Гюнтер по-прежнему не мог удержаться, чтобы не «потроллить» своих сиделок, но старался это делать очень ненавязчиво, завуалировано. Но нет-нет да угадывал пальцем в небо, заставляя девушек смущаться. Все-таки его манера разговора и содержание его, похоже, различались от принятых в это время норм.

Девушки были разными. И здесь речь даже не о внешности, там-то понятно: они совершенно не похожи друг на друга, но и характеры, и эмоционально…

Хотя нет… По эмоциям-то и та и другая были еще теми хохотушками. Это было то общее, что делало их немного похожими одна на другую. Но все же… С Гленной можно было вести себя попроще, несколько грубовата была ирландка. Когда он немного перегибал палку в словесных заигрываниях, могла и напрямую высказать ему все, что думает по этому поводу.

Марта… Марта, несмотря на явно деревенский образ жизни и соответствующее воспитание, была намного тоньше. Здесь уже соленые шутки были неуместны. Поэтому дальше шуток, смысл которых можно было трактовать двояко, он забираться не отваживался.

Гюнтер начал самостоятельно выбираться из комнаты. Здорово помогали костыли. Теперь уже два костыля, второй тоже был изготовлен дядькой по просьбе Кида. Он пытался слегка ступать на больную конечность, но иногда, стоило только потерять осторожность, ногу простреливало такой болью, что в глазах темнело. Потому осторожно, на мягких лапах!

Еще через недельку он первый раз вышел на завтрак, к общему столу. Исподтишка с любопытством огляделся. Столовая была совсем немаленькой и даже в чем-то уютной. Здоровенный стол позволял без тесноты рассаживаться большой семье. Стулья, а не лавки, как можно было бы подумать.

«Ну да, дядька же и двоюродный брат столяры, потому — стулья!».

А вот лавки все же имелись: стояли вдоль стен. Еще из мебели имелись несколько шкафов, отнесенных Гюнтером к категории «буфет обыкновенный». Парочка комодов. У камина в углу — столик, несколько удобных кресел. И везде, везде какие-то шторочки, вышитые занавески и прочая продукция женского рукоделия.

«А ведь уютно, блин! Наверное, в такой столовой очень здорово собираться всей семьей зимними вечерами, когда полевых и огородных работ нет вовсе, а работы по уходу за скотом и прочая домашняя суета заканчиваются пораньше!».

Майеры завтракали по-простому: похлебка, оставшаяся с ужина, много ржаного хлеба, сыр, бекон. Кофе, как основной напиток буднего дня. Иногда к кофе бабка Гретта подавала какой-нибудь пирог, типа штруделя.

Его первый выход не повлек за собой какого-нибудь ажиотажа: выздоровел, ну и хорошо. Сейчас он сидел за столом напротив Генриха, поглощая пищу, ненавязчиво разглядывал своих родных. В одном торце стола восседал дед Карл, как глава большой семьи. По обеим сторонам от него разместились Гюнтер с братом.

Трапеза начиналась с молитвы. И здесь опять была видна некоторая особенность Майеров: вроде бы положено, что молитву читал патриарх, но дед Карл уже давно передоверил это дело деду Иоганну. Не шибко-то Карл верует и относится к этому наплевательски, выполняет только формальную сторону: помолились, ну и славно!

На другом конце стола сидел дед Иоганн. По правую и левую руку от него размещались уже чада и домочадцы Иоганновичи. Они-то и занимали все свободные места за столом. Гюнтер искоса осмотрел родственников и хмыкнул про себя:

«У деда Иоганна прямо-таки свой ранжир, местничество, как в боярской думе!».

По правую руку от старого бондаря сидела все та же вредная бабка Гретта. Далее за ней располагалась их дочь Сюзанна, за которой сидели по старшинству — Кейтрин и Марта, внучки, то есть.

