По словам Гленны, индейцы жили милях в трех-четырех от фермы Майеров. Жили они не то, чтобы дальше в горы, а этак… Чуть дальше и немного в сторону. Супороть-напупороть, как сказали бы в поволжских деревнях. Немного наискосок, то есть.

«Да, именно: «Как войдешь, так прямо наискосок, в бесшабашной жил тоске и гусарстве бывший лучший, но опальный стрелок!».

Надо сказать, что ферма его новых родственников была расположена в долине реки Шенондоа, то есть в долине между западными отрогами горной гряды Аппалачи и восточными склонами Аллегейни. Есть такой горный массив в США, неподалеку от восточного побережья. Тянется он почти с самого юга страны и на северо-восток, чуть не до самой канадской границы.

«А может, и в Канаду заходит, тут я не «копенгаген»!».

Но массив этот вовсе не единый, фактически состоит из двух гряд невысоких, старых гор, типа Урала в России. Это, как если бы с Уралом неподалеку, километрах в ста от первого, протянуть еще один, ему подобный. Вот в долине между этими двумя полосами гор и протекает река Шенондоа.

«Название здесь, как и в большинстве случаев в Штатах, осталось от прежних жителей, индейцев. Означает оно Дочь звезд. Красиво, не отнять!».

Река небольшая, в смысле, не Миссисипи ни хрена! В среднем течении в ширину если и бывает метров тридцать, может, сорок, то и ладно. Так как река фактически горная, она то разливается на каменистых перекатах, то съеживается почти до ручья. Да и вообще — чего о ней речь вести, если от дома Майеров она далеко на западе. Ну как далеко? За Кристиансбургом, милях еще в десяти. Гюнтер и видел-то ее пару раз всего — нечего пацану так далеко от дома отъезжать! А так, с дедом как-то по хозяйственной надобности заезжали, вот тогда и видел.

«Х-м-м… А места здесь — красивейшие! Дальше, к востоку от фермы, Маунтин-Блу-Ридж, Голубой хребет, то есть. Ферма расположена практически вплотную к горам, потому-то из трехсот акров земли… По-нашему это примерно сто двадцать гектаров! Да, из трехсот акров земли, принадлежащих деду Карлу, почти треть — леса на склонах гор и луга, где пасутся наши коровы и кони. Земельки-то вроде бы и хватает на посевы, но только для собственного потребления. Чуток если и остается на продажу, не более! Потому-то и занимаются Майеры: Иванычи — бондарством и мебелью, а дед Карл — разведением лошадей. Это чтобы хоть какая-то копейка была на покупные товары, мануфактура разная, прежде всего. Вот у Киршбаумов, что живут по соседству, но ближе к центру долины, у тех — да, у тех земель хватает, чтобы чувствовать себя вполне нормально. Ну так — триста акров у деда Карла, и почти тысяча акров — у Киршбаумов, разница есть, однако! Хотя, как мне кажется, Киршбаумы живут не только с этого. Там как-то мутновато все построено: старший брат Пауля, которому лет тридцать вроде бы, тот вообще в Нью-Йорке живет. Работает в порту каким-то чиновником. То ли в таможне, то ли по переселенческим делам. Пауль про это особо не рассказывает, но видно, некисло братец поживает, если купил дом на острове Манхеттен, за две с половиной тысячи баксов. Стоп! Сейчас же баксов еще нет, надо помнить, а то проколюсь с таким делом!».

Интересный сейчас коленкор выходит, с деньгами местными. Нет единой валюты в стране, вот просто — нет! Каждый штат сам себе печатает какие-то банковские обязательства, которые, впрочем, вполне принимаются банками в других штатах. А еще есть куча платежных документов разных контор: и земельных фондов, и переселенческих фондов, у железнодорожников еще, даже в почтовом департаменте есть свои банки, а, соответственно, и какие-то векселя, принимаемые к оплате.

