По прикидкам Плехова шли они довольно долго, но пришли на место, когда еще даже рассветать не начало. У Киршбаума была отцовская «Браун Бесс», а Генрих тащил на плече короткий кавалерийский штуцер. Но парни и не предполагали стрелять: зачем, если с ними Кид? Вот он пусть и стреляет!

Но — оружие! Охота! Они взрослые. Добытчики, ага. В общем, понты корявые, подростковые. Выбрав место, они расположились: Гюнтер улегся на вершинке довольно крутого бережка ручья, а парни расположились позади него и чуть ниже, приготовившись болтать о разном.

Кид проверил ход затвора карабина, тщательно осмотрел картридж, вставил его в патронник. Не менее тщательно отнесся и к выбору капсюля. Проделав все это, подняв прицел, приготовился ждать, внимательно глядя на противоположный берег ручья, где по прогалу между кустами орешника ожидался выход на водопой оленей. Расстояние было — метров семьдесят, не больше, то есть дистанция плевая, из разряда детских.

Краем уха прислушивался к шепоту сзади. Солировал Киршбаум, что-то горячо рассказывая Генриху, который изредка хмыкал, а то и коротко посмеивался, фыркая себе под нос. Кид покосился на парней, Пауль как раз обеими руками изображал что-то объемное, а Генрих недоверчиво хмыкал.

— Это о чем он рассказывает? Не о Кейтрин ли, случайно? — также шепотом поинтересовался парень.

Брат усмехнулся:

— Нет. Это Пауль врет, как он в Ричмонде стащил у отца десять долларов и сбежал в бордель. Вот показывает сейчас, какие у шлюхи были титьки.

Киршбаум возмутился:

— И ничего я не вру! Так все и было. Там знаешь, какие «дойки» были?! Да на них спать можно было, как на подушке. А жопа — во!

Разведя руки, Пауль показал, какого размера достоинства были у проститутки. Потом рассказчик обратился к Киду:

— Эй, Кидди… А тебе нравятся большие титьки?

Гюнтер хмыкнул, не отрывая взгляда от того берега:

— Да не знаю… Если так посудить, баба — она же не корова, зачем ей большое вымя.

Киршбаум в корне не согласился с такой оценкой прелестей дамского пола:

— Да что б ты понимал. Титьки должны быть — во! А жопа — во! — потом повернулся к Генриху и продолжил рассказ:

— А еще она… Знаешь, как здорово в рот брала?! У-у-у… Тут, Генрих, словами не описать.

Гюнтер почувствовал горячую зависть к приятелю и разозлился:

— Титьки, жопа… Вот ты все по нашей Кейтрин вздыхаешь, а ведь у нее и титьки не такие здоровенные, и жопа вовсе не тех размеров, которые ты показал.

Киршбаум осекся, помолчал, но потом признал:

— Да… Кейтрин у вас… Да. Какова девка, а? Вот с ней бы… Ох, и горяча, должно быть!

Гюнтер сорвал травинку, сунул ее в рот и покусал:

— Ну так и чего ты? Объездил бы ее и делу конец!

В разговор влез Генрих, пробормотал укоризненно:

— Ты чего, Кидди? Она же наша сестра, зачем ты так?

Парень рассердился и прошипел:

— Сестра, сестра… Во-первых, она нам неродная, во-вторых… Во-вторых, вредная она! Вредная и злая, как бабка Гретта. Если к тебе она не цепляется, то мне уже все кости сгрызла своими колкостями. Она же и говорить-то нормально, вообще не говорит! Что ни слово, то пакость какая-нибудь. Шипит как змея!

Вмешался вновь Киршбаум:

— Вот я и говорю: горячая она, должно быть…

Гюнтер сплюнул с досадой:

— Говорю, говорю… А ты бы не говорил, а разложил ее, как надо. А то только и знаешь, что говоришь. Впустую.

И снова вмешался Генрих:

— И все же нехорошо так вот о сестре говорить, Кидди. Пусть и не родная она…

Дальнейшее обсуждение пресек Гюнтер:

— Ну все, хватит… Вон, уже вершину Смоки солнцем осветило. Сейчас тихо нужно сидеть, в любой момент олени могут появиться.