«Ага-ага… Та самая кобылка Кейтрин, по которой пускал и пускает слюни мой дружок Пауль. И ведь прав, пройдоха, есть в этой семнадцатилетней кобылке все, чтобы пустить на нее слюнку: смачная крепкая задница, ярко выраженная талия, большая грудь… Только вот непонятно, какого размера, но видима отчетливо. На лицо? Ну, на мой вкус подбородок тяжеловат, и веснушек многовато. Но в целом, в целом — да, хороша кобылка. Глаза коровьи? А вот здесь, как что-то мне подсказывает, парни явно ошиблись: разрез глаз и их обычное выражение, да, вроде бы говорят о невеликом уме девушки. Только вот пару раз заметил я, как она поглядывала на окружающих. Нет, тут скорее хитрости полно, а не коровьей тупости. Хитра Катюша, выбрала этакую маску простушки. Надо с ней ушки держать востро: такие девушки, как правило, особой добротой не отличаются и довольно злопамятны!».

А вообще, как помнил Гюнтер, мать Марты и Кейтрин, Сюзанна — вдова, и вернулась под родительский кров лет этак шесть назад, после смерти мужа. Что-то там произошло между ней и тамошними родичами: то ли так поделили наследство умершего, то ли наоборот — не поделили. Но подробностей Гюнтер не знал, ему, как подростку, сие было неинтересно.

По другую сторону стола сидело все семейство дядьки Рудольфа: жена, старший сын, тот самый Иоганн-младший, потом двенадцатилетний Карл и младшая Гретта.

«А дядька-то Рудольф — хитрован! Вон как обозвал своих детей, чтобы, значит, и отцу своему и матери потрафить. Но ведь это же не все родичи мои. В Кристиансбурге живет с семьей дядька Фридрих, лавочник, а в Ричмонде, тоже с семьей — тетка Эльза. Как тут всех запомнить-то? Это же поминальник какой-то заводить нужно, а то так ошибиться, как плюнуть! Хотя нет… Поминальник — это вроде бы книжка, куда вписывают усопших для поминовения. Или я не прав?».

Получалось, что Майеры глубоко пустили корни в землю американского штата Вирджиния.

После завтрака, вслед за дедом и Генрихом, Гюнтер, постукивая костылями, вышел во внутренний двор.

— Ты как себя чувствуешь, Хюнни? — обратился к нему дед, набивая трубку.

— Еще не совсем хорошо, фатти. Спину еще тянет, и на ногу наступить полностью не могу, стреляет аж до спины, — повинился Кид.

— Плохо! — буркнул, затягиваясь, старик, — Вороного выезжать надо побыстрее, а у нас с Хайнрихом времени на все не хватает.

«Интересно он произносит наши имена: как будто смягчает согласные и тянет гласные. Странно. Не предполагал, что у пруссаков такой выговор!».

— Я постараюсь поправиться поскорее, фатти! — кивнул Кид, желая смягчить сердитость деда.

— Ладно, — махнул тот рукой, — Поправляйся поскорее, работы много!

Следующие три дня Гюнтер занимался тем, что перечитывал учебники. Ничего сложного для себя не обнаружил, лишь несколько задачек заставили его посидеть с карандашом в руке, чиркая бумагу. И то лишь потому, что задачки эти были не столько на математику, сколько на логику, чего он сразу не понял. Да еще доставляло неудобств эта самая система мер, весов, длины и расстояний. Голова пухла от желания все это пересчитать в давно привычной системе, но — нельзя, не поймут!

Что еще было неудобно, так это то, что точного времени обеда в летнее время у Майеров не существовало. Завтракали все вместе, ужинали также, а вот обед… На обед домочадцы могли приходить по-разному, в зависимости от вида и места работ. К примеру, дед с Генрихом могли вообще уехать на дальние выпасы, проверять скот и заниматься чем-то еще, возвращаясь только к ужину. Иоганнычи вроде бы приходили в одно время, но лишний раз сталкиваться на кухне с вечно ворчащей бабкой Греттой Киду не хотелось. Вот вообще не хотелось! Противная эта бабка — жуть! И по памяти парня выходило, что такой она была всегда: ворчливой, придирчивой, нудной. Однако было заметно, что вредность ее смягчалась в отношении своих детей и внуков, а вот в отношении деда Карла, Генриха и Гюнтера получалась как бы не более обычного.

