Утром Гюнтера сначала принялось будить солнце, домогавшееся его сквозь стекла окна. Он мужественно крепился, но сон все же был уже не тот. Потом в его комнату ворвалась эта… Солнцем любимая.

«Ох и шумная же она, ох и шумная!», с неудовольствием подумал парень.

— И тебе доброе утро, Гленна. Только чего же ты так рано вскочила? — пробормотал Кид.

Девчонка опешила, а потом возмутилась:

— Рано?! Это ты называешь — рано? Да все уже часа два, как работают: кто в конюшне, что в загонах для скота, а кто в саду. И только ты тут бока отлеживаешь! Да я уже и мамке помогла завтрак сготовить, и коров подоила и…

Пропуская мимо ушей треск Рыжей, Плехов с ужасом понял…

«Блин! Вот она — сельская пастораль. Это же и мне все предстоит, когда выздоровею. Ох-ох-ох, грехи наши тяжкие… Житие мое!».

Прислушавшись к себе, Плехов с удивлением почувствовал, что многочисленные работы по хозяйству на ферме для его здешней тушки ничем новым не являются. Гюнтер знал и умел многое, настолько многое, что это было даже диковато для сновидца из начала двадцать первого века. Ну, где бы житель российского миллионника мог получить навыки чистки свинарника? Или обработки посадок табака? Или… Или… Стараясь не показывать вида, Евгений все вспоминал, перебирал все навыки и умения Кида.

«Охренеть! Я что — все это умею? Да ладно! Ну, ладно там… Пилка и колка дров, к примеру. Но умение зарезать теленка или свинью, умело разделать тушу, сняв предварительно шкуру?! Б-у-а… Мрак! Или знания и навыки по объездке лошадей!».

Плещеев, как гусар, был неплохим наездником. Но он был, выражаясь языком реальности — уверенный пользователь, то есть пользовался уже объезженными конями и лошадьми. А здесь… Здесь, в силу предпочтений в бизнесе деда Карла, нужно было уметь и объезжать их. И дело это было не такое уж простое и легкое. А уж сколь продолжительным было это дело!

Объезжали коней долго. Ставили им шаг или рысь, как сказали бы в России. Здесь это называлось «ставить рэк». Необъезженный конь никуда не годился, и цена ему была — полушка в базарный день. Но даже в выездке коней была масса нюансов. Насколько помнил и знал Гюнтер, Карл долго присматривался к лошади и решал — выйдет из нее толк, как верховой или заранее готовить ее к работе в упряжке.

«Мам-м-а мия! Это что — все мне нужно будет делать? Охренеть!».

Попаданец как никогда был близок к провалу. Тут уж и впрямь взвоешь, и вспомнишь, как хорошо быть офицером Русской императорской армии. Ни тебе навоза, ни тебе вспашки полей, ни косьбы сена. Про заготовку мяса и вспоминать не хотелось: в представлении Евгения дело это было противное и грязное…

«Да и животных жалко!».

Но тут же всплыло воспоминание, как его и Генриха учил дед, что жалеть скотинку не надо: когда горе-забойщик вдруг пожалеет животное, умирать и мучиться оно будет куда дольше. Так что — хладнокровно, как бы мимоходом, на автомате выполняя все нужные движения.

«Ну да, убить — как высморкаться!».

Гюнтер ушел в себя, перебирая в уме — что еще он умеет и может. И почему-то вспоминались все больше дела неприятные, вонючие и грязные.

«Х-м-м… Даже подковать коня я, как оказалось, могу. Это дело, конечно, чаще выполнял отец Гленны, Бьорк, или ее брат Лиам, но в подручных у них чаще всего был именно Гюнтер!».

Бьорк, папаша этой рыжей «суматохи», был вообще на все руки мастер. Ну, не совсем мастер, конечно, но мог сделать более или менее профессионально практически все, что делалось на ферме, в том числе — кузнечную работу, если она не была особо сложной.

