Сам процесс кормления вышел неожиданно волнительным. Причем, волнительным как для Гюнтера, так, похоже, и для самой Марты. Нет, поначалу ничего не предвещало, но потом…

Как порой бывает в хорошей парикмахерской: когда мастер-женщина — очень приятная внешне и симпатична клиенту; когда ее мастерство на уровне и когда нет никаких внешних раздражителей-отвлекателей. Постепенно, но довольно быстро, впадаешь в состояние до одури приятного оцепенения: и не сон, и не бодрствование, а… Наверное, это называется — нега. И так хочется, чтобы это продолжалось как можно дольше. Даже дыхание становится редким и поверхностным, а в голове — приятная пустота и ненавязчивый звон. Только негромкое пощелкивание ножниц и легкие, ласковые прикосновения теплых умелых рук.

Сначала Марта попыталась подвинуть стул поближе, чтобы не заляпать Кида бульоном из ложки. Гюнтер вдохнул запах близкого тела девушки и — пропал!

«М-м-м… Как она пахнет!».

Как может пахнуть молодая девушка? Конечно же — приятно! Пахла Марта солнцем, чуть-чуть пылью, немножко — парным молоком, почему-то ботвой помидоров, и, самое главное — девушкой! Что это за запах, спросите? Да как объяснить-то? Так вот, в двух словах и не объяснишь. Немножко по́том — запах полыни, нагретой на солнце, пряный, терпкий и до одури волнующий. Что было еще в том запахе? Да черт его знает, что еще! Но… Но очень приятно.

Вот и Гюнтер замер, прикрыв глаза и приоткрыв рот. Марта поднесла к нему пару ложек бульона: наваристого, душистого, в меру горячего и очень вкусного. Потом девчонка хихикнула и пробормотала:

— Я так тебя всего закапаю! Ну-ка… Чуть подвинься и убери руку!

И беспардонно уселась на край кровати, прижавшись теплым и крепким бедром к его боку. Это тепло он почувствовал сквозь ее одежду и простыню, что укрывало его. Почувствовал и еле сдержал стон наслаждения: в голове зазвенело, и Кид вовсе перестал дышать.

— Ты рот-то открой, — чуть слышно шепнула девчонка, — Как я тебя кормить буду?

Гюнтер сглотнул слюну, в обилии скопившуюся во рту. Потом в дело пошел бульон. Так он и замер, как кролик, когда рядом чуть слышно шуршит палой листвой рысь…

Сквозь прикрытые ресницы он видел подбородок Марты, которая то прикусывала в усердии нижнюю губку белыми, аккуратными и очень красивыми зубками; то чуть приоткрывала их, высовывая кончик языка — розового и очень приятного на вид. Высовывала, прикусывала язычок, потом этот язычок коротко облизывал губки и снова прятался за ними. А вот выше поднять взгляд Кид не решался, боясь встретиться со взглядом Марты — а ну как поймет, что происходит что-то не то, что для него это не просто кормление?

Рука его, убранная с кровати, замерла вертикально, чуть откинутая в сторону, и довольно быстро затекла. Осторожно, чтобы не спугнуть неги, Кид опустил ее… И попал запястьем прямиком на другое бедро девушки. Марта внимания на это почему-то не обратила. Так и пришлось лежать, боясь пошевелить даже кончиками пальцев.

— Ну вот… Бульон ты съел, это хорошо! — чуть слышно пропела девчонка.

Гюнтер против собственной воли что-то прошептал.

— Что ты сказал? — засмеялась девушка.

— Н-н-ничего…

— Нет, ну ты же что-то сказал, да?

— Я сказал… Я поблагодарил тебя. Просто поблагодарил…

Марта усмехнулась:

— А мне показалось что-то другое!

Собрав волю в кулак, Кид негромко ответил:

— Я сказал, Марта… Что ты очень красивая.