Пользуясь статусом больного, Гюнтер упросил Марту, чтобы она приносила ему днем что-то на перекус в его комнату. Как правило, это был большой ломоть хлеба, сыр и окорок, или кусок пирога. Сегодня девушка принесла ему небольшой кувшинчик пива, как он понял — стянула на кухне из-под носа бабки.

— Спасибо тебе, добрая девочка! — пробурчал он набитым ртом, вызвав веселую улыбку сестры, — Хочешь пива?

Пиво было вкусное и совсем не крепкое, больше напоминавшее русский квас.

Марта смешно сморщила носик и призналась:

— Мне больше компот нравится.

— Еще раз спасибо, милая Марта. Спасибо тебе, красавица! — благодарил он девушку, глядя ей в глаза.

Она смутилась, замешкалась, а потом попросила:

— Кидди… Ты меня так не называй…

— Почему? — удивился он, — Ты же и правда красивая.

Марта замялась:

— Мне это приятно, конечно, но… Вдруг кто услышит. И могут неправильно понять. Тебе-то все равно, да и головой ты ударившийся, какой с тебя спрос. А мне… Не надо, Кид.

— Ну, хорошо, как скажешь! — пожал плечами он, — А если никого рядом нет, я могу тебя так называть?

Марта надула щечки, сжала губки:

— Кейти… Зараза такая, уже слышала и ну меня подначивать. А я ей говорю: что здесь такого, он же мой кузен. А она, такая… «Вот так кузены воркуют, воркуют, а потом и грех может случиться!».

«Вот же кобыла! Ей-то что с того? И вообще, сдается мне, что Кейтрин эта уже созрела, а вот выплеснуть все накопившееся не может. Оттого и злится, стервь! Мужика ей надо ядреного, чтобы отодрал как положено, тогда может быть, и помягшеет!».

А вообще, Плехова удивил тот факт, что дома у Майеров все говорили только на немецком, несмотря на то что уже не первый десяток лет жили в англоязычной стране. Лишь выходя за пределы семейного круга, легко переходили на английский, к примеру, в общении с Келли и другими. Но вот некоторые имена, а точнее, их варианты, произносили почему-то на английский манер. Отсюда Гюнтера называли по прозвищу Кидом, или чаще — Кидди. Ту же «кобылу» Кейтрин именно так, а не как-нибудь… Катарина там или Кэт, что было бы понятнее, с немецкой точки зрения. Да и дядьку Фридриха иногда называли Фредом или Фредди.

«Забавно. Наверное, еще поколение-другое, и они полностью перейдут на английский. А может быть, и нет!».

Еще через несколько дней Гюнтеру пришлось столкнуться с «кобылкой» и ее стервозностью лично. Он сам напросился помогать девушкам, которые возились с обработкой урожая табака. Просто потому, что здесь, на этой работе, не нужно было много ходить и напрягать еще не совсем здоровую ногу.

Марта и Кэт занимались подготовкой табачных листьев к ферментированию. Для этого из бурта собранного табака поздних сортов, листья аккуратно извлекались, чуть смачивались водой, аккуратно разглаживались и укладывались на деревянные «противни» метровой длины. Каждый слой накрывался влажной холстиной. И так — слой за слоем. Когда же укладка равнялась высоте бортиков лотка, последний заносился в сарай и закладывался в ячейку шкафов, расположенных вдоль стен. Работа была пусть и не такая тяжелая, но довольно кропотливая и нудная. К тому же, все время возясь с водой, на все еще жарком солнце… Да и в сарае том было душно и влажно. В общем, одежда девушек была довольно мокрой от воды и пота, то есть…

«Блин горелый! Они что — без белья?!».