Когда стайка оленей осторожно появилась в просвете кустов, Кид негромко цыкнул, привлекая внимание парней. Потом протянул руку назад и пошевелил пальцами, требуя полного молчания. Но добился обратного: и Генрих, и Пауль осторожно подползли к нему.

— Ух ты! Какой вожак! Ты посмотри, какие у него рога. Давай, Кид, стреляй в него! — горячо, в самое ухо ему зашептал Пауль.

Гюнтер присмотрелся: кроме вожака, были двое самцов помоложе — годовалые, не иначе, четыре самочки и три олененка. Подышал, выравнивая дыхание, припал к прицелу…

— Бах! — неожиданно громко хлестнул по ушам выстрел.

— Эх, мазила! — выругался Киршбаум, увидев, как упал один из молодых оленей, — Не попал в вожака!

— А я в него и не стрелял! — буркнул Кид, — Он красивый, пожалел я его.

Стрелок приподнялся, осмотрел берега ручья. Табунка оленей уже и след простыл, лишь лежала на траве тушка добытого. Подхватил карабин и начал, не торопясь спускаться с обрыва. Отвлекся на секунду, глядя под ноги — валуны в русле ручья требовали к себе внимания. И тут же услышал, как заорал Пауль:

— Подранок! Уйдет! Эх, стреляй, Генрих!

Кид подняв голову, увидел, как пытается подняться на ноги олень, выругался про себя и постарался бегом, прыгая по камням, переправится на тот берег ручья.

«Вот оно, значит, как дело было. Да уж, вроде парень и не новичок в лесах, но… И на старуху бывает проруха!».

Память Гюнтера Майера возвращалась понемногу, и Плехов был этому рад: все меньше возможностей накосячить в общении с родными.

— Поводи его, Гюнтер, поводи… Пусть остынет! — распорядился дед, — Потом расседлаешь, вычистишь и напоишь. А ты, Генрих, седлай двух пони, съездим с тобой на верхний луг, посмотрим. Там Келли говорил, пару столбов в ограде заменить надо.

Они занимались выездкой вороного жеребца. Конь этот был совсем молодой, год назад дед Карл купил его, полагая пустить на племя. Гюнтеру тоже нравился коник: красивый, хоть и норовливый по молодости, умный, но и с характером.

Хоть Плехов уже немного разбирался в породах коней, но однозначно не мог бы утверждать, кто есть в крови это жеребца. Вроде бы и «англичанин» присутствует, и что-то от «араба» есть, но и «кавказцев» напоминает. И вообще, Евгению нравилось возиться с животными, они были честными, показывали, что им нравится, а что нет, умели быть благодарными за хорошее отношение.

Казалось бы, даже эмоции их он чувствует: когда лошадка сердится, когда грустит, а когда недомогает. Вот и сейчас вороной был немного раздражен прошедшим занятием: кому понравится, когда над твоей задницей нет-нет, да звонко щелкает конец кнута. Кид постарался успокоить коня, расседлал и для начала тщательно обтер связанным из сена пучком, перешел к чистке.

«Медитативное, надо признать, занятие. Ничем не хуже чистки оружия. Только от оружия нет вот этой волны благодарности и приятия!».

Конюшня деда была сложена из дикого камня. Качественное и добротное сооружение! Ясли… Даже не ясли, а полноценные денники на двенадцать лошадей, широкий проход между ними, тот, в котором с торцов здания вполне свободно размещались две повозки: небольшой фургон и повозка, чем-то напоминающая Плехову четырехместную пролетку.