«К-х-м… Даже марки почтовые могут служить платежным документом. Дурдом на каникулах, но местные как-то живут во всем этом. Правда, насколько понимаю, и фальшивок при таком деле — как грязи!».

Самым надежным средством все же являются наличные металлические доллары. В серебре или в золоте. Гюнтер даже видел золотую монету достоинством в двадцать долларов: дед как-то показывал. Но в ходу больше серебро: как квотер, так и пятьдесят центов, и самый ходовой — серебряный доллар, то есть один доллар серебром. Но у парня нет даже цента в карманах: считается, что и не нужно ему денег. Питается дома, одежду шьют, почти всю, тоже дома. Разве что обувь? Обувь, да — покупают. Но и здесь стараются носить до последнего, а порвется, так чинят, пока обувка совсем не развалится.

«Как в том анекдоте про евреев: а вот сейчас уже пора продавать!».

В большинстве случаев одежда и обувь переходит внутри семьи от старших к младшим, пока не сотрется до дыр. Разве что парадно-выходную одежду для детей все же покупают, а то перед соседями стыдно будет. Но и делают это крайне неохотно: во-первых, растут они быстро, дети эти, а во-вторых — на них же все рвется и портится как от огня!

Так что незачем детям деньги. И от этого Гюнтер, он же Евгений Плехов, чувствует себя крайне неуютно. Вот просто — крайне, как будто без штанов! Хоть сколько-то тугриков должно в кармане звенеть, как без этого? Но где их взять, эти самые центы, а лучше — доллары, он пока ума не приложит. Ясно одно — нужно где-то изыскивать!

«Ах да… Так вот, красиво здесь просто до умопомрачения. Невысокие горы, густо заросшие лесом, многочисленные долины, долинки и просто лощины, а то и скалистые распадки. Ручьи и небольшие речушки. Опушки и лужки, покрытые травой и цветами. Лес тоже разный, больше, конечно, лиственный, но и хвойных деревьев хватает. Те, правда, все повыше растут, ближе к невысоким вершинам. Опять же, не везде эти горы невысокие: тот же Голубой хребет — очень прилично выглядит, или Грейт Смоки Маунтин, то есть «великие дымящиеся горы». Великие — это, конечно, перебор, но облака, а точнее, дымка, которая почти всегда окутывает эти вершины, издалека и впрямь похожа на дымящийся покров. Зимой они вообще всегда в этой пелене. В общем, очень красиво, особенно сейчас, в конце октября, начале ноября, когда и лиственные деревья стоят в разноцветной, но уже опадающей листве. По памяти Гюнтера помнится, что зимой здесь довольно тепло, морозов сильнее десяти градусов… Если я правильно перевел дурацкий Фаренгейт! Сильных морозов не бывает. Слякоти хватает, но здесь, в горах, почва такая, что особо не раскисают ни тропинки, ни немногочисленные дороги. Снег выпадает каждую зиму, но что это за снег? Выпадет покровом сантиметров десять и растает уже через несколько дней. Или полежит чуть подольше, но все равно днем подтаивает. Только раз Гюнтер помнит, что снега вывалило сантиметров под полста. Но это уже — местный катаклизм! Летом… Вот летом — жарко, без вариантов. Гюнтер-то, родившийся и растущий здесь, привык к такому, но все равно — жарко. И даже — душно. Хорошо, что по вечерам с гор дуют легкие ветерки и идет прохлада. В общем, коренному сибиряку было бы тяжко, наверное. Не для белых медведей климат, если короче!».

Гюнтер повернулся к шагающей рядом Гленне и спросил:

— Лен… А тебе здесь нравится?

Так не поняла сразу, призадумалась и переспросила:

— Где — здесь? Вот в этой лощине?

— Да нет, я вообще говорю про нашу долину, про горы эти, леса…

Удивленно посмотрев на парня, девчонка кивнула:

— Да, нравится. Очень красиво у нас. А вон оттуда какой вид открывается! — она показала рукой на несколько вершин по левую руку, — Ты там бывал?

