное, будет покруче прямых вложений в любой банк. Инвестиции в человека, Вилли, самое удачное вложение средств. Ты же Майер, ты немец, ты не дашь пропасть нашим деньгам. И, я уверен, через некоторое время эти вложения окупятся сторицей. Не знаю, что будет дальше: известный адвокат Вильгельм Майер, знаменитый репортер Майер… А может быть — чем черт не шутит — и известный политик, конгрессмен от штата Вирджиния, Вильгельм Александр Майер. Или даже — губернатор штата! А, Вилли?! Звучит — губернатор штата Вирджиния Вильгельм Майер?! А лет через тридцать-сорок — президент Североамериканских Соединенных штатов. Ну а вдруг, а?

Ошеломленный Вилли помолчал, а потом сконфуженно пробормотал:

— Ну ты и скажешь тоже, Кидди… Президент… — и покачал головой с усмешкой.

— Ну а чего? Парень ты умный, с людьми ладить умеешь. Опыта и знакомств поднабраться… Не боги горшки обжигают, Вилли! Нет, не боги.

— Ну и фантазия у тебя, брат! — засмеялся старший, — Ты же просто сумасшедший, Гюнтер!

— Не спорю, есть такое: легкая придурковатость мне присуща. Но! Вилли! Помнишь, как в книге написано, про одного француза: «Вставайте, граф…».

— «Вас ждут великие дела!» — продолжил Вильгельм и, захохотав, хлопнул Кида по плечу, — Нет, Хюнни, ты и правда сумасшедший! Но какова фантазия?!

— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор. Нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца — пламенный мотор! — пропел Гюнтер вдруг всплывшие в голове строчки, — Все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц, и в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ.

Конечно, пропел он все это на немецком, так, как помнил именно из немецкого перепева марша. Но и этого хватило, чтобы Вильгельм вдруг «завис».

— Что это сейчас было, брат? — отмер старший через пару секунд.

— Да так, что-то в голову пришло! — пожал плечами Гюнтер, — Вот так и бывает, Вилли: ни с того, ни с сего вдруг что-то в башке всплывет…

— Это же песня, Гюнтер? — пораженно прошептал Вильгельм.

Кид почесал нос, хмыкнул, пожал плечами:

— Я бы сказал — скорее, марш. Но сам видишь: здесь нужно все обдумать, подровнять строфы, сложить все складно. В общем, сыро все. Сыро и неприглядно!

— Тобой водит длань божья, Хюнни… — впал в прострацию Вильгельм.

— Ну, ты скажешь тоже, Вилли! Длань божья… Эк ты сказанул!

«Вот бы не подумал, что старший брат набожен!».

— Нет-нет, я точно убежден — это именно так! Мне приходилось встречаться с теми, кому господь дал талант слагать слова в стихи. Но там это был процесс. Долгий, порой мучительный процесс рождения стихотворения. А тут… Бах, и все! И как красиво-то!

— Говорю же — сыро еще все! Здесь нужно будет все подтесать, подровнять. Вот как наш другой дед или дядька выстрагивают добротную вещь из обычного полена. Вот там — да, мастерство! А здесь так… Графомания.

— Ты не прав, Кидди. Ты очень неправ! Не дается просто так никому и ничего. А раз тебе дано, то…

— То мы теряем время, Вилли! — потянул брата за руку Гюнтер, — Потом поговорим. Вечером.

Сюзанна была хороша. Тетушка приоделась для поездки в город, и была очень свежа и… Хороша! И настроение ее было под стать виду. Ну, здесь-то понятно — нечасто летом женщинам Майеров приходится выбираться в город. Тем более, для похода по магазинам. И пусть поход своей целью ставит приодеть старшего племянника, но ведь младший-то уже показал себя как мужчина, пусть и совсем юный, но вовсе не жадный! И вдруг…

Именно такие взгляды ловил на себе Гюнтер, покачиваясь в седле рядом с коляской, где ехали Вильгельм и тетя.