Для сложной и более профессиональной работы в округе был кузнец из Кристиансбурга, который постоянно объезжал на своей передвижной кузнице все окрестные фермы и плантации, зарабатывая тем самым себе на булку с маслом.

«Да, как говорил дед Карл, Бьорк был весьма ценным «приобретением» для Майеров. Если бы еще и пил поменьше! А то, как минимум дважды в год, ирландец уходил в «крутое пике»: недели по две, а то и по месяцу пил, не просыхая. Но был не совсем уж «без царя в голове»: запои его всегда проходили либо перед началом весенних работ, когда все подготовительные работы произведены, либо осенью — после всей уборки урожая. То есть, знал рыжий пьяница, когда можно, а когда нельзя!».

Поохав и пострашась своего будущего, про себя, мысленно, то есть, Гюнтер прислушался к болтовне Гленны. Шел обстоятельный доклад кто и чем занят на ферме, что уже сделано, и что только предстоит сделать в осенние погожие дни. Было интересно, но и…

«Это может и подождать. А пока… Очень уж невтерпеж!».

Парень постарался ненавязчиво объяснить девчонке, что ему надо. Вот надо и все тут!

Та вполне спокойно стащила с Кида простыню и…

— Нет-нет-нет! Гленна… Давай я сам это… Как-нибудь, — смутившись, предложил он.

— Чего это? А ничего, что я в первые дни все это делала? — возмутилась девчонка, — И обмывала тебя, после того как…

— Лена! Стой! Давай ты не будешь все эти подробности рассказывать! — взмолился парнишка, — Тогда-то я был без сознания, а теперь-то… Куда это делать полагается?

Кид отметил про себя, что сокращение ее имени с Гленны до Лены, неприятия у девчонки не вызвало — значит, так можно. Девушка хмыкнула, но вытащила из-под кровати какой-то небольшой старый кувшин с отколотым горлом:

— Вот… Ну, давай, управляйся сам, если ты не хочешь, чтобы я тебе помогла.

«Смотри-ка! Она еще и обиделась. Хорошо еще, что все предыдущие дни эта тушка ничего не ела, то есть по большому ходить нечем. Только по малому!».

— Лен… Ты не обижайся, но мне и правда очень неловко! — постарался оправдаться Гюнтер.

— Да ладно… Только как ты это сделаешь, у тебя же вон как руки трясутся?

Руки и правда изрядно потрясывались, но не настолько, чтобы не суметь вложить… к-х-м-м… в широкое горлышко кувшина.

— Может, ты отвернешься все же? — спросил парень.

Гленна снова фыркнула и отвернулась, пробормотав:

— Да что я там не видела? И даже в руки брала не раз…

Похоже, что последняя фраза и для нее самой прозвучала несколько двусмысленно:

— Я имею в виду, когда ухаживала за тобой!

«Ишь ты! А покраснела все-таки. О-о-о-х-х… Хорошо-то как. Х-м-м… Надо сказать, что даже в таком возрасте Гюнтеру стыдиться малых размеров не приходится: вполне приличный «аппарат», с учетом будущего роста!».

Самому Плехову было немного забавно, что его нынешняя тушка изрядно смущается всего происходящего. Уж чего-чего, а разных ситуаций, когда женщины овладевали предметом его гордости, было немерено. Но отдавал себе отчет, что:

а) Гюнтер — еще пацан, вряд ли целованный, потому и смущение такое;

б) Все же есть разница в том, когда дама берет его в руки для игры и ласк, и — вот так, для оправления естественных надобностей.

«Тьфу, ты… А она все-таки подглядывала краем глаза, пряча улыбку. Вот же… Юная извращенка!».

— Ну что — все, скромник ты наш? — улыбаясь, спросила Гленна.

— Все! — облегченно отдуваясь, пробормотал Кид.

— Тогда я сейчас принесу таз с водой, оботру тебя, а потом покормлю! — кивнула девушка.