Кид почесал затылок:

— Да вроде бывал. Ну, должно быть, бывал. Только я этого не помню, сама же знаешь…

Гленна посмотрела с некоторой долей жалости:

— Что, память не вернулась, что ли?

— Да не то, чтобы не вернулась. Она-то вернулась, только выходит, все одно я не все помню. Вроде помню, а вроде — нет. Не уверен, то есть…

— Ну ничего, вернется еще. Поначалу-то ты вообще ничего не помнил, а сейчас… А хочешь, сходим когда-нибудь туда, наверх? Там — здорово! На все стороны такой простор… А еще там, почти на вершине, вон там… Там откуда-то родник взялся и наполняет водой расселину. В ней постоянно вода стоит: зимой холодная, конечно, а летом — прохладная. Знаешь, как здорово: заберешься туда, по пути взмокнешь, а там поплещешься в этой ванне и как заново родился. А потом сидишь, смотришь по сторонам, на солнышке обсыхаешь. Красота!

— Х-м-м… Я помню эту расселину, — кивнул Гюнтер, — А ты, выходит, там ванны принимаешь, да?

Покосился на подружку и пробормотал:

— Интересно было бы посмотреть…

Девчонка фыркнула, пихнула его вбок:

— Ты раньше таким не был, это все Киршбаум на тебя так плохо влияет. Озабоченный самец! И ты тоже таким становишься.

— А может Пауль здесь ни при чём? Может, просто я взрослею? — улыбнулся Гюнтер.

— Ну-у-у… Может быть, и так. Но это плохо!

— Почему же? — удивился парень.

— А как с тобой разговаривать в таком случае? Если ты будешь все время любой разговор к этому сводить?

— С чего бы вдруг? Вот сейчас мы с тобой разговаривали о красоте нашей природы, а вовсе не об этом…

— Ага! А свел ты все равно к этому! — обвиняюще уставила не него палец Рыжая.

— Чего это? Вовсе я не сводил. Ты сама сказала, что любишь там поплескаться. А как же ты моешься, если не голой? Ну вот… С чего я вдруг виноват?

— Ай! — отмахнулась Гленна, — Все вы одинаковые. Чуть подрастете, и все об одном и том же.

— Ну, здесь ты не права. Все-таки все разные. Да, и скажи еще, что девушек эта тема не интересует?! Может, просто ты еще не доросла до того возраста, когда начинают об этом задумываться?

Рыжая фыркнула, а потом, не удержавшись, расхохоталась:

— Ой, не могу! Сам младше меня почти на два года, а я — не доросла! Смотри-ка ты, взрослый какой!

— Ну, по крайней мере, меня уже очень интересуют девушки! — цыкнул Кид.

— Ишь ты, девушки его интересуют! Да-а-а? И какие же девушки тебя интересуют? — улыбалась Гленна.

— Разные… Меня интересуют разные девушки! — рассердившись, буркнул Гюнтер.

Тема это была и впрямь — актуальна до раздражения. Совсем отвык Плехов от необходимости как-то сбрасывать пар, всегда разные красотки его окружали, что в реальности, что во снах. А тут… Голый вассер, блин! И держать себя в руках порой становилось настолько сложным, что приходилось куда-нибудь… Х-м-м… Уединяться! А то и просто уходить в горы, что твой Алитет, бродить по ним до изнеможения.

«А эти еще… Впервые у меня такая ситуация, что физкультурой не займешься. Попробовал, так посмотрели, как на полного идиота. Вот и приходится в горах наверстывать… А как иначе добиться прироста силы и выносливости? Да и рост тоже не мешало бы подтянуть!».