«Визави де ля Домон», почему-то всплыло в голове французское название подобной повозки. Это когда в повозке размещены две скамьи, чтобы пассажиры располагались лицом друг к другу. Четырехместная, значит. Хотя при необходимости, в ней могли разместиться и шестеро, если потесниться. Имелись и складные кожаные «поверхи», козырьки, раскладываемые навстречу друг другу, и кожаные же фартуки, что позволяли закрыть короб снизу и до середины повозки, превращая ее тем самым, во вполне уютное средство передвижения. Кожаные, мягкие скамьи, небольшая подвесная керосиновая лампа. Скамья кучера могла разместить еще одного пассажира. Добротно все, продумано. В такой повозке можно было и на приличное расстояние отправляться, не дилижансы «Конкордия» и «Веллс Карго», конечно, но — вполне.

«Это все потому, что семья Майеров — большая. В тот же Кристиансбург по воскресеньям в кирху ездить. А еще недавно, когда дети были помладше, их тоже в школу туда же возили, ежедневно!».

Как выяснил… Или — вспомнил, пусть будет так! Как вспомнил Гюнтер, дети здесь учились практически все — и девочки, и мальчики. Только девочки учились четыре года, с восьми лет и до двенадцати. А пацаны — все восемь, практически до шестнадцати лет.

«Примерно, как у нас неполное среднее. Попроще, конечно, по содержанию и даваемым знаниям, но для этого времени прилично. Не все будут учиться полный курс, тут уж как жизнь сложится и каков кошелек родственников. Хотя, вон Киршбаум не доучился, несмотря на то что в округе мало людей, равных этой семье по достатку. Ну, Пауль-то — балбес известный, его за восемь лет раза три за поведение исключали, пока он и сам не решил — хватит ему знаний!».

Вторым был небольшой, крытый парусиновой тканью фургон. Не «шхуна прерий» и не «конестога», совсем нет — куда как меньше и проще. Но все же вполне удобный для выполнения хозяйственных нужд. Гюнтер с дедом в нем даже на несколько дней уезжали, по делам. И ночевали в нем же, места вполне хватало.

К вопросу о лошадях как к средству передвижения: Майеры практически все умели ездить верхом, даже женщины. Гюнтер сомневался насчет бабки Гретты, но это и было несущественным. Иванычи ездили сносно, но не более, а старый гусар, дед Карл выдрессировал своих внуков куда как лучше: и Гюнтер, и Генрих были хороши верхом.

Кид хмыкнул: он и здесь обошел старшего брата, в седле чувствовал себя если не кентавром, то близко к этому. Данное обстоятельство, вкупе с прежним сном, в котором он был гусаром, делало Плехова очень даже умелым всадником. Только вот другое… Не то, что мешало, но… Седла здесь были уж очень непривычные! Высокий, пусть и вполне функциональный «рожок», а еще больше непривычная, высокая задняя лука седла, делали посадку глубокой. Получалось очень удобное седло, комфортное для долгого перемещения на лошади, но вот джигитовкой уже не займешься, не позволяет ни посадка, ни само седло такого. Да и поворот в седле был ограничен в силу упомянутого обстоятельства. Еще и стремена были непривычно широкими. На хрен такие? Но… Пусть, чего уж там!

Пока полноценно сидеть в седле Гюнтер не мог: быстро начинала ныть спина, видно, мышцы еще не до конца пришли в норму, ну и нога по-прежнему подводила — в стремя-то полноценно не упрешься. Посадка выходила ущербной: и сам наездник вымотается крайне быстро, и лошади неудобно. Потому дед и ограничил его подсобными работами.

Но время шло, здоровье приходило в норму. Гюнтер стал снова ездить в школу, в город, заодно и младших возил туда же. До Кристиансбурга от фермы было восемь миль, или двенадцать километров, то есть полтора часа на той самой повозке с двойной запряжкой. Пони несли легко, шли рысцой. Но все же, чтобы успеть в школу к началу занятий, приходилось выезжать пораньше.

Поначалу Кид с интересом разглядывал виды города, но быстро разочаровался: одно название, что город.

«Шестьсот человек или около того всего-то населения. Дярёвня, а не город. И никаких особых достопримечательностей в нем нет!».

Но местные гордились наличием железной дороги, построенной не так давно. А еще больше — новым кирпичным зданием вокзала. Здесь же была расположена и телеграфная контора. Гюнтер специально узнавал: оказывается, пользоваться телеграфом могут все, правда, частные сообщения ценой кусались.

