К моменту «смены караула», то есть к приходу Марты, Гюнтер успел немного поспать: все-таки болтовня Гленны его порядком утомила. Даже голова разболелась от ее трескотни! И пусть сновидец в данном случае был инициатором рассказов и пояснений девчонки, но уж больно она оказалась шумной.

«Эмоциональная девочка!».

Гленна успела покормить мальчишку бульоном с ложечки. Киду хоть и было до крайности неудобно, но и впрямь ложку в руках он толком держать не мог — руки тряслись и ходили ходуном. Самой девушке, похоже, это доставляло даже некоторое удовольствие: очень уж мордашка у нее была в этот момент ехидно-довольная. После кормежки на него накатила волна слабости, но такой, довольно приятной слабости. Потянуло в сон, потом мелькнула мысль…

— Гленна! А как я все эти дни… Ну-у-у… Под себя, что ли, ходил? — Кид почувствовал, как щеки обдало густым румянцем стыда.

Девушка засмеялась, а потом, тряхнув косами, бесхитростно и не очень-то деликатно ответила:

— Ну да, было! Меня же твой дед и для этого нанял. Не просто присматривать за тобой, но и в таких случаях ухаживать.

Рыжая внимательно посмотрела на красного как помидор Кида и не очень ловко успокоила:

— Да ты не стесняйся. Что в том такого? Я и с Коннором нянчилась, когда он маленьким был…

Гюнтер уже знал из болтовни девчонки, что Коннор — это ее младший брат, которого она старше ни то на три, ни то на четыре года.

— Да и отец, когда сильно болел, чуть не полтора месяца лежал, не вставая. Тоже я за ним ухаживала! — попросту рассказывала Гленна.

— Все равно… Неловко как-то мне! — пробурчал Кид, — Ладно бы там… Бабка какая-нибудь старая. А вот так — юная, симпатичная девчонка…

На «симпатичную» рыжая ответила довольной усмешкой:

— Да перестань ты! Ну что в том такого — больной же человек, себя не помнит. Да и нечего там у тебя смотреть. Пока, по крайней мере!

Тут она уже фыркнула от души, и, не сдержавшись, расхохоталась.

— Я еще расту, между прочим! — насупился Гюнтер.

— Ну-ну… Растет он! Ну и расти себе. Вот вырастешь…

Что должно было последовать за этим «вырастешь», Гленна не уточнила — рассмеялась вновь, вогнав Кида вновь «в краску».

«Однако! Шутки у них такие… Соленые. А ведь она католичка, должна же быть богобоязненной и глубоко верующей. Или нет? Что я вообще знаю про это время? Ну, что-то знаю, но про реальную жизнь людей сейчас в США — почти ничего! Вот в Российской империи чуть раньше, когда я был в прежнем сне, там всякого хватало. Были люди и истинно верующие, старающиеся соблюдать всякое-разное, но были и куда проще нравами. Так что… Люди всегда одинаковы — плюс-минус лапоть. «Облико морале» оно — такое, странное. В той же России, при внешнем благонравии, до поры до времени вообще бани были общие. Понятно, что это, скорее всего, домашние бани, для своих домочадцев, но ведь были и общие, точнее, общественные? Так что голой задницей, что мужской, что женской там было никого не удивить. Временами «гайки» опять же закручивали, потом они, гайки эти — чуть самораспускались. А в сельской местности — и вообще нравы были проще. Не веди себя подчеркнуто демонстративно и вызывающе — и все будет в пределах нормы.

Это куда позже вдруг часть «знатоков» и «исследователей» почему-то решили, что вся Русь была Святой — от западных окраин до восточных морей. Ну да, ну да… Как же иначе-то? Только вот насколько помню, в том же Артикуле Воинском у царя Петрушки — даже целые главы были по поводу умаления веры православной и вообще — по общественным нравам в целом. А ведь если вопрос не назрел — кто его в кодифицированный источник права включать будет? Сочтут одиночным, случайным вывертом, примут разовые меры, да забудут через десяток лет. Не-е-е-т… То, что Петр включил такие правонарушения в Артикул, как раз-таки говорит, что случаи это были неединичными.

Да и потом… Насколько я помню: при Елизавете и при Екатерине — тоже были какие-то указы и разъяснения по поводу общественной морали и нравственности, по нормам поведения в обществе. Значит, проблемы были, если их приходилось законодательно регулировать?

