Вприпрыжку на костыле и с Гленной подмышкой Гюнтер продолжил небольшую экскурсию по имению деда Карла. Периодически приходилось здороваться с домочадцами, которых Плехов не помнил совсем или помнил весьма смутно. Здороваться и коротко отвечать на вопросы о здоровье. Далеко не все эти люди сочли необходимым навестить больного в комнате.

«Тоже интересный штришок взаимоотношений в семье Майеров. Марта — та ухаживает за больным, и ее отношения ко мне вполне дружелюбные. Ну, мне так показалось. Ее братец прибегал, приносил костыль, но жаждой общения явно не переполнялся. Дед Иоганн и дядька Руди приходили, как мне видится, более с дежурным визитом. Дед Карл еще пару раз заходил, брат Генрих забегал. А более — никого не было! Сослаться на то, что люди все совсем-совсем занятые, тоже нельзя. Что же, не улучили бы даже минутки попроведовать больного родственника? Х-м-м… Получается, Иоганнычи с Карловичами — не очень-то и ладят, так что ли?».

А усадьба Майеров была очень даже немаленькой. В представлении жителя двадцать первого века. Кроме многочисленных надворных и производственных строений, точнее — за ними, располагался огород весьма немалых размеров. Сейчас почти все выращивавшееся на нем было уже убрано, лишь ряды капусты глядели на мир здоровенными «головами».

«Капуста. Ну да, немцы — как же без капусты? Потом, когда ударят заморозки, начнется эпопея с ее уборкой и солением. Или квашней, как правильно? А ведь до хрена же ее здесь!».

В памяти Гюнтера имелось, что и в подполье обоих домов и в глубоком погребе на участке, стоят немаленькие бочки с конечном продуктом. Засол капусты тут велся со всей широтой немецкой души: и много, и разнообразно. И с огурцами ее солили, и с помидорами, и с яблоками. Даже с арбузами, поле с которыми виднелось дальше.

Выращивали Майеры на огороде разное: огурцы и помидоры, капусту и редьку, тыкву и арбузы. Картошки садили чуть не два гектара, если брать единицы измерения из будущего. Лука и чеснока выращивали тоже много. А еще — свекла и бобы, горох и разные пряности. За огородом виднелось убранное уже поле кукурузы.

«Ну, кукурузу-то, в основном, на корм свиньям растят. Ага, проходили мимо сарая, откуда слышалось деловитое похрюкивание и пахло не сказать, чтобы приятно!».

Коровы в хозяйстве тоже были. Правда, не так много, как можно было бы предположить: не более десятка голов.

«Х-м-м… Ну, тут понятно: для еды хватает, и на сметану с маслом — тоже хватит. А больше? А нет тут холодильников. Не успел переработать и съесть, выливай все тем же свиньям!».

Опять же из памяти Гюнтера, Плехов знал, что дальше по долине есть немалые поля, принадлежащие также деду. Там садили немного табака…

«Ну как — немного? С гектар, наверное!».

Кроме табака, сеяли пшеницу, овес, ячмень. Пшеницу мололи на мельнице Киршбаумов, часть муки продавали. Овес шел, в основном, на корм лошадям. Ячмень же — на пиво, либо на самогон, который гнала бабка Гретта.

Потом Гленна сопроводила его дальше к саду. Да, сад тут тоже имелся и немаленький. Яблони и груши, вишня, черешня, даже персики были в наличие. Только вот большинство деревьев стояли уже пустыми — собран урожай. Но оставшиеся яблоки зимних сортов, те, что хранятся долго, до следующей весны, еще не были убраны.

— Лен… Давай присядем, посидим. Чего-то я запыхался, с непривычки, что ли… Еще и голова закружилась! — виновато пробормотал Гюнтер.

«Так-так-так… Что мы еще имеем, сейчас я про стратегические вопросы, а не про повседневную жизнь конкретно взятой семьи фермеров. Ага… Вот оно! А что же все-таки с бедными неграми, за чью свободу бились бравые и передовые во всем янки?».

Вот с неграми было не до конца понятно. То есть, ситуацию в целом…

«Так сказать, в среднем по больнице, я могу себе представить, но вот частности?!».

Из все того же университетского интереса, Плехов помнил, что завозить рабов в США законом было запрещено то ли с 1807, то ли с 1808 года, когда Штатам пришлось присоединиться к мнению Европы, которое в тот момент вдруг стало гласить, что работорговля это — харам!