«Твою-то мать… Если подумать, то сейчас протяженность железных дорог в Штатах кроет таковую же, но в России — как бык овцу! И телеграф… В каком-то захолустье — доступный всем телеграф! Россия, мать ее, которую мы потеряли. Чем живут и о чем думают «богопомазанники» Романовы — хрен его знает! И снова, и снова возвращаешься к мысли о том, что тем «знатокам истории», которые обожествляли жизнь в царской России, головной мозг точно не был нужен. Точнее, не было его у них никогда!».

— Гюнтер! — потеребила его за руку десятилетняя Гретта, двоюродная сестра, младшая дядьки Рудольфа, — Ну чего ты уставился? Мы домой поедем?

Про себя Гюнтер-Плехов плюнул в сердцах, и отошел от карты железных дорог Штатов, размещенной на стене вокзала.

— Разве мы едем домой? — спохватился он, — Мы же вроде бы к дядьке Фридриху на обед собирались.

Девчонка терпеливо поправила:

— Ну да, к дядьке. Но потом-то — домой!

Познакомился Гюнтер, точнее, Плехов, и с семейством дяди Фридриха. Небольшой, но добротный двухэтажный дом, на центральной улочке города, где на первом этаже была расположена бакалейная лавка. Сам Фридрих, довольно состоятельный по местным меркам лавочник, жизнерадостный толстячок. Его жена Гудрун, рыжеволосая пышка, хорошая хозяйка и отличная повариха. Хлебосольная настолько, что Плехов был удивлен: казалось бы, основной целью всей жизни этой толстушки было закормить всех гостей до смерти. А если гость по непонятной для нее причине оставался жив, обязательно сунуть тому с собой в дорогу корзинку с разной снедью. И никакие доводы о том, что через полтора часа они уже будут дома, не действовали!

Еще один Фридрих, теперь уже их сын…

«Никакого воображения и разнообразия в именах, однако!».

То есть, двоюродный брат Гюнтера, его одногодок. Более молодая копия своего фатера, в свои четырнадцать настолько рассудительный и хитроватый молодой человек, что уже сейчас можно быть уверенным, что по прошествии некоторого времени он достойно подхватит высокое звание бакалейщика, разовьет и «углубит» дело отца.

«Бакалейщик и кардинал — это сила!».

Ну и симпатичная пышечка, и хохотушка Мария, на год младше брата.

«Хорошая и кажущаяся дружной семья. Крепко живут, пройдохи! Правда, есть еще и старшая дочь Анна, которая сейчас живет на севере Вирджинии. Вышла замуж за какого-то телеграфиста и уехала. А вот парню вспоминается, что девушка была довольно вредной особой, в чем-то сродни Кейтрин!».

В школе Гюнтера встретили со сдержанной доброжелательностью. Друзей у него здесь особых и не было никогда, а однокашники были разные, то есть и интересы у них были тоже разные. Большая часть — дети горожан, у которых были свои компании; дети фермеров, приезжавшие из ближней округи, так же, как и он, разъезжались по домам сразу после занятий.

Учителя, коих в школе было четверо, тоже отнеслись к пропускам с пониманием, но все-таки ненавязчиво проверили в течение нескольких дней его знания и остались вроде бы, довольными.

«М-да… Напрягаться здесь особо не будем!».

Дома по хозяйству его привлекали не слишком, но все же обязанностей по мере выздоровления становилось все больше: уход за скотом, чистка, кормежка-поёжка. А скота было довольно много, если считать и лошадей. А уж чистка у свиней… Это же — песня! Если рассуждать о запахах, витавших в свинарнике. Но дед был неумолим, как и любой немец-педант: все должно быть предельно чисто и аккуратно!

Да и других хозяйственных хлопот хватало с избытком. По мере завершения садово-огородных работ…

«Хорошо еще, что я попал сюда после сбора урожая зерновых. В памяти парня есть эти горячие деньки, когда все семейство «пласталось» на полях с утра и до ночи!».