«Оботру? То есть… Блин! Надо как-то набраться невозмутимости!».

Рыжая делала это подчеркнуто неторопливо, явно издеваясь над парнишкой. Но надо отдать должное — обмывала она его очень тщательно, ласково и аккуратно, так ласково, что когда она дошла до…

— Ой! — замешкалась она, — А чего он… Я же ничего особенного не сделала.

Гюнтер торопливо набросил на себя простыню: определенная реакция точно показывала, что парень пошел на поправку, но вот сдержанности ему явно не хватало. Оба действующих лица покраснели и старались взглядами не встречаться. Но через несколько секунд девчонка опомнилась и показательно оживленно заявила:

— Так… Сейчас все унесу, приберу здесь и будешь завтракать!

Плехов, прикрыв глаза, наблюдал, как Гленна убирается в его комнате. Было любопытно. Ну и девчонку он тоже разглядывал, чего уж там. Как уже было сказано, она была довольно высокого роста, но при этом худая.

«Все в рост ушло!».

Поношенное платье порой так облегало ее тело, что поневоле приходилось отводить взгляд — еще не хватало, чтобы простыня вздыбилась. Ведь под простыней он полностью голый! Гюнтер решил отвлечься чем-нибудь другим, к примеру:

«А вот Марта одета куда как лучше. Нет, там тоже нет ни парчи, ни бархата — все сплошь ткани из тех, что попроще. И одежда явно поношенная, но вот такого, как у Гленны, нет. И еще Марта была в пусть потертых и неновых, но башмаках. А Рыжая босиком и явно ей так привычнее. А ножки у нее все же ровные и длинные, и попка хорошей формы. Правда, небольшая совсем. Тьфу ты, мля!».

Кид помнил, что семья Келли появилась здесь лет пять назад. Скорее всего, они были именно из той волны переселенцев, что рванули в Новый Свет на волне беженцев от голода в середине сороковых. Что-то помнилось из рассказов, что поначалу Келли законтрактовались куда-то в Пенсильванию. Лет на пять, кажется, чтобы оплатить переезд. Батрачили. Отчего-то и сама Гленна не любила вспоминать о жизни в Пенсильвании, а уж батяня ее, особенно в подпитии, не стесняясь в выражениях, крыл всяко разно и тамошних квакеров, и пенсильванских немцев.

«Кстати, дед Карл в ответ на нападки на тех немцев не очень-то обижался, лишь посмеивался. Видимо, немцы в Пенсильвании и немцы здесь — это какие-то разные немцы. Опять же, насколько глаголет пробуждающаяся память: мать Гюнтера, ныне покойная, происходила опять же из семьи именно пенсильванских немцев. Была та семья из немцев Лотарингии, вроде бы. И при жизни матери, и тем более, после ее смерти, отношения между Майерами и той семьей были, мягко говоря — не очень!».

Насколько вспомнил Кид, Карл поначалу решил сдать часть земли в аренду Келли, но как-то так вышло, что теперь они были не арендаторами, а больше наемными рабочими. Дед платил и Бьорку, и Лиаму долларов… Вроде бы по пятнадцати-семнадцати. Норе, матери Гленны, меньше, как бы не десять долларов. Сколько платят той же Гленне, Гюнтер не знал. Возможно, что и ничего не платят!

Но это не было совсем уж по-кулацки со стороны Карла: семье Келли полагалось все то продовольствие, что произрастало на ферме, без счета — сколько надо для прокорма, столько и брали. То есть, голода ирландцы сейчас не знают. Также им помогли построить крепкий небольшой дом, метрах в трехстах от усадьбы Майеров, там место очень удобное: гора закрывает от зимних ветров; лес, чтобы набрать валежника, рядом; родник — прямо возле дома. К тому же какой-то процент от выращенного на ферме и проданного на ярмарке в Кристиансбурге тоже выплачивается семье Келли.