«То же интересно: англы, самые большие бенефициары трех сотен лет завоза рабов в Америку, вдруг стали такими гуманистами, что просто — ой! Ага… Что не мешало им и в дальнейшем доить и эксплуатировать всех подряд по всему земному шару. Да еще как эксплуатировать: выдавливая все соки из населения многих стран, а недовольных гасить всеми силами!».

В общем, на завоз рабов наложили табу.

«Вроде бы еще какое-то время завозили негров контрабандой. Но и партии уже были куда меньше, и частота этого завоза — не сравнить с прежним!».

Но рабы-то по-прежнему требовались на плантациях. А значит, что? Цена на них взлетела ракетой. Она и ранее была не сказать, чтобы совсем низкой: до двухсот долларов за мужчину-раба платили уже в конце восемнадцатого века, притом, что заработная плата наемных рабочих не превышала пятнадцати долларов в месяц. Но к середине девятнадцатого века цена на взрослого, молодого негра достигала полутора тысяч долларов, и даже тысячи восьмисот долларов. Это очень немалые деньги, очень немалые.

«К примеру, дед Гюнтера никогда даже не думал обзавестись рабами, просто было не по карману. Опять же… Кто будет покупать имущество за такие деньги, а потом эту дорогущую собственность — забивать палками на конюшне? Это к вопросу о истязаниях и убийствах рабов!».

Скорее всего, какие-то уроды и дебилы в природе все же существовали. Они всегда существуют, во все времена и в любом обществе, но в каких количествах, опять же? Негра же покупают не для «покуражится», упиваясь собственной властью над бесправным существом. Его покупают для работы, чтобы он отрабатывал свою пайку на все сто процентов. То есть, что? То есть, за таким «имуществом» нужно ухаживать, в отличие от «фабричного раба» Севера. Заболел такой фабричный работник — за ворота его, наймем другого! Нужно не забывать, что производство в середине девятнадцатого века не отличалось особой сложностью, и количество высококвалифицированных рабочих было небольшим. Прочие? Расходный материал!

«Нет, ну как же?! Ведь мы же знаем, что рабов били смертным боем, забивали насмерть. Угу… Вот только откуда мы знаем про такое? Из рисунков, да? Но в середине девятнадцатого века уже была развита фотография, пусть она и находилась в самом начале своего существования. И есть масса фотосвидетельств — как о состоянии дел на фабриках Севера, так и на плантациях Юга. Х-м-м… И вот как-то на этих фото, негры на Юге смотрятся выигрышнее фабричных рабочих Севера. В целом, выигрышнее. Они лучше одеты, они не измождены работой, у них лучше жилища. А рисунки? Ну, картинок можно нарисовать много, чем, в общем-то, и занимались многочисленные художники, «клеймящие» плантаторов-южан. Это называется — пропаганда!».

«Но как же?! — возопиет читатель, — А как же свидетельства очевидцев? «Хижина дяди Тома», она же на реальных событиях?!».

«М-да… «На реальных событиях».

Плехов и здесь немного в свое время покопался. В принципе, даже для интересующегося человека — чуть больше нуля интересующегося — станет понятно, что… Гарриет, мать ее, Бичер Стоун никогда не жила на Юге САСШ. Никогда. Все ее знания о рабовладении основывались на недельном пребывании в усадьбе своей знакомой плантаторши. Ну и самый цимес: Г.Б. Стоун была из семьи ярых аболиционистов, аболиционистов в поколениях. То есть, с младых ногтей она слушала, слушала, слушала разговоры о необходимости дать неграм свободу, о несчастных, погибающих на плантациях под кнутами безжалостных рабовладельцев.

Так что… Ее «Хижина» по соответствию реалиям недалеко ушла от «Путешествий Гулливера» Свифта. Но! Свое дело книга сделала, ведь она стала бестселлером во второй половине девятнадцатого века. По значимости для мировой общественности, для формирования отношения к рабовладельческому Югу и к вопросу о рабстве в целом.

Абрахам Линкольн, встретивший как-то Гарриет Стоун на приеме, так и сказал:

— Ах, это та самая женщина, которая начала эту войну?!

Хмуро и безрадостно сказал, как свидетельствуют очевидцы.