Некоторое время он мог наблюдать за высоко поднятыми бровями девчонки и ее ошеломленным видом. Потом она расхохоталась:

— Ой, насмешил! Ну, Кид! Ох, как же ты меня насмешил… Ты и правда — сильно головой ударился. Смотри-ка ты, наш Кидди научился говорить комплименты девушкам, да?! И в любви мне признаваться будешь?

«Вообще-то… Вообще-то, мое состояние пару секунд назад было таковым, что и признаться в этом смог бы!».

С головой у него были и впрямь большие проблемы, потому как, продолжая улыбаться, девчонка в сомнениях протянула:

— Да прямо там! В любви он мне готов признаться.

«А я что — вслух это сказал? Совсем больной, что ли?!».

Парень смутился, чувствуя, как обильно обдало жаром его лицо.

— Верно доктор сказал, что после таких травм от больного можно ожидать этих… как их там… Неадык… Неадекватных поступков! — Марта все же справилась со сложным непривычным словом.

Гюнтер насупился, но упрямо пробормотал:

— Но ты и правда — красивая!

Девушка подхватила поднос с тарелкой и ложкой, усмехнулась, и, крутанувшись вокруг себя — кокетка — обвиняюще уставила на него палец:

— Ты не забыл, Гюнтер Майер, что я твоя двоюродная сестра? А, ухажер?

«Смеется, чертовка!».

— Двоюродная. Двоюродная, значит — кузина. Я читал где-то, что у аристократов в Европе вполне прилично ухаживать за кузинами! — из упрямства спорил парень.

— Да-а-а? Вполне прилично, чтобы что? Чтобы стало неприличным, да? — засмеялась Марта и резко развернувшись, так что подол юбки подлетел и обвился вокруг коленок, вышла из комнаты, бросив уже закрывая двери, — Сидеть ночью у твоей постели я не буду, Кидди, даже не думай. Спокойной ночи… Женишок!

«И вот что сейчас было, а, ваш-бродь? Это что за мальчуковые мерехлюндии? Так и до поллюций достукаешься. Тоже мне — ухажер! И вообще… С этим кобелизмом надо как-то прекращать. Заруби себе на носу, гусар сраный — тебе здесь четырнадцать лет! Четырнадцать, мать твою! Это… Это… Вообще-то, это печально, да! Тут меня еще лет пять никто всерьез воспринимать не будет. Ни другие люди, ни, что самое грустное, девушки. Тем более — женщины! «Влип, очкарик!».

К тому же Марта права — она же двоюродная сестра! Какие тут могут быть ухаживания? Карл или, что скорее, Иоганн, мигом женилку бараньими ножницами отчекрыжат. И как быть, а? Это что же — наращивать мозоли на ладошках? Ой как не хочется!».

Гюнтер уже явственно вспомнил, что как раз-таки баб, точнее — женщин и девушек на ферме Майеров было куда больше мужчин. Ну, так сложилось по разным причинам. И у Марты есть-таки старшая сестра, Кейтрин, «кобыла» семнадцати лет. Вот та «коняшка», по мнению и самого Гюнтера, и его брата Генриха, и их дружка Пауля Киршбаума…

«Этакие пацанячьи секреты!».

Вон Кейтрин — да, девка в самом соку! Но вредная и глуповатая, с ярко-выраженным глупо-коровьим взглядом. С поволокой эдакой. А еще без причин заносчивая задавака!

Как сказал хвастун Пауль:

— Эту кобылку я бы объездил с удовольствием!

«А может и объездил бы, дай ему волю. Он, Пауль-то, конечно изрядно привирает, но все-таки с женщинами у него уже что-то было!».

А Марта все же — хороша, без сомнения. Живая такая девчонка, может быть не сильно умная, но — хитренькая. И к Гюнтеру относится хорошо, правда, подтрунивает над ним постоянно.