Сейчас в семье ирландцев, кроме Лиама и Гленны, есть еще Коннор, младший сын. Да еще и Лиам год назад женился, взяв в жены какую-то приблудную девушку-ирландку, сироту.

«Х-м-м… Так что тут удивляться не приходится, отчего Гленну не смутить голым мужским телом. Если жить всем вместе в одной, пусть и приличной по размерах хижине, да с родителями и семьей старшего брата, волей-неволей будешь знать, откуда дети берутся!».

Что еще частенько упускают из вида радетели за мораль и нравы…

«Да-да… Русская деревня была патриархальна, добродетельна, богобоязненна. Угу, как же!».

Все сельские жители — хотят они этого, или не хотят, но так или иначе сталкиваются с процессом «плодитесь и размножайтесь». Здесь даже не о людях идет речь. Уход за домашним скотом, к примеру! Для сельских ребятишек не является чем-то неизвестным процесс… К-х-м… Видят они это постоянно вокруг себя: бык покрывает корову, это — естественно? Ну а как же? Ведь покроет он ее и будет приплод у скота. А это же — замечательно! Две коровы будут. Или же бычок, которого можно будет года через полтора забить на мясо. Кони, опять же… Да — все вокруг! Те же пчелки, птицы и прочие собаки-кошки. Да-да… Пестики-тычинки.

И мало того, что они все это видят. Нужно же еще и помогать тому скоту, чтобы наверняка получилось. Плехов смутно представлял, что если молодой бычок, по причине неопытности, ага… Сломает орудие производства, то, в отсутствие опытного ветеринара… А откуда его в здешнее время взять? Коновалы? Ну да, есть где-то такие, но далеко не везде! Короче, бычок будет долго болеть, «производителем» быть перестанет, а то и вовсе уйдет на мясо, чтобы попросту не издох. А это потери! Так что все это происходит под бдительным надзором владельцев скота, в том числе — немного подросших детей.

И окот, и отел, и жеребятся тут все тоже под контролем людей: кому охота терять скотину на ровном месте? И детей приучают к такому уходу с детства, чтобы знали, как надо. Для деревенских это в порядке вещей, привычно.

Почему это выпадает из внимания «радетелей» за мораль и нравы, особенно если говорят о прошлом? Да бог, весть! «Истореги» родной морали, видимо, позабыли давно, что значит жить в деревне. Ну да — хрен с ними!

Так что удивляться некоторой подкованности подрастающих сельских жителей в определенных вопросах не стоит. Помните: «бытие определяет сознание»? Вот именно оно самое и определяет! Ну, а мораль… Нет, ну а что — человеческое же общество, так что веди себя на людях прилично, и будешь слыть приличным человеком.

Процесс кормежки происходил тоже непросто: усевшись рядом, Гленна кормила Гюнтера бульоном из ложки. В бульоне были размочены небольшие куски белой булки. Было вкусно, но немного непривычно. В процессе девчонка поглядывала на Кида и улыбалась чему-то. Он отвечал ей такой же, но смущенной улыбкой.

— Эй! Ты куда заглядываешь? — притворно возмутилась рыжая.

Она отставила миску с бульоном и ложку в сторону, и принялась поправлять вырез платья. Глядела на парня прищурившись, якобы с раздражением. Гюнтер сморщился, но промолчал:

«Ой-ой-ой! Было бы там, что разглядывать — так, даже не единичка. Невнятные холмики с аккуратными коричневыми сосками. Х-м-м… Вот у Марты интересно было бы заглянуть!».

После кормежки Гюнтер, покряхтев, попытался поудобнее устроиться на все той же доске. Пока рыжая его обмывала, он успел разглядеть, что это была обычная широкая доска, обернутая какой-то тканью в несколько слоев.

«Вот отчего мне жутко жестко и неудобно. Пыточный инструмент какой-то!».

— Гленна, слушай… А может, мы уберем, к черту, эту доску, а? Ну совсем неудобно на ней лежать. Да и к чему она?