Ха-ха-ха… Да уж, что Елизавета, что Екатерина были теми еще «регуляторами-моралистками»! Что Лизка… х-м-м… Которая замуж так и не вышла! «Истореги» говорят, что династические проблемы, значит, были. Не хотела, дескать, императрица создавать повод для сомнений в законности престолонаследия. Ага, да-да… А про такое явление, как принц-консорт, они не слышали, да? Захотела бы замуж — вышла бы! Нашли бы и законы соответствующие, и прецеденты. Все бы растолковали придворные правоведы. Но — нет! А вот то ли пять, то ли семь чуть не официальных, всеми признанных любовников Лизоньки за двадцать лет правления — это как объяснить? Нет, с человеческой точки зрения женщину понять можно, тут никаких претензий! Но… Чего ж вы тогда в моралистов играетесь?

Катя — та вообще берегов не видела, прославилась на весь мир. А то! Больше двадцати любовников за тридцать лет! Да, скорее всего, больше их было, куда больше. Там же «екатериноведы» считали только тех, кто смог удержаться в койке императрицы года два-три и более. Орлов, а потом Потемкин — рекордсмены по длительности отношений с «шальной императрицей». И даже так… Мне не очень-то понятно, как можно было продолжать «веселую» жизнь, будучи шестидесятилетней старухой? Вроде бы о вечном пора подумать, но… Еще более непонятно: как можно было ложиться в постель к шестидесятилетней бабке и что-то там про страсть изображать? Это про Зубова, если что.

Почему я об этом задумался? Так, поговорка есть: «Короля играет свита!». Все так, но и обратное явление имеется — в нравах и поступках придворные склонны подражать сюзеренам. А там — как круги по воде! Как говорится, «что крестьяне — то и обезьяне!». И я, в общем-то, не осуждаю все это. Это, как говорится, все свойственное человеческой натуре.

А вот обратная сторона… Разные «святые», пуритане, моралисты, «изобличители общественных язв» и прочие. Они, как раз-таки, были менее понятны с человеческой точки зрения. Это… Это какая-то явная перверсия! Или, что скорее, шизофрения. Там же кого не копни из моралистов, бичевателей и прочих искоренителей — так явные же сумасшедшие! И крови от таких «святых» куда больше получилось, чем от «развратников» и «грешников».

Ладно… Пусть их! Чего-то я развоевался, а мне ведь нужно спокойно лежать, выздоравливать!».

Поспать Гюнтер все же успел. Или, скорее, подремать? Да хоть так, хоть эдак — но немного отдохнул, да. От общения с рыжей ирландкой. Но ее болтовня повлекла за собой очень полезные и интересные последствия: к Плехову стала возвращаться память Гюнтера Майера. Как картинка на фотобумаге, при проявлении. Слушая Гленну, с некоторым удивлением, Кид понимал: да, точно, я это помню! И не просто воспоминания, а связанные с ними «картинки» прошлого. И это было здорово!

Когда парнишка, проснувшись, осторожно потянулся на дурацкой пыточной доске, кто-то рядом хмыкнул. Приоткрыв глаз, Кид увидел ту самую девчонку, которая в первый момент, когда он очнулся, заглядывала к нему в комнату, любопытствуя.

«Ага! Значит, это и есть Марта, сродная сестра Гюнтера. То есть, дочь его дядьки и, по совместительству — внучка двоюродного деда Иоганна!».

— Привет, Марта! — осторожно улыбнулся он.

— Привет! Как себя чувствуешь? — мило улыбнулась девушка.

Марта была немного старше Гленны. Но и выглядела куда как симпатичнее. Плехов даже подумал, что если бы ее принарядить немного по-другому, то девушка вполне была бы востребована как официантка на очередном «Октоберфесте».

«Не совсем прямо: красавица, красавица, но очень милая и… М-да… Очень милая!».

Все достоинства фестивальных официанток у Марты были.

— Как себя чувствую? — задумался Кид, — Не сказать, чтобы совсем хреново, но хотелось бы лучшего.

Его ответ девушку развеселил:

— Ты поменьше бы шлялся с Гюнтером и этим… Паулем, тогда был бы целее! — тут девушка приняла серьезный вид и явно копирую кого-то из более взрослых родственников, попеняла, — Во дворе и на ферме работы невпроворот, а они по горам все бегают, как дети малые!

— Ну кто же знал, что так выйдет? — чуть пожал плечами парнишка, — К тому же мяса хотели раздобыть. Не будешь же сейчас ради куска мяса бычка колоть?