«Но Марте сейчас шестнадцать. А тебе, балбес — четырнадцать! Да и родственники же вы, как ни крути. Это каким придурком нужно быть, чтобы так расслабиться при девчонке? Кстати… Где-то читал, что сейчас английское слово, обозначающее «придурок», «прикол» по-английски, несет в себе совсем другой смысл. А именно: мужской половой орган. Так что, ваш-бродь, вам и за языком тут следить придется плотно. А то… Распушил перья, что перед Гленной, что перед Мартой. Х-м-м… Нет, Гленна тоже девчонка интересная, пусть и не такая симпатичная, как Марта… Сестра она твоя, сестра! Понял, тупиздень? Да, понял, понял: Марта — сестра! Да, а Гленне бы поправиться, чуток тела накопить. Ножки у нее ровные и длинные. Может, через пару-тройку лет она еще и поавантажнее Марты станет!».

Не враз и не быстро вытолкав нехорошие мысли из головы, Гюнтер-Евгений задумался. Спать не хотелось вовсе: то ли дневная дрема прогнала ночной сон, то ли взбудоражен был общением с девчонкой, но — ни в одном глазу! Стоило обмозговать, что ему делать дальше.

Первым делом он проверил свои способности лекаря. Здесь все было нормально: не так, как в мире Айки, но уж и не как в реальности, где сила, казалось бы, была совсем тонкой и как будто резиновой: все никак не давалась толком в руки. Дела с этим обстояли примерно, как у Плещеева на Кавказе. Значит, есть с чем работать!

Он и проверил для начала свое состояние. Оно не то, чтобы не радовало, но… Башка была разбита изрядно, но не это самое плохое. Башку-то он подшаманит, вылечит!

«Недели две, пожалуй, уйдет до полного выздоровления. И вообще, чему там болеть, если там одна кость?».

А вот со спиной были проблемы: видимо, он сильно ударился именно спиной. Правую ногу дергало болью, она саднила и мозжила. Нерв не перебит, но удар был сильным.

«Ладно, и с этим справимся с божьей помощью. Кстати, а что здесь с религией? Тут же, как ни крути — сектант на сектанте сидит и сектантом погоняет!».

Евгению повезло, что дед Гюнтера, Карл, был человеком не сильно религиозным. Лютеранин больше по названию, чем по сути. Так часто бывает с людьми военными, прошедшими и Крым, и Рым. То есть, все семейство Майеров, за исключением оставленных на хозяйстве, каждое воскресенье ездит в Кристиансбург, на службу в кирху. Но Карл ездит больше для проформы, в чем его постоянно упрекает жена Иоганна, бабка Грета. Карл после службы любит зайти в бирхаус, пропустить пару кружек пива, поболтать со знакомыми.

«Кстати, пиво тоже предмет упреков Греты: «Неужто дома нельзя пива выпить? Чего зря деньги тратить?».

«Ничего женщины в этом деле не понимают — какой же интерес пиво дома пить? А поболтать с кем?».

Так что истинно верующими Карла, его сыновей и внуков назвать было нельзя. Да и в семействе Иоганна фанатиков не было, разве что сама бабка, но там уже не фанатизм, а просто старческая придурь.

«Религия в Штатах — вообще интересная тема! Это какое-то сумасшествие, а не религия. Начать с того, что весь этот протестантизм, в том числе и пуританизм, на земле Америки начал вдруг активно размножаться. Причем размножались они явно почкованием, ибо различных ответвлений создалось великое множество. Кого тут только нет! В любой деревне в любой момент может возникнуть новый Мессия, или — на худой конец — новый Толкователь Священных книг. Между собой они, толкователи эти, а также их паства, как правило, не ладят. От отмежевания — мирного или решительного, до прямой конфронтации, буквально — с кровью. Сектанты, блин! Тут как-то с особым уважением начнешь относиться к основным ветвям христианства: православию и католицизму. Последний, кстати, очень даже успешно притесняют и давят все эти «–исты»: адвентисты, иеговисты, моравские братие и прочая пиздобратия. Особенной «любовью» к католикам отличаются именно пуритане. Такой любовью, что католических священников не раз и не два в истории страны попросту линчевали. Хотя не только священников, но и вообще — всех католиков. Одна из причин, почему в Штатах не любят ирландцев, именно в этом. Католики они, паписты проклятые «патамушта»!».