Гюнтер опешил, случайно обратив внимание на облепленный мокрой тканью юбки зад «кобылки».

«Охренеть! Как бы мне… Отсюда свалить по-английски? А я еще не понял, дурачина, почему Марта смутилась, когда я предложил свою помощь!».

Похоже, его оторопь не осталась незамеченной, и Кейтрин, фыркнув, отошла в сторону, где стояла бочка с водой. Демонстративно глядя на Кида, девушка наклонилась, медленно умылась, небрежно проливая на сорочку струйки воды, заставляя тем самым ткань еще больше прилипнуть к шикарной груди, и, презрительно усмехнувшись, процедила:

— Ну и чего ты пялишься, бесстыжий сопляк? Куда уставился?

Ткань одежды облепила не только ее грудь. Юбка, будучи не менее мокрой, тоже весьма откровенно обозначила крепкие, стройные ноги.

Не отрывая вызывающего взгляда от парня, стерва засмеялась:

— Помнишь, Марта, как этот извращенец, поглядывая за нами, свалился с крыши кухни и сломал себе руку? Я думала, что взрослея, он поумнеет, но — нет! Он умудрился разбить себе голову, став лишь еще глупее.

«М-да… Был такой случай, память Гюнтера хранит этот конфуз. Два года назад, когда на рождественские праздники Пауль Киршбаум отпросился у родителей ночевать у Майеров, он поздним вечером подбил Гюнтера и Генриха вылезти на крышу кухни, подобраться к окну спальни девушек, в расчете увидеть кого-нибудь из них голой, конечно же. Когда они были вдруг замечены, парни сумели быстро вернуться в свою спальню, а Кид, поскользнувшись на обледенелой крыше, сбрякал вниз. И хотя никакого перелома руки тогда не случилось, только сильный ушиб… Но какой конфуз, стыд-позор! Да еще и дед выходил его наутро вожжами на конюшне. И, что самое обидное, никаких голых девичьих тел они не увидели: девушки были в длинных и просторных ночных сорочках!».

— Я вот смотрю на тебя, Кэти, и удивляюсь, — не отводя взора от прелестей родственницы, протянул Кид.

— И чему же ты удивляешься, маленький засранец? — приподняла бровь девушка.

— Удивляюсь тому, как же это странно… Природа дала тебе такое красивое тело и не менее красивое лицо… Но почему она не дала тебе ума и душевной доброты? Почему в этой красивой голове столько злобы?

Кейтрин приоткрыла рот для очередной словесной гадости, не иначе, но почему-то замялась, а потом раздраженно бросила:

— Марта! Давай таскать эти чертовы ящики.

Гюнтер подумал:

«Может быть, плюнуть и уйти? Пусть сами пиздякаются, без моей помощи. Но Марта-то здесь при чём? Это все эта… От недоеба бесится. Хотя какой тут недоеб? Она же, скорее всего, еще девственница. Тут полное отсутствие любого вида секса!».

Он продолжил монотонно выполнять работу, при этом не отказывая себе в удовольствии открыто пялиться на телеса «кобылки», вызывая у той волны злости. Марта притихла, боясь попасть под горячую руку сестры.

Через некоторое время ощутимо висящее в воздухе напряжение немного рассосалось.

— Марта… А как вы выносите этот запах? Голова не кружится?

Подвяленные и смоченные листья табака пахли, на первый взгляд, приятно, но по мере работы их запах становился настолько навязчивым, что и впрямь начинала кружиться голова и подташнивало.

Марта улыбнулась, пожала плечами:

— Привыкли, наверное. Принюхались уже. А поперву-то, конечно, дурно было.

Когда уже к вечеру они закончили, Кэти, некрасиво скривив губки, прошипела:

— Сегодня Кид не будет спать всю ночь. Скажи честно, сопляк, рукоблудить будешь?

«Ну, на такие дешевые трюки я уже в школе не реагировал!».