Девушка озадаченно почесала затылок:

— Но ведь доктор сказал…

— Это не доктор, это какой-то шарлатан! — рассердился при упоминании эскулапа Кид.

— Вот еще! Ну ты и скажешь тоже! Доктор уже не один десяток лет пользует всю округу. Если сказал, что так будет лучше, значит, так тому и быть! — припечатала Гленна.

— Да пусть он, вон — кобыл пользует, невежда этот! — возопил парень, — Пользователь, блин, коровий! Сама посуди… Ты меня сейчас обмывала — что там у меня со спиной?

Девушка поморщилась:

— Синяк там во всю спину, аж смотреть страшно. Багровый такой, распухший…

— Вот! Представь, каково это лежать разбитой спиной на доске. Еще и затекает там все, ни пошевелиться, ни повернуться поудобнее. Болит…

— Ну… Я не знаю! Надо с дедом Карлом посоветоваться. Вот как он решит, так и будет! — и девчонка убежала искать деда Гюнтера.

Дед, со все той же суровой миной на лице, выслушал Гюнтера, осмотрел ему спину.

— Гросфатер! Если я буду лежать на мягком, разве не быстрее заживет моя спина? — привел довод Кид.

Дед почесал подбородок:

— Вроде бы и правильно, но…

— Дед! Этот врач… Он же сразу сказал, что я помру, не так ли? А я живой. То есть он ошибся. А если он ошибся тогда, почему он не может ошибаться сейчас, с этой доской? — напирал сновидец, — Вот увидишь, не будет этой дурацкой доски и заживать все будет только быстрее!

«Это я гарантирую. Все свои умения приложу!».

Тут подала голос Гленна:

— Дед Карл! Может быть, бабку Эмму позвать? Она же пользует иногда других людей.

Карл сморщился, как от зубной боли:

— Вот еще… Звать сюда эту старую ведьму!

— Ну почему же? Она же тогда и с конем вам помогла. Вылечила же!

«Это кто еще такая? Почему не помню?».

Дед нехотя согласился:

— Ладно, сбегай к ней, позови. Может, и правда, какими-нибудь травками своими попоит…

«Бабка Эмма… Бабка Эмма? Почему не помню? У Майеров точно никакой Эммы нет. У ирландцев тоже. Тогда кто это?».

После приема пищи полагается поспать, верно? Вот и Гюнтер немного задремал, добирая ночной недосып. И проснулся он от стойкого ощущения, что на него кто-то пристально смотрит.

«Кого еще хрен принес?!».

Он осторожно приоткрыл глаза, пытаясь разглядеть через ресницы.

«Не понял!».

Приоткрыл глаза побольше и чуть не заорал с перепугу: на него пристально глядел, периодически попыхивая маленькой трубочкой, индеец! Именно индеец, как его показывают в фильмах: заплетенные в две косы черные волосы с изрядной проседью; в косы вплетены разноцветные ленты, вперемежку с нитками бус; какое-то непонятное одеяние, расшитое разноцветными лентами. Кирпичного цвета кожа прямоугольной формы лица, изборожденного многочисленными морщинами. Про такие лица еще говорят — топором рубленные. Не хватало лишь перьев в прическе! Впору было заорать:

— Алярм, алярм! Ахтунг! Команчи вышли на тропу войны!

Что-то, видимо, отразилось на его лице, раз зашедшая в комнату Гленна расхохоталась:

— Гюнтер! Ты чего, испугался, что ли? Это же бабушка Эмма, что живет за Длинной горой. Ну же, Кидди, не смеши меня. Ты что, не помнишь бабушку чероки?

«Тьфу ты, блин! Вот что значит — получать воспоминания кусками. Ну конечно, это бабка-индианка!».

Не знал Гюнтер, какой была эта бабка в молодости, но сейчас навскидку определить ее пол было непросто. Казалось, старый индеец и все тут.