Придя в себя, Плехов заинтересовался и параметрами, и возможностями этого тела. Рост… Ну, рост вроде бы нормальный. Примерно метр семьдесят, плюс-минус. Для четырнадцати лет — вполне! Тут вообще рост сто семьдесят шесть — норма. Сто восемьдесят — уже высокий, а если больше, выше ста девяноста — вообще гигант!

Тело, конечно, худое и жилистое, но то, опять же, издержки возраста. Растет еще Гюнтер.

«Кстати! Вот Иванычи вообще сплошь невысокие. А что я, что брат Генрих — фактически уже сравнялись с дядькой Рудольфом. Дед сказал, что это мы в маму пошли, та высокая была. И родственники ее — тоже все дылды. Так что здесь нормально!».

Морда лица… Ну, здесь тоже вроде бы… Не урод, точно. Не белокурая бестия, как, может быть, хотелось бы, но… Нос прямой, ровный. Кожа лица чистая, что для пубертатного периода, вообще-то, не характерно. Губы… Губы опять пухловатые, черт возьми! Ну и глаза… Глаза, как стало уже обыденным, цвет после травмы поменяли. Один теперь какого-то медового цвета, в зависимости от освещения темнеет до карего. А второй… Второй то ли синий, то ли серый, толком не разобрать. Светло-русые волосы за лето выгорают, становятся на кончиках почти рыжими. Вполне, в общем… Пусть не красавец… Ага, не Пауль Киршбаум! Но вполне симпатичный парнишка.

Постоянный физический труд, да и частые занятия, которые вновь, после окончания страды, стал практиковать дед Карл, нарастят костяк, а за ним и мышцы.

«И болеть я этой тушке не дам!».

Что еще… По поводу взросления и прочие, связанные с этим негоразды… На данный момент в США нет единого подхода к возрасту совершеннолетия. И уж тем более, к возрасту согласия, как сказали бы в реальности. Здесь все размыто и непонятно. Из разговоров родных и знакомых, из отдельных фраз и упоминаний, в памяти Кида получился такой кавардак, что просто — ой!

Известно, что в аристократических семьях Юга, возраст вступления в брак для девушек начинается в пятнадцать лет. Иногда даже раньше: известны случаи, что выдавали замуж и четырнадцатилетних. Семнадцатилетняя считается в самой своей последней поре. Восемнадцать лет — уже поглядывают с удивлением: перестарок! Либо бесприданница, либо что-то со здоровьем.

Для юношей… Тут все еще более расплывчато. Вроде бы — восемнадцать, но известно, что и в шестнадцать женятся. Здесь, похоже, вступают в силу другие мотивы, а не «взрослый, не взрослый». Но множество молодых людей стараются сначала найти себя в жизни, чего-то добиться и вот потом… То есть, и в тридцать лет — завидный жених, при условии должного благосостояния.

Но они-то, Майеры, не аристократы. Как тут это все происходит? Нет, Плехов вовсе не собирался жениться, но для общего понимания — надо!

«Х-м-м… Да и просто — надо! То есть, очень-очень хотелось бы… Прямо вот… Уж, замуж, невтерпеж! Вот все то же самое, но без «замужа»!».

Он покосился на не о чем неподозревающую подружку, грустно вздохнул:

«Да уж… Где бы взять гетеру? «У нее хоть все безнравственно, зато родственники умерли!».

— Гленна… Я вот спросить хотел, только ты не смейся… — начал он неуверенно, покосился на приятельницу.

Гленна, чуть наклонив голову набок, уставилась, приподняв одну бровь.

— А ты точно смеяться не будешь? — нахмурился Кид, — Точно-точно?

Потом вздохнул, не доверяя до конца энергичным кивкам Рыжей, все-таки спросил:

— А вот во сколько принято жениться? Ну, в целом так… В среднем, если…

Рыжая замерла, даже остановилась. Вся поза ее выражала крайнюю степень охренения. Немного помолчав, уйдя в себя, она вдруг прыснула, согнулась в поясе, потом не удержалась и присела на колени.