Начались работы, как сказал бы селянин будущего, по ремонту и консервированию за зимний период сельхозтехники. И снова Плехов плевался про себя и злился до закипания в крутой кипяток: не самая богатая фермерская семья владела настолько богатым набором сельхозинвентаря, что русскому крестьянину и в середине двадцатого века только позавидовать можно. Здесь были и плуги «дировские» с боронами, сеялки, жатки конные, и конные же косилки с граблями. Даже непонятая и показавшаяся Плехову примитивной картофелекопалка, и та была.

«Твою-то мать… А у нас в Россеюшке большинство крестьян еще досе сохой пашут!».

Увидев интерес Гюнтера, дед Карл пояснил:

— Многое менять нужно, да где же денег взять? Эти сволочи-северяне снова пошлины взвинтили. Английскую сталь сейчас не укупишь, а у янки покупать — себе дороже выйдет! Англичане везут товар, который и десять, и пятнадцать лет прослужит, при хорошем уходе. А у янки… Три года. Хорошо, если пять лет!

Кид узнал, что два года назад, когда южане смогли вытянуть в Конгрессе всего-то семнадцатипроцентные пошлины на ввоз английского товара, дед Карл занял у Киршбаума аж тысячу долларов и поменял многое из пришедшего в негодность. И сейчас предстоит Майерам несколько лет отдавать долги.

«А лафа с пошлинами — кончилась! Янкесы вновь подняли тарифы до сорока процентов!».

Политику в семье обсуждали нечасто, но янки ругали постоянно. Торгаши, воры, мошенники — самые безобидные из эпитетов. Прохиндеи и плуты, беззастенчивые хапуги и фанатики-сектанты — в дополнение к ранее сказанному.

Евгений еще в будущем, копнув немного истории США, удивился, насколько много воровали в штатах уже в это время. К примеру, бурный рост железнодорожных сетей объяснялся не только потребностью промышленности, но и банальным желанием «хапнуть» на этом деле. Дело в том, что по имеющемуся законодательству, правительство через определенное время выплачивало субсидии компаниям за введенные в строй новые железные дороги. Прочел он, что в восьмидесятых годах девятнадцатого века, партия, оппозиционная правительству, проделала довольно поверхностную проверку затраченных средств и провела анализ, результаты которого гласили, что из выплаченных субсидиями сумм в размере около двухсот миллионов долларов, реально отслеживаются как потраченные на дело лишь пятьдесят миллионов. Остальные канули в бездну! То есть, украли каждые три из выделенных четырех долларов. Кто-то заработал на этом миллионные состояния, бабки «пилились» только в путь!

«Нехило, да. А мы еще возмущались признанию нашего Гаранта, что из ста двадцати миллионов долларов, выделенных на подготовку Олимпиады в Сочи, действительно пущено в дело лишь сорок. Остальные пропали, канули в Лету! Так, там, получается, украли «всего-то» пятьдесят два процента средств. А здесь, выходит, спиздели семьдесят пять процентов! Так что наши там — котята, по сравнению с этими акулами капиталистического труда!».

Плехов в очередной раз подумал, что таких людей не исправит уже ничего. Тут только точку ставить — пулей в лоб.

«А ведь сейчас это сделать куда проще, чем там, у нас в реальном будущем. Нет еще и признаков появления предтеч тех служб безопасности, которые охраняли тушки глав-воров. И обычный хороший стрелок с той же винтовкой Шарпса может наделать дел. Это стоит обдумать. Только не сейчас, попозже, когда это тело немного повзрослеет!».

А вот со своими сиделками он стал встречаться куда реже. И он, и они были полностью погружены в повседневную жизнь фермы. Если с Мартой еще можно было обменяться улыбками за завтраком и ужином, то с Гленной он виделся лишь несколько раз, мельком, буквально на бегу. И тем большим было его удивление, когда как-то в один из воскресных дней, Гленна сама заявилась в дом Майеров, да не одна, а со все той же старой индианкой.