«М-да… Аболиционисты, они такие аболиционисты! Это было в чем-то сродни секте: они, трактуя Писание, заявляли, что все люди, без исключения, должны быть свободны. Правильно же, да? Правильно, кто бы спорил. Но вот аболиционистам совершенно не интересно было — куда денутся после освобождения три с половиной миллиона рабов Юга? Главное для них — «Свобода неграм!», и все тут! А как, где и чем будут жить «освобожденные»? Не волнует. Вообще не интересно! Пусть хоть сдохнут, но — свободными!».

К тому же, аболиционисты, как немалая группа людей, были все-таки разными. Кто-то — гуманист и просветитель, пишущий в газетах, обличающий данный порок. Кто-то принимал деятельное участие в так называемой «подземной железной дороге», конспиративной схеме переправки беглых черных рабов на Север или финансируя данные мероприятия. Причем, на Север, это, как правило, в Канаду!

Почему, спросите, в Канаду? А не нужны были негры на свободном Севере САСШ! Там к ним крайне хреново относились. Вот так вот: требующие освобождения негров «северяне» были, в большинстве своем, расистами куда большими, чем «южане». Недаром северные политики, в том числе и Линкольн, предпочли бы вообще не видеть негров на территории страны. Даже страну такую основали — Либерию, куда переправляли выкупленных рабов и свободных негров.

«Смешно, но первое, что сделали переселившиеся в Либерию негры — завели там рабство во всей красе. М-да уж!».

Южане жили рядом с неграми поколениями. Они были привычны к виду чернокожих: кухарки и горничные, мамки-няньки; дворецкие, конюхи, кучера, домовые слуги — все были неграми. И отношения между этими слугами и их хозяевами были подчас далеки от отношений «раб и господин».

Понимали ли южане, что рабство порочно? Безусловно! Понимали ли они, что рабству рано или поздно придет конец? Опять же, конечно! Но, в отличие от северян, они полагали это сделать постепенно, без коренной ломки всего хозяйства юга, без развала экономики своих штатов. Масса известных и неизвестных людей освобождали своих рабов — всех ли сразу или постепенно, но процент свободных цветных в южных штатах рос постоянно.

Все ли южане были готовы освободить рабов? А вот тут… Х-м-м… Нет, не все. Большая прослойка плантаторов настолько вросла в привычные реалии, что просто не хотела ничего менять:

— Может быть, когда-нибудь… Оно, возможно, и само как-нибудь «рассосется»!

«Напоминает наших, русских аристократов-помещиков. Из тех, что побогаче: крепостное право — оно, конечно, зло, но зло привычное. Потом как-нибудь, в следующих поколениях, и само прекратится!».

Опять же… Количество плантаторов, владеющих сотнями рабов, было в середине девятнадцатого века не более двух процентов от населения Юга.

«Х-м-м… Надо у моего приятеля Пауля поинтересоваться, как у них дело с этим вопросом обстоит. Сколько у них рабов? Человек двадцать, вроде бы. Присмотреться надо, как они там вообще-то живут?».

Ну и самая крайняя форма аболиционизма — радикалы! Те, кто были готовы ради освобождения рабов убивать. Убивать южан, как рабовладельцев, так и не имеющих рабов людей. Просто потому, что они — южане!

«Опять же, на минуточку. Не владеющих рабами жителей Юга было около восьмидесяти процентов населения!».

Пример аболициониста-радикала? Тот самый присный Джон Браун. Сектант, фанатик, убийца и террорист. Еще в «замятне» в Канзасе лично, со своими сыновьями, убивший несколько сторонников южан. Убивший этих сдавшихся ему людей жестоко — просто порубили людей топорами, как мясники свиную тушу!

«И вот-вот он снова отличится: захват арсенала здесь, в Северной Вирджинии. Причем, первый, кого они убили при захвате, оказался негром-дворником. Занятно!».

Да и аболиционисты, «проводники» «подземной дороги» не церемонились как со свидетелями, так и с владельцами негров. Они прекрасно понимали, что их действия незаконны, причем незаконны с точки зрения права федерального, ведь они становились соучастниками преступления — хищения чужой «собственности». При их обнаружении «проводники» оказывали ожесточенное сопротивление, включая и перестрелки как с местной «милицией», так и с представителями федеральных властей.