— Ой, не могу… О-о-о-х-х… Ты что же… Ты… Ты что со мной делаешь? А-а-а… Ой-ой-ой…

Гюнтер кивнул сам себе: «Хоть что-то предсказуемое!», отошел с тропинки и, присев на ствол поваленного дерева, нахмурился и принялся ожидать окончания приступа веселья у этой… внучки Кухулина.

Поелозя по высохшей рыжей траве еще немного, Рыжая стала успокаиваться. Всхлипывала, утирала слезы, судорожно вздыхала. Потом проморгалась, посмотрела на Кида и снова…

— Ну, хватит! Хватит уже! Ишь… Ты не уписалась, случайно, нет? А обещала-то… Обещала ведь не смеяться! — недовольно пробурчал парень.

Наконец приятельница успокоилась, поднялась и, отряхивая юбку, пробубнила:

— А чего я обещала? Я же не знала, что ты спросишь. Я думала, что так что-то… А ты — вон чего!

— И чего тут смешного, хотел бы я знать? — Гюнтер встал, тоже отряхнул штаны от разного сора и медленно пошел по тропинке.

— Погоди, Кидди! — девчонка догнала его, взяла под руку и, заглядывая в глаза, спросила:

— Ну чего ты, а? Ну, правда же… Очень неожиданно было! Я и не удержалась, — она пожала плечами, — А ты чего, жениться надумал?

И снова прыснула в кулачок, но быстро опомнилась и, натянув участливую моську, уставилась на Гюнтера.

— Ничего не жениться. Просто думал… Да и вообще — жизнь идет, мы взрослеем, нам становятся интересными аспекты взрослой жизни. Но я здесь о другом… — забубнил он, но остановился, не зная, что говорить далее.

— Эх, Гюнтер Майер! Ну и вопросики у тебя! — выдохнула Рыжая, — Но если серьезно… То все зависит от родителей. Или от родственников. Вот взять, к примеру, нас, ирландцев… Если бы мы жили побогаче, то меня вполне могли бы уже выдать замуж. Мне скоро шестнадцать…

Девчонка прищурила один глаз, на секунду задумалась и выдала:

— Но я и сама не хочу.

— Это почему же?

— Да ну его… Работаешь с утра до ночи: в поле, на огороде, готовишь, убираешься, с детьми возишься. А вечером приходит пьяная морда и еще чего-то от тебя требует! Какой-то ласки, страсти… Это вон, у богатых только можно… Сидишь себе с утра до вечера, вышиваешь там, разговоры всякие ведешь. Или гуляешь по красивому саду. Тогда — да, силы же не тратишь. Да и скучно, наверное. Вот тогда…

— А если не пьяная морда… Ну, ласки требует. Если нормальный человек?

Рыжая покосилась, хмыкнула:

— А так разве бывает? Хотя… Все-таки бывает. Но… Это ты, что ли, нормальный человек?

И снова фыркнула, пряча улыбку.

— Вот чуть подрасту, возьму тебя в жены и буду с утра до вечера домогаться. И не откажешь же! — со злобным предвкушением протянул Кид, — А еще… Или вот так: уеду в Юму, к мормонам. У них можно несколько жен иметь. Возьму тебя, Марту, и, наверное… Кейтрин. И буду вас всех злобно растлевать!

— А Кейтрин-то зачем? — поразилась Гленна, — Она же тебя постоянно шпыняет.

— Вот я и буду ей мстить! — кивнул Кид, — За все, за все… Всяко!

Рыжая пихнула его вбок:

— Уймись, мститель! Напридумывал себе… Мормоны-то, им нескольких жен можно, если только достаток у мужчины есть, а у тебя что?

— Так я и не говорю, что это будет завтра. Ничего… Поеду в Орегон, там, говорят, золото — в каждом ручье. Вернусь миллионером, и вот тогда — держитесь у меня!