— Бабушка Эмма поинтересовалась, как у тебя здоровье, а когда я рассказала, то очень удивилась и попросила меня привести ее к тебе, — пояснила Рыжая.

Дед Карл хоть и скорчил недовольную мину, но разрешил осмотреть внука. В комнате Гюнтера старуха заставила его снять жилетку и рубаху и довольно бесцеремонно покрутила его, приглядываясь. Потом что-то прокаркала Гленне.

— Она говорит, что ты очень быстро выздоровел. Она думала, что ты будешь лежать до самого снега! — перевела Гленна.

Кид хмыкнул:

— У меня крепкий организм, и все заживает, как на собаке.

Синяка на спине давно уже не было, лишь кое-где еще были заметны желтоватые пятна, напоминающие о кровоподтеке. Старуха потыкала его в спину своим как будто железным пальцем, поцокала языком.

— А у тебя и правда больше ничего не болит? — задумалась Рыжая.

Гюнтер нахмурился недовольно, но потом признал:

— Да нет… Болит еще. Нога вот болит, когда наступаю на нее слишком резко.

Потом посмотрел на индианку и, повысив голос, помогая себе мимикой и жестами, показал:

— Нога, говорю, еще болит! — ткнул себя в бедро и продолжил:

— Когда вот так… — притопнул он ногой и сморщил физиономию, — Резко наступишь… То больно! Очень больно бывает! Вот отсюда…

Указал рукой…

— И в самый низ, в ступню… Отдает!

Потом сам признался себе, что выглядел он при этом глуповато: как будто разговаривал со слабослышащим иностранцем. Спросил у Гленны:

— А она вообще по-английски не понимает, да?

Рыжая удивилась, а потом расхохоталась. Старуха тоже закряхтела, закашляла.

— С чего ты взял? — чуть успокоилась Гленна, — Бабушка Эмма вполне понимает английский. Может, не все, и если слишком быстро не говорить…

Старуха, все еще похмыкивая, прищурилась:

— Думаешь ты, что дикая я совсем? Да? Дикарка совсем? — и снова закашляла, засмеялась.

Успокоившись, индианка задумалась и набила табаком маленькую трубочку. Пыхнула пару раз, выпуская тонкие струйки дыма, покачала головой:

— Быстро. Очень быстро здоровый.

И тут Гюнтер совершил совершенно мальчишеский, глупый-преглупый жест, за который материл себя потом неоднократно:

— У тебя рука болит. Вот здесь! — и показал пальцем на запястье индианки, — Перелом был. Давно. И сейчас к ненастью рука ноет. Так ведь?

Гленна явно не понимала, что происходит, а по физиономии бабки не понять было эмоций. Кид взял в руку кисть Эммы и накрыл ее второй рукой:

— Сейчас боль уйдет.

Прикрыв глаза, поводил рукой по запястью, чувствуя, как исходящая от него сила поглощается коричневой кожей.

— Вот так. Тебе стало лучше?

Гленна во все глаза, но все так же молча смотрела на происходящее, а индианка помолчала, забыв о трубке, потом все же проскрипела:

— Дух. В тебя вселился дух, да. Поэтому так быстро здоровый.

Гюнтер промолчал, начав понимать, что натворил, Рыжая же уставилась на бабку и переспросила:

— Бабушка Эмма… Какой дух, в кого вселился?

— Какой дух не знаю. В него вселился! — и бабка ткнула пальцем в сторону Кида.

Потом она подняла свою руку, покрутила ее перед глазами, сжимая и разжимая пальцы:

— Сильный дух. Быстро помог. Приходи к нам, говорить надо. Здесь говорить не будем. Людей много. Многие люди глупы, зачем им знать о таком. Придешь? — и глянула остро из-под бровей.

Гюнтер заинтересовался:

— А во многих людей эти духи вселяются?

Индианка вздохнула и повторила:

— Здесь говорить не будем. Придешь, поговорим.

Кид хмыкнул и почесал затылок:

— Но я точно не знаю, где вы живете. Я же не был у вас никогда.

Бабка показала пальцем на Гленну:

— Она приведет.