«А может, я надумал себе то, чего и нет? Но о чем же тогда вот эти веселые, даже несколько лукавые взгляды? Ох и лиса! А ведь «динамо» продолжает крутиться, и нет мне, бедному, ничего из того «сладкого», что было обещано. Ну, тетушка! Ну, Сюзи!».

Меж тем близость красивой женщины подействовала и на старшего брата. Вилли сейчас был весел, остроумен и интересен, как рассказчик. А может, и поэтому тетушка так весела? Может, нет никакого лукавства и желание чего-нибудь выгадать от «безответно влюбленного» младшего племянника? Вот такие мысли и кружили в голове у Гюнтера, заставляя порой уходить в себя и даже хмуриться, в то время как пассажиры коляски оживленно щебетали и веселились.

— Ты о чем задумался, Кидди? — обратил внимание на его физиономию Вилли.

— Да так… О разном. Знаешь, Вильгельм, иногда вот ждешь, ждешь от жизни чего-то хорошего… И вроде бы это хорошее уже показалось на горизонте, и вот-вот… Но ты его все ждешь и ждешь, а его все нет и нет. Как будто зацепилось это… хорошее… где-то по соседству, в соседнем дворе. Юбкой, что ли? А ты такой: ах, оно вот-вот войдет в мои двери! Ах, вот уже башмачки по двору простучали! А вот хрен там… Это просто дерево веткой постучало по крыше твоего дома. Но ты же его ждешь, ты не смеешь подумать, что уже и ждать нечего, да?

— Х-м-м… Все-таки ты поэт, брат! — покачал головой Вильгельм, повернулся к тетушке, — Не правда ли, тетушка? Гюнтер у нас — поэт. Только вот откуда взялась такая хандра? Уж не влюбился ли ты, младший?

И Вилли вроде бы украдкой подмигнул Сюзанне: дескать, шучу, но вдруг Кидди о чем-то проболтается?

— Хандра, брат… Или же сплин, как называют таковое настроение англичане, как правило, не имеет причины. А любовь или влюбленность — это таки причина. Это такая причина, что просто — ой! Избави бог от эдакой напасти. Как говорил твой тезка: «О, женщины! Вам имя вероломство!».

Вильгельм снова повернулся к тетушке и прокомментировал с улыбкой:

— Уильям Шекспир, английский поэт. Эта фраза из трагедии «Гамлет». А ты немало прочитал, братец!

— Мало, немало… Мало все-таки. И всей жизни не хватит, чтобы прочитать все то, что хотелось бы, — возразил Гюнтер.

— Да, так что там с любовью, Кидди? — вернул его к размышлениям старший брат.

— Любовь, братец, это нечто неизведанное. На мой взгляд, ни прежде, ни сейчас никто не дал хорошего определения этому. Да и в будущем, похоже, никто не даст. Быть может, потому что и нет вовсе этого явления? Иначе бы наши умники уже давно по полочкам разложили бы: вот так-то и так-то, это — сюда, а это вот — сюда.

Вильгельм несколько оторопело задумался, а тетя возмутилась:

— Как это — нет такого явления?! Нет любви, ты хочешь сказать? Вот еще… Чушь! Она есть, иначе как бы воссоединялись влюбленные сердца?

Гюнтер, пользуясь тем, что брат еще пребывал в задумчивости, пристально, но с легкой усмешкой посмотрел на «динамщицу», чем довольно легко смутил ее:

— Тетушка! Быть может, наши лирично настроенные люди принимают за любовь влюбленность? Вот это действительно есть, здесь я спорить не буду. Это такая легкая форма сумасшествия. Непонятно, чем ее навевает… Воздух ли, время года, или, быть может, время суток. Или же — умственная и эмоциональная предрасположенность? Но определенно, сумасшедшинка там присутствует, уж больно много сумасбродств и неожиданных поступков совершают влюбленные люди. Но! Влюбленность, в отличие от любви, состояние, носящее временный характер. У кого-то подольше, у кого-то — побыстрее, но оно проходит. Вот опытные люди говорят, что ничто так не излечивает от влюбленности, как вступление в брак.