— Да уж, — задумчиво посмотрела на него девушка, — А ведь до того, как ты голову себе ни разбил, ты же был вполне обычным, спокойным мальчишкой. Как тебя угораздило-то?

«Так вот и угораздило! Угораздило мне в него попасть. И таки — да, вряд ли бы Гюнтер был таким же озабоченным!».

Небольшая долина, в которой располагалась хижина индейцев, была очень хорошо укрыта от посторонних глаз. Идешь мимо: кусты, кусты, деревья вокруг, но стоило лишь свернуть в небольшой распадок, как за ним открылась немаленькая поляна, с которой и начиналась та долина.

Да и хижиной Гюнтер обозвал жилище индейцев зря: вполне добротный бревенчатый дом, на высоком каменном подклете. Просто он был расположен так, что сразу и не увидишь. Еще больше он удивился, когда узнал, что жилье чероки этим домой не ограничивается: стена дома примыкала вплотную к склону горы, в котором был вход в немаленькую пещеру, которую жильцы использовали для хранения всякого припаса.

«Здесь вообще пещер этих — полно! Даже в памяти Гюнтера есть знания о не то пяти, не то семи подобных пещерах. Какие-то поменьше, какие-то — побольше. Есть и очень большие. А в некоторые пещеры детям и подросткам и хода нет — в память этот запрет вбивается ремнями и прутьями с самого раннего детства. Просто они, пещеры, настолько велики, что сомнительно, что кто-то может знать их достаточно хорошо. Кстати! Где-то здесь находится и самая большая пещера в мире, не то сто пятьдесят, не то сто восемьдесят километров длиной. Хотя нет… Это вроде бы где-то в Кентукки, на западных склонах Аллегейни!».

Еще на подходе к дому их встретили две собаки: невысокие, серые, они были похожи на волков, только статями не вышли, поменьше будут. Кид знал, что эту породу так и называют по-простому: индейская собака. Один пес молча сел возле тропинки справа, а второй стоял слева и внимательно следил за пришельцами. Все это молча, без лая, воя и прочего скулежа.

— Они очень умные! — шепнула, вдруг присмирев Гленна, — Вроде бы не должны укусить, я же здесь уже не раз была. Но мне почему-то боязно.

На сюсюканье, цоканье и причмокивание со стороны Кида, собаки никак не реагировали. Тогда он стал негромко посвистывать, пытаясь заручиться приязнью со стороны серых сторожей. Добился лишь того, что и вторая собака присела у тропы слева. Теперь они уже вдвоем, наклонив головы, смотрели на пришедших. С интересом смотрели, как бы вопрошая: ну, чего еще покажешь?

Благо, что послышался негромкий окрик, и из дома вышла молодая индианка, громко цокнула языком, срывая собак с места, и махнула Гленне рукой:

— Лена! Проходите, не бойтесь. Сейчас не тронут.

— Это вторая жена Йоны, ее зовут Ама, — пояснила негромко Рыжая.

— Ага… То есть и у индейцев тоже многоженство практикуется! — удовлетворенно кивнул Гюнтер.

На что Гленна покачала головой и, вздохнув, пояснила:

— Вторая жена, потому что первая умерла несколько лет назад, бестолочь! Бестолочь и озабоченный самец. Хотя самец для тебя слишком жирно. Кролик ты озабоченный, вот кто!

— А разве кролик мужского пола — не самец? — удивился Кид.

— Ой, дурак. Ой, дурачок! — покачала головой приятельница и постучала его несильно кулачком по голове, — Стоит, наверное, попросить бабушку Эмму, может какие-то травки есть, успокоительные? Так ведь и до мозолей на ладошках недалеко!

Растерявшись, Гюнтер покосился на свои ладони. Мозоли и правда были.

«Но ведь не от того же! Этого самого… Чего тут… инсинуации разные. Надо ей как-то… Отомстить!».

А Гленна снова принялась негромко хихикать, еще больше вгоняя Гюнтера в краску.