Но что и хорошего есть в Америке — можешь верить во все, или не верить не во что! Никто тебе и слова не скажет, если не начнешь навязывать свое мнение другим. И — да, местожительства все-таки нужно выбирать с условием именно этого. А то тут уже возможны варианты. Но попробуй в России сейчас сказать: мол, атеист я! Х-м-м… Проблемы не заставят себя ждать: от всеобщей обструкции до церковного покаяния. Или — анафемы, обратно же! А подвергнуться анафеме — это вам не цацки-пецки, тут проблема огромного масштаба. Вот вроде был человек, а вот и нет его, для общества. Даже мусульмане такого будут шарахаться, обходя подальше. И даже евреи, во избежание, тык-скыть…

Что еще знал об Америке Плехов? Мало. Вообще мало, а уж тем более — о жизни сейчас, в середине девятнадцатого века. Но! Но вот один период ее истории был для него более или менее понятен.

Начать с того, что случился как-то в жизни Плехова интересный эпизод. Эпизод этот звался преподавателем Уральского государственного университета, доцентом, кандидатом исторических наук Вставским Анатолием Игоревичем. На втором и третьем курсах «универа» читал этот доцент студентам, будущим юристам, курсы: сначала «Истории государства и права зарубежных стран», а потом — «Историю государства и права России». И очень интересно читал, надо сказать! Но для начала «препод» «построил» студентов по стойке смирно, в переносном смысле, конечно.

«Он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог!».

Как-то очень быстро выяснилось, что в царстве демократии и свободолюбия, и даже — местами — свободоволия, имеются вот такие сатрапы и тираны. Вставский не бил студентов линейкой по головам, не вымогал взяток, и даже не лез к студенткам под юбки. Но поставить себя смог. Зайти в лекционный зал или аудиторию после того, как туда зашел этот доцент, было невозможно. Будь добр — успевай занять место заранее! Нельзя было разговаривать между собой… Если только — шепотом-шепотом, т-с-с! Нельзя было серфить в телефоне. Нельзя задавать вопросы, пока препод не разрешит в конце лекции. Много чего было нельзя. Вот писать приходилось много: доцент предупредил, что тот материал, что будет давать он, студенты вряд ли где найдут. И вот этого самого материала, если вы подадите его на зачетах и экзаменах, уже будет довольно, чтобы получить «зачет» или «госоценку».

«М-да уж… Хочешь — пой, а хошь — пляши!».

Поначалу «студеры» были возмущены: «Как же так?! Что за деспотизьм?!», но быстро успокоились, потому как в деканате их особо слушать не стали, пожав плечами: «А что вы хотели? Это же — Вставский!». Пришлось подстраиваться, соответствовать… Почему-то тяжелее пришлось девушкам, ха-ха! Нет, как уже было сказано, Вставский даже повода не давал обвинить его в притязаниях на юные тела. Но ведь это — девушки…

«Она-а-а же девушка! И все же — девушка! Она же — очень деликатная! Ей счастья хочется, ей счастья хочется — как побирушке хлебушка. И пусть неброское, да-да, неброское, но платье на себя. Платье — на себя!».

Да, кстати! Еще Вставский вызывал гнев тем, что дал основания подумать, что он… Прости господи! Антисемит! Бывали у него, знаете ли, словечки, шутки и ухмылки…

Потом уже… Когда требования доцента стали привычными и легко выполнимыми, когда Плехов с парочкой своих «универовских» знакомцев смогли найти подход к преподу, оказалось, что нет, антисемитизмом и юдофобией там и не пахнет.