Именно так погиб отец Гюнтера. Он вместе с негром, рабом-возчиком Киршбаумов, возвращался из Кристиансбурга, когда на них случайно наткнулась группа из беглых негров, ведомых «проводником». Папаша Кида был мужчина серьезный, потому сразу понял, что и к чему, попытался оказать сопротивление, но был застрелен. И застрелен именно белым! А негра-раба избили до полусмерти: за то, что не захотел отправиться на Север, к свободе. Еще и потому, что пытался защитить собственность хозяина — отказался добровольно отдавать лошадь с повозкой. Так что отношение к вопросу со стороны доставшейся ему в этот раз «тушки», Плехов понимал и оценивал как резко отрицательное ко всем этим, «сторонникам Джанго-освобожденного», и Евгений был с ним в этом солидарен.

«Х-м-м… Это, так сказать, все на стратегическом уровне. Хотя… Уверен ли я, что здесь все обстоит именно так, как это было в нашей реальной истории? Н-у-у… Не сказать, чтобы прямо вот уверен, но… Примерно: лапоть влево, лапоть вправо! В общих чертах, скорее всего, так дело и обстоит. Ведь во сне про того же Плещеева было примерно тоже самое, что и в реальной истории. Если я ее правильно помню! Я, конечно, что-то почитал потом, полагая, что меня вновь туда же закинет. И вроде бы в целом все совпадало. Может в каких-то деталях разница и была, но вот точно: не историк я, тем более — не историк Кавказа девятнадцатого века. Так что будем полагать, что и здесь основная канва исторического процесса останется та же. Вот на тактическом уровне, то есть, на бытовом, я ориентируюсь крайне хреново. Вообще ничего про это время и эту страну не знаю. Ладно… Будем посмотреть, приглядываться. Интересно, есть ли в том же Кристиансбурге библиотека? Но даже если и есть, вряд ли я найду там подшивки газет. Можно еще надеяться, что какие-то газеты именно этого штата и имеются, но вот что в целом творится в стране? Здесь же сейчас настоящий бум газетной индустрии — даже в самом зачуханном городишке есть свои газеты, у которых тираж, правда, с гулькин хрен, ну и новости из разряда местных, деревенских.

Просто постараюсь вести себя потише. А получится? Ты вон уже — выступил как надо быть! Сначала выжил там, где все ожидали смерти этого тела, потом девчонок начал обхаживать, вызывая у них искреннее недоумение. Хорошо еще, что пока это вызывает у них только веселье. А вот начнешь выходить хотя бы из комнаты почаще, начнешь общаться с родными — куда еще кривая вывезет?».

Кроме этого, сновидец решил проинспектировать самого себя: насколько он готов к предстоящим испытаниям, хороша ли была его подготовка?

Учеба не принесла ему особых знаний, это стоило признать честно. Ну да, он стал лучше разбираться в человеческой анатомии и физиологии. Что-то в голове осталось от курса «Основы патологии». Именно, что — что-то осталось! Как будто он учил все это лет эдак пятнадцать назад. Как и все студенты: выучил, сдал, забыл.

«Кстати! Санитария и эпидемиология крайне актуальны сейчас, когда знания у современных медиков только начинают складываться, и никакой системы в этом и близко не наблюдается. Болезни и эпидемии косят народ со страшной силой!».

Вот навыки массажа — да, те присутствуют отчетливо. Все же хорошо их натаскали за эти восемь месяцев. Очень грамотные наставники были подобраны. И Юлька, и та же Светка буквально млели под его руками.

Плехов побаивался сначала, что может быть перебор в лечебном воздействии. Недаром же маг Филип говорил, что в неделю возможно лечить больного лишь дважды, при более частых процедурах польза и лечение сменятся на прямо противоположные результаты. Но, похоже, что его раздумья по поводу крайне скудного фона сил природы в мире реальности, были правильными. По крайней мере, он не чувствовал в себе и сотой доли того потенциала, который приобретал в мире сновидений. То есть, возможности его как целителя в реальности были очень невелики. Потому он, хоть и с опаской в начале — не навредить бы — стал все более и более смело манипулировать над телами подружек, чему и та, и другая были только рады.

Вот уж неизвестно, правда или нет, простой ли массаж у него выходил, или все же какое-то лечебное воздействие получалось, но и Черткова и Юлька были крайне довольны и не раз говорили, что после процедур чувствуют себя отлично. Сам он это оценить не мог, ибо и диагностика состояния их тел у него получалась очень уж расплывчатая, как на хреновой фотографии.