Он усмехнулся, покивал придурковато:

— Не буду отрицать, возможно, так и будет. Говорю же — у тебя очень красивое тело, так просто такую картину не забыть. Только вот и тебе, Кэти, было бы неплохо сегодня поласкать себя пальчиками, раз уж ебаря у тебя нет. Я думаю, сбросив напряжение, ты станешь добрее. Попробуй, уверен — тебе понравится!

Девушка захлебнулась возмущением и отрывисто бросила Марте:

— Что стоишь?! Пошли! — после чего девушка быстро удалилась.

Марта испуганно прошептала:

— Кидди… Ты дурак? А если она маме расскажет?

— Что она расскажет? Как она издевалась надо мной? Как демонстрировала свои прелести? Нет, Марта, она не настолько дура, чтобы так позориться. Молчать она будет, молчать и пакостить втихушку.

«Но надо иметь в виду: по крайней мере, один недоброжелатель у меня здесь уже есть. И это точно. Вот был бы я постарше… Можно было бы самому отодрать ее, и стала бы она шелковой и ласковой. А получилось бы? Х-м-м… Но хоть попробовать стоило бы!».

Но в тот вечер вовсе не картинки горячей «кобылки» будоражили воображение парня. Стоило только задремать, как…

Они вышли еще затемно, но заблудиться не боялись: все окрестные места были ими обследованы еще в детстве. Гюнтер нес на плече новый карабин Шарпса, выклянченный у деда по такому случаю. Вроде бы и обычный карабин, но откидной диоптрический прицел делал из оружия почти снайперскую винтовку. А Гюнтер был лучшим стрелком среди Майеров. Ну, так вышло несмотря на его совсем юные годы. Вроде бы умели пользоваться оружием все мужчины семьи, но лучше всего получалось именно у него. И этот факт поначалу даже вызывал раздражение и зависть у других родственников — сопляк же совсем!

Дед Карл вообще, невзирая на ворчание Иоганна и — еще больше — бабки Гретты, уделял много внимания обучению и даже натаскиванию своих внуков к владению оружием. И ружья, и карабины, и пистолеты… Даже с саблями заставлял упорно тренироваться!

«Старый милитарист, чё!».

Одной из причин, по которой Карл выделял Гюнтера и относился к нему несколько лучше того же Генриха, было то, что со всеми этими орудиями убийства у Кида получалось управляться куда лучше. То ли генетическая предрасположенность, то ли особенности строения организма, а может — чуточку большее внимание и интерес ко всему этому? Но факт есть факт: и с огнестрелом у Гюнтера выходило заметно ловчее, и старой дедовской саблей махал на зависть всем.

Поначалу Генрих пытался угнаться за младшим братом, даже занимался больше и упорнее, пытаясь побить сопляка учебным клинком, но не выходило ничего: ловок был младший. И чем старше становился Гюнтер, тем сильнее и отчетливее становилось его превосходство.

Иоганнычи к этим занятиям относились с пренебрежением: дурью мучается Карл, сам этой дурью мучается и внучков своих тем же самым заниматься заставляет. И если пострелять они еще изредка соглашались — в охотку, под настроение, то вот с саблей… Гюнтер полагал, что они даже не догадываются, с какой стороны за нее браться!

Здесь, в Штатах, фехтование вообще было не в почете, почиталось за придурь аристократии Старого Света: «Есть ружья, есть пистолеты. А сейчас и револьверы новые есть, так какого же черта махать этой железякой?! К чему это, если можно ухлопать противника с расстояния в сто ярдов?».

Но тем не менее сабли у американских военных были. Больше, конечно, как деталь обмундирования: «Ну принято так, что тут поделаешь? Дань традициям!». И лишь немногие офицеры из высшего света могли хоть что-то продемонстрировать во владении холодным оружием. За огнестрелом будущее и точка! Они даже штатную кавалерийскую саблю прозывали «кистеломом», дескать, тяжелая и неудобная, помашешь ей минут пять, десять, потом рука болит, кисть ломит.