— Ребята! Я вырос на одной лестничной клетке с Коганами и Весниками. С Иркой Коган у нас даже случился роман в старших классах школы. Ах, какой это был роман! — поцокал языком доцент, — Это была моя первая большая трагедия, когда после экзаменов в десятом, родители увезли ее с собой в землю обетованную. Потом со мной в группе «эмгэу» учился Жора Шуфрич, мой приятель. А Борька Хизняк вытягивал и натаскивал нас перед зачетами. Большой умница был этот Борька. А Сонечку Бляйхман… Так, это уже личное, поэтому об этом я умолчу. Так что я хотел сказать? Все упомянутые мной… А не упомянутых в моей жизни было еще больше! Все они были милейшими людьми в личном общении. У некоторых были свои тараканы в голове, но у кого их нет? Так что… Как их судить? В моей жизни плохих русских было, пожалуй, куда больше плохих евреев, если последних вообще удастся вспомнить. Но вот не надо путать отдельных представителей этой нации… С мировой историей этой же нации в целом, ага! Это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Там есть столько скелетов в шкафу, что просто-таки — ой-ц! Поэтому… Не надо об этом. Вы либо не поймете меня, либо…

Именно так Анатолий Игоревич объяснял им, тем студентам, которые смогли найти подход. И таки — да, пиво с доцентом они тоже пили! Хотя чаще все же — коньяк.

Ага… Так вот: когда препод стал вести семинарские по зарубежному праву, начали чуток ковыряться в прецедентном праве, то есть, англосаксонском, да. Ну и ненароком ковырнули интересный пласт истории США, а чего — предмет об этом же, не так ли? И вот тогда Плехов себя почувствовал… Эдаким… Ну, которые с задержкой в развитии. Или же — нет, хуже! Олигофреном, в стадии легкой дебильности. Ибо все, что они ранее изучали в школе… М-да-с… Как все печально-то, а?

Ведь что знает о Гражданской войне в США среднеарифметический житель Европы, и, в частности — России? Ну-у-у… Что прогрессивные северяне, желая освободить негров-рабов из лап злобных упырей-южан, объявили тем войну и, конечно же — победили! А как иначе, если они прогрессивные, а их оппоненты, все сплошь — отсталые, замшелые рабовладельцы. Кто-то еще вспомнит Гарриет Бичер Стоун, с ее «Хижиной дяди Тома». Ну… Пожалуй, что и все. Ах да! Конечно же: Светоч свободы, Абрахам Линкольн, Лучший человек на земле! На тот момент лучший. Потом-то их, этих лучших, было еще много. Честный Эйб, которого проигравшие мерзкие южане, дотянувшись из гроба истории, все-таки убили! Ну, не сволочи, а?

Кстати, примерно так же считает бо́льшая половина и самих американцев. Вот оно как! Значит, что? Значит, все так и было, и по-другому и быть не могло.

Оказалось, что обстояло дело несколько не так. А если еще точнее — совсем все не так было! Как писал «нашефсе»: «О сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух!». Дух просвещения не подвел: открытие состоялось, но вот было ли оно чудным? То есть — чудесным? Плехову так совсем не показалось.

Начать с того, что единой сплоченной нацией американцы в середине девятнадцатого века не были. И не были они таковой еще долго: до начала двадцатого века — точно. А может быть, и позже — до Второй мировой войны примерно. И американец этого времени, на вопрос: откуда вы, никогда бы не сказал: «Я из США!». Он ответил бы: «Я из Вирджинии!», или «Я из Нью-Йорка!» или еще что-нибудь, но точно не из США. И вообще: до той самой Гражданской и еще лет двадцать позднее, разделение на янки и дикси было разделением по образу жизни, по мировоззрению и культуре. Поколениями люди в США жили по-разному: в разных домах, в отличающихся по укладу семьях. Разное ели и пили, говорили на разных… Пусть будет, диалектах! И говорили о разном, и точки зрения у них складывались свои, очень отличающиеся друг от друга. Помните же: «Бытие определяет сознание!»? Вот-вот — сознание у южан и северян были очень разное.