Здесь же — все было по-другому. Здесь к нему вернулось то ощущение возможностей, возможностей лечить, поправлять «неисправности» тела. В первую очередь, своего, ибо необходимость этого напоминала ему болью постоянно, и он уже начал восстанавливать изрядно побитую тушку. Чудес не случилось, но почти ежедневно он ощущал небольшие улучшения самочувствия. И немного пугаясь, он все же попробовал воздействовать пусть не каждый день, но и не раз в три дня, как говорил его наставник. За прошедшие дни — трижды, если быть точным. Никакого негативного эффекта он не ощутил, и это радовало.

«Здесь нужно будет еще прогуляться подальше от дома, в лес сходить. Ведь запас этой силы я поправлял в предыдущем сне именно в лесу. Так что, как только смогу выбраться, то — непременно!».

Опечалило другое. На протяжении восьми месяцев, при занятиях на курсах массажистов, в свободное время он активно «серфил» интернет, даже в нескольких музеях побывал очно. Пытался наработать базу знаний по различным предметам, используемым в быту, прочих новинок и изобретений второй половины девятнадцатого и начала двадцатого века. То, что можно будет внедрить во сне, точнее, во времени, куда его возможно закинет. Не для прогрессорства и изменения мира к лучшему, нет! Все для получения средств для более комфортного обустройства на новом месте. Вот такая он скотина. Ну, да — эгоист, чего уж там скрывать?

И вот какая закавыка… Он почти ничего не мог вспомнить из того, что пытался столько времени уложить у себя в памяти. Все было очень смутно и печально.

К примеру, бездымный порох, который очень пригодился бы ему на Кавказе! Как пригодился бы динамит, или тол. Но в башке осталось лишь: «нитровать толуол», да «нитроцеллюлоза». А что, к чему, что и с чем? Как был балбесом, так и остался!

«Тринитротолуол» — это что? Понятно, что — толуол. И вроде бы его производят из смолы. Или нет? А «три» в слове — это его трижды нитровать нужно? А процесс нитрования — это вообще о чем? Нитроцеллюлоза, так необходимая для того же бездымного пороха — это что за зверь? Целлюлоза, понятно, что вещество, производимое из многих, в общем-то, бросовых материалов. Из тех же древесных опилок! Но лучше всего, насколько помнил Плехов, именно из хлопка. А этого хлопка, буквально рядом, в соседних штатах — хоть попой ешь! Но как? Соляная и серная кислота? А чего и сколько? И что за чем идет?

«Как был ты, Женя, безмозглым гуманитарием, так и остался. Где вся информация, которую ты старательно укладывал себе в башку? Нет ее! Видно, удары головой о камни ума не добавляют. Прав был Жирик, кивая на Лебедя в тех дебатах. Ладно, не будем сипетить, может постепенно что-нибудь в башке и проявится!».

К тому же, Плехов понимал, что сейчас не время для всего этого. Ведь мало того, что Гюнтер, по всем ожиданиям близких, получив такую травму, должен был кони двинуть, а тут и потеря памяти…

«Все-таки сомневаюсь, что Гленна или Марта не проболтаются. Либо та, либо другая — точно не удержаться, чтобы не поделиться с кем-либо!».

Так вот: травма, потеря памяти, не совсем привычное или вовсе непривычное поведение после выздоровления, а тут еще начать выдавать «озарения»?!

«Интересно, а здесь есть уже сумасшедшие дома? Или еще нет?».

Рыжая вдруг куда-то заторопилась и потребовала, чтобы он вернулся к себе в комнату. Так, с костылем под мышкой, он был сопровожден к себе на кровать.

— Я приду через некоторое время! — заверила его егоза и умелась в неизвестном направлении.

«В общем, думать надо, думать. А пока прийти в себя, полностью выздороветь, осмотреться. И все это — очень осторожно, не привлекая излишнего внимания. Получится? Ну, вполне может получится. Я же уже не первый раз в чужую тушку вселяюсь, какой-то опыт уже есть!».

Гюнтер решил отвлечься, и взял в руки один из учебников. Получилось, что книгу по истории Европы.

«Х-м-м… А наполеоновские войны, судя по содержанию, уже есть. Посмотрим, посмотрим интерпретацию местных составителей учебников, может что интересное попадется!».

Показалась несколько необычной методика подачи материала: вроде бы все и понятно, но изложено как для умственно отсталых. Бесчисленные повторения, вопросы для лучшего запоминания.

«Что-то не похоже это на классический учебник истории. Попадался мне как-то в руки учебник нашей дореволюционной гимназии, тот бы вполне узнаваем именно как учебник. А здесь… Какая-то книга для чтения по истории! Видимо, образование классическое европейское и местное все же отличаются!».