«Ну так заниматься нужно, заниматься! Тогда и соответствующие мышцы нарастут, связки укрепятся. А то — «кистелом», «кистелом». Тунеядцы и недоумки!».

Именно так характеризовал американских военных дед Карл. Старик вообще не выбирал выражений в характеристиках местной армии: «шайка неумех и идиотов», «никчемные бродяги, пришедшие в армию, потому как больше нигде не нужны и ничего не умеют». Да и к офицерам относился примерно так же: с презрением и пренебрежением.

— Один наш прусский кавалерийский корпус мог бы захватить эту страну легко, играючи, даже не вспотев!

Наверное, дед несколько преувеличивал, но совсем немного. Очень уж армия Соединенных Штатов была несерьезной. К середине девятнадцатого века численность всех вооруженных сил Штатов составляла всего шестнадцать – восемнадцать тысяч человек. Восемнадцать тысяч на такую страну — это даже не смешно! Все эти «огромные» силы распределялись нанослоем по всей территории, небольшими гарнизонами в ключевых точках. Побольше — на западе страны, где «мишпуха» с индейцами вяло тлела, иногда разгораясь, а иногда почти затухая.

Все войны, которые вела в восемнадцатом и девятнадцатом веке страна, велись силами милиционного войска. Ополчением, проще сказать. Собрались, поорали, выбрали временных командиров, повоевали в свое удовольствие, между питьем кофе и лаканием виски… С разным результатом повоевали: когда получше, типа Великая американская революция и Война за независимость, когда похуже, например, война с Мелкобританией во время европейских наполеоновских войн.

«Нашли же время, ага! Типа бритты заняты в метрополии и Европе, сил у них здесь ни хрена нет. Айда, робяты, Канаду с провинциями захватим!».

Но даже мизерные силы бриттов вполне успешно выпнули янки из Канады, а потом с ответным визитом прибыли в США. Походя спалили Вашингтон, показав свободолюбивым янкесам, чьи в лесу шишки. И после этого ушли с чувством выполненного долга.

«Натыкали носом в какашки как пакостного кота. Притом, что наглы никогда не были сильны на суше!».

Даже Великая Виктория, когда США завоевали Техас, Калифорнию, Нью-Мексико велась теми же ополченцами. Победили не потому, что были сильны, а потому что противник был еще более слаб.

«Десять долларов, Карл! Десять долларов получает военнослужащий Штатов в месяц. Тогда как зарплата чернорабочего в Нью-Йорке не менее тринадцати долларов и доходит до пятнадцати, а то и семнадцати. Кого они с такими зарплатами надеются привлечь к делу обороны страны? А всеобщей воинской повинности нет. Призыва нет, ибо это противоречит принципам свободы, в том числе — личной свободы. Так и хочется вслед за Задорновым воскликнуть: «Ну, тупые!».

Хотя нет, они не тупые, они просто жадные. Зачем тратить деньги на армию, если никаких угроз нет? Кто будет угрожать свободе и независимости нэньки-Америки? Европейские державы? Да я вас умоляю! В Европе в это время шли свои, совсем другие и взрослые игры. На кой хрен европейцам все эти колонии, когда тут, у самого дома идет «заруба»: все против всех! Кровища льется рекой и конца, и края этому не видно. Галльского петушка так ощипали, что духа у франков впоследствии уже не было. Никогда и никакого.

Франция легко согласилась продать янкесам Луизиану. На минуточку! Это совсем не та Луизиана, которую мы знаем по двадцатому веку. Купленная Луизиана — обширные пространства от Мексиканского залива и до канадской границы. Куда больше той же Аляски, несколько современных штатов располагаются на этой территории. Потом Флорида, которую также купили почти за бесценок. Орегон, который Англия отдала практически бесплатно. С кем воевать? С мексами? М-да… Там вояки еще похлеще амеров.