Перефразируя Киплинга: «Север есть Север, а Юг — есть Юг, и вместе им не сойтись!». Но нет, сходились как-то до поры до времени, пока обе «верхушки» были договороспособны.

Южане больше тяготели к сельскому хозяйству и аналогичному образу жизни. Северяне же… Нет, там тоже были фермеры, а как без них-то? В городах, где мало-помалу развивалась какая-то промышленность, тоже что-то жрать надо. Но была в фермерах Юга и фермерах Севера одна, но большая разница, которую заложила разница возделываемых культур: если на Юге это были чисто промышленные продукты хозяйствования: сахарный тростник, рис, табак и Его Величество Хлопок, которые в совокупности приносили очень неплохие доходы, то на Севере — все больше зерновые, от которых «выхлоп» так себе, с голоду не сдохнешь, ну и что-то на продажу выкроишь. Может быть…

Доходы фермеров Юга и фермеров Севера существенно разнились. А когда так, то возникает очень трепетно лелеемое чувство, у фермеров-северян, хочу заметить: «Вот суки! Жируют там!». Это к вопросу о фермерах.

Но совсем не фермеры играли первую скрипку в решениях руководства страны. Конечно же, нет! Но тут этот нюанс: вот почему даже у людей, со сходными видами деятельности были противоречия, которые потом были своевременно подогреты северной кликой. К примеру, немец-переселенец уже в первом поколении почему-то считал себя в первую очередь северянином, и лишь потом — немцем. Аналогично обстояло и с немцем-фермером Юга.

Договаривались до поры до времени: высший слой Севера, то есть промышленники и банкиры, и южане-плантаторы — «элита» Юга. К слову, опять же, плантаторов, то есть крупных землевладельцев-южан было немного — эдак процентов пять населения. Все они были рабовладельцами — способ хозяйствования диктовал свои условия. Способ хозяйствования и культуры, которые ими выращивались.

Спросите — при чем здесь культуры? Ну как же: если на Севере — посадил пшеницу и забыл до уборки урожая, не переставая, впрочем, молится, чтобы дожди вовремя, чтобы ветров-ураганов не приключилось, или еще какой негоразды. То есть, даже при необходимости нанимать людей для производства работ, неважно — посевная то или уборочная, то только на короткий период.

На Юге же, на табачных плантациях, на сахарном тростнике или же на хлопковых полях — работы не прекращаются практически никогда. От посева саженцев в феврале до переработки готовой продукции — примерно в это же время.

Спросите себя сами: кто у вас будет лучше работать — временный бродяга-сезонник, занимающийся этим делом от случая к случаю, или человек, который занимается привычным делом всю жизнь. Х-м-м… А то и из поколения в поколение. Вот то-то же! Оттого и рабы.

Только если посмотреть, сколько рабовладелец тратил на содержание раба: жилище, одежда, кормежка, то не больно-то много зарабатывали наемные рабочие на фабриках Севера. И разница, опять же: рабовладельцу раб — дорог, это его основное средство производства, не будет рабов — мор напал, к примеру — все! Разорение полное, если финансовую подушку скопить не сумел. Потому южанин не жалел денег на лечение раба, в отличие от фабриканта, которому до рабочего: «Помер Максим, да и хрен с ним!». Потому как корабли постоянно и бесперебойно везут и везут переселенцев в Америку, переселенцев из всех стран, многие из которых, как раз-таки — рабочие!

«И-эх… Ладно! Как говаривала некая мисс, которая сейчас живет не так далеко, где-то возле Атланты: «Я подумаю об этом завтра!».

И Гюнтер уснул…