Да, были у Майеров еще соседи — семья оседлых «коренных американцев». Появились здесь они уже давненько, на память, если — как бы не больше десяти лет. Гюнтер точно не знал, просто помнил, что знал о них всегда. Жили они милях в трех от земли деда Карла, в небольшой долинке за соседней горой. Появлялись на людях нечасто: по делам выходя либо к соседям, либо — еще реже — бывая на ярмарках в Кристиансбурге. Сын этой старой индианки менял выделанные шкуры на необходимые товары. В разговорах старших Кид слышал, что даже покрестились индейцы всей семьей, приняв европейские имена. Сначала их воспринимали настороженно, но потом со временем привыкли.

Старуха что-то отрывисто сказала Гленне и, перхая дымом, закашлялась. Засмеялась, стало быть. Рыжая тоже хихикнула, и, следуя указаниям индианки, принялась замешивать какой-то буро-зеленый порошок в миске с принесенным кипятком.

— Баба Эмма сказала припарки тебе сделать! — пояснила девчонка.

Кид повел носом: запахло какой-то травой. Запах был горьковато-пряный и, в общем-то, приятный. Потом они вдвоем повернули парня набок. Бабка опять что-то каркнула. Рыжая смущенно призналась:

— Она тоже говорит, что доска тут совсем лишняя.

— Ай, бля! — выругался по-русски сновидец.

Индианка ткнула его своим коричневым пальцем в спину.

«Больно же! Карга старая!».

Ему пришлось потерпеть, пока бабка разглядывала спину и все тыкала в него своими пальцами.

— Сейчас я тебя обмазывать буду! — предупредила Гленна.

Сначала спину стало припекать, но довольно быстро все прошло, и боль стала существенно меньше.

— Так… Сейчас я подстелю полотно, и можно будет лечь поудобнее! — комментировала рыжая.

«Чем меня намазали — хрен его знает! Может, какими-нибудь мышиными какашками? Или сушеной икрой жаб? «Скушай заячий помет, он ядреный, он проймет!». Ладно, будем надеяться, что после ухода этой народной целительницы, я полечу себя сам и нейтрализую возможный негативный эффект от этого грязелечения. Но польза от ее визита несомненна — доску проклятую убрали!».

Когда Кида снова уложили на кровати, поправив подушку…

«Ну совсем же другое дело, а!».

Старуха наклонилась к нему, оттянула поочередно веки, снова что-то спросила у Гленны.

— Она спрашивает, как ты себя ведешь, нет ли чего странного! — пояснила девушка, потом что-то сказала певуче, но дело явно застопорилось, и рыжая перешла на обычный английский:

— Память у него отшибло. Вспоминает кусками, все просит меня, чтобы рассказывала, что вокруг и как…

Индианка пребольно ткнула как будто деревянным пальцем в лоб Гюнтера, и снова что-то проскрипела. Гленна покраснела и фыркнула:

— Говорит, что кобель ты блудливый. Чтобы я с тобой осторожнее была.

Когда бабка Эмма ушла, Гюнтер спросил у ирландки:

— А ты что же, понимаешь язык чероки?

Девчонка хмыкнула, махнула рукой:

— Да какой там — понимаю?! Если только с пятое на десятое. А говорю еще хуже.

— А когда же ты научилась?

— Так, мы с мамой часто всякие травки ходим собирать: что-то в еду добавляем, что-то для лечения. А бабка Эмма здорово в разных травах разбирается, вот мама и договорилась с ней, что бабушка немного поучит меня, когда время будет. Зимой почаще к ним хожу, порошки всякие растираем, настои делаем. Вот так понемногу нахваталась.

Спина заметно успокоилась, уже не дергала болью, не саднила невыносимо. Ныла чуть слышно, отчего Плехов даже удивился: видно и впрямь бабка что-то знала в траволечении.

«И голова если и болит, то несравнимо с тем, что было еще вчера. Ничего… Сейчас рыжая уйдет, и я себя подлечу. Так, помаленьку, и выкарабкаемся!».