Сюзанна как будто поперхнулась, секунду сдерживалась, но потом расхохоталась. Настолько заразительно, что и Вильгельм, и Гюнтер не удержались и присоединились к женщине.

— Нет, определенно, Кидди, твоя служба в вашем десятке не пошла тебе на пользу. Слишком быстро ты впитываешь тот цинизм зрелых мужчин, которым пропитаны многие из них. Хотя… Некоторая правда в твоих словах есть. Но здесь, как я думаю, влюбленность убивает бытовые неурядицы. А может быть — молодые люди просто ошиблись?

— Не знаю! — хмуро буркнул Гюнтер, — Может, и ошибаются. Только поди пойми изначально — правда это любовь или же нет. Да и вообще… Еще один поэт, Вилли, сказал: «Чем меньше женщину мы любим, тем проще нравимся мы ей!». Вот только представь абсурд ситуации: чтобы понравиться женщине, нужно меньше обращать на нее внимание.

— Х-м-м… — призадумалась тетушка, — А вот здесь, как мне кажется, речь уже идет не о любви, а о соблазнении. Это же другое!

«Ну, да! «Вы не понимаете — это другое!». Всегда полагал, что есть в самой идее либерализма что-то женское, сугубо нелогичное. Как всегда — задумано ради всего хорошего, но получается… М-да-а-а!».

— Нет, но как с вами интересно! — воскликнула Сюзанна, — Вот уже и город показался, а, казалось бы — и не заметили, как доехали. Сейчас заедем к Гудрун, перекусим и займемся нашими делами.

«Вот опять же… Любой мужчина из нашей семьи сказал бы: «Сейчас заедем к Фридриху!», а тетя сказала: «Заедем к Гудрун!». Кто в доме хозяин, мать вашу?! Ну понятно же, что дядя Фридрих! Но нет, для женщин, оказывается, это вовсе не факт!».

И снова были «чмоки-чмоки» и «ахи-охи» тетушки Гудрун по причине общей худобы и слабости «бедного Вильгельма». Однако слова Сюзанны о том, что они приехали ради важного дела — смены гардероба Вильгельма, настроило жену дяди на деловой лад. Дело-то серьезное! Здесь и вопрос денег, и времени, опять же — ведь выбирать нужно тщательно и никак нельзя прогадать. Ни с размерами, ни с качеством. Она и сама обязательно влилась бы в их «комиссию», однако необходимость готовки ужина для мужа и детей… «И для вас, конечно же! Вы же непременно заедете перед отъездом домой? Отказов не потерплю!».

И тем не менее обязанности поварихи и хозяйки дома не помешали тете Гудрун во время их угощения вывалить на племянников и золовку массу информации: туда не ходите, там сукно прелое; сюда сходить можно, но только чтобы посмеяться со смешного Вильсона — уж такие цены он ставит, что серьезно к ним относиться нельзя. Вот здесь — можно обратить внимание; а здесь — просто пройдите мимо. И тете было абсолютно «параллельно», что все это известно Сюзанне не хуже.

«М-да… Откуда, говорите, женщины? С Венеры? Как по мне, так — вряд ли. Они точно из другой Галактики!».

Отдуваясь, Кид с братом наконец-то вывалились из хлебосольного дома. Щебеча сзади, тетушка Сюзанна прощалась с тетей Гудрун.

«Ага! На целых два-три часа попрощались, но как будто — навсегда!».

С улыбкой оглядев старшего, Гюнтер не преминул заметить:

— Нам сюда еще на ужин заезжать. Так что ты не сильно-то расслабляйся, ага!

Чем вызвал мученический стон брата.

«А чего? Не все коту масленица!».