Они еще немного пообсуждали перипетии добычи даров леса, а потом Гюнтер, откашлявшись, попросил:

— Марта… Я тебя спросить хотел… Ты можешь мне пообещать, что никому не расскажешь?

Блеснувшие глаза ее явно указали на резко возросший уровень любопытства.

— Нет, нет… Пока ты не пообещаешь мне, что никому не расскажешь, то я даже начинать не буду.

Марта, широко распахнув серые глаза, прижала руки к груди и горячо пообещала.

«А вот руки так к груди она могла бы и не прижимать. Ни к чему это… Здесь есть, чем гордиться, в отличие от худышки Гленны!».

Медленно и печально, постоянно жалуясь на головную боль, умирающим голосом, Гюнтер признался Марте в полной потере памяти. Вызвав еще большее раскрытие глаз и испуганный «ах!».

— Нет, доктор сказал, что это временно и память обязательно вернется. Да она уже и возвращается, только… Только мне нужно помочь. Могу я тебя попросить о помощи?

— А что я должна сделать? — горячо прошептала Марта.

«Гусары — молчать, мля!».

— Просто я буду тебя спрашивать, а ты мне отвечать. С самого начала. Память возвращается отрывками. Вот так прямо: я что-то слушаю, и она возвращается…

— Хорошо! Что ты хочешь, чтобы я рассказала? — девушка была воодушевлена возможностью помочь «близкому своему», а потому подвинула стул, на котором сидела, поближе к кровати пациента.

— Расскажи мне о нашей семье, о Майерах…

«Ну что сказать? М-да уж… Впору сагу писать: «Сагу о Майерах»! Хотя, я думаю, в это время такие саги можно писать о каждой третьей здесь семье, если не о каждой второй!».

Жила-была в конце восемнадцатого века семья Майеров. Где жила? В Северной Померании. Есть маленький городок Вольфгаст на побережье, вот там и жили. Владели небольшим участком не самой плодородной земли, но бо́льший доход получали от ремесла: Майеры, несмотря на фамилию, были бондарями. Хорошее ремесло на берегу моря — бочки рыбакам нужны всегда. Селедку чтобы солить и продавать ее разным купцам. Про прадеда Марта ничего толком не знала — ни дед Иоганн, ни дед Карл особо о своей жизни в Германии не рассказывали. А бабушки: и бабушка Марты, Гретта и ныне покойная бабушка самого Гюнтера — Амалия, были вовсе не из Померании и ничего о том рассказать не могли.

Ну да, ладно. Было в семье Майеров два сына. Хотя… Тут Марта была не уверена — может, и больше детей в семье было, но история о том умалчивает. Может, померли в детстве или отрочестве, а может, и вовсе их не было? Старший сын Карл, одна тысяча семьсот восемьдесят восьмого года выпуска и младший сын Иоганн, что был младше на пять лет.

«Скорее всего, был и еще кто-то — слишком уж разбег по возрасту изрядный. Но… Нет, значит — нет!».

Все шло своим чередом, пока старший Карл, бестолочь и непоседа, в 1803 году не сбежал из дома. Не нравилось ему такое житие, скучно ему было, видите ли! Ну, сбежал и сбежал, чего в жизни не бывает. Как говорится, «помер Никодим, да и хрен с ним!». Но через некоторое время Карл объявился. Не сам объявился, а слухи о нем до Вольфгаста дошли. Обретался, стал-быть, прощелыга, не где-нибудь, а в прусских гусарах Смерти. Вот что выкаблучивает, а?!

И все немирное время начала девятнадцатого века Карла Майера так и носило по всей Европе: он воевал вместе с русскими с Боней-корсиканцем, потом — с Боней-корсиканцем же — уже против русских, потом — снова с русскими против того же Бони!

Да уж… «Туда ехали — они гнались; сюда едем — за ними гонятся! Какая интересная жизнь у людей!».

В родительском доме блудный Карл объявился лишь в 1815 году. Весь из себя красавец мусчина: ментик-доломан, мохнатая шапка, сабля. Израненный был как тот драчливый кот, но бодрый — усы торчком, глаза горят. Весь из себя и желает продолжения банкета! Однако старушка Европа погрузилась в долгожданный мир и принялась зализывать раны.

«Ну, это же скучно, господа!».

На ту беду… Нет, не Лиса, хотя… Если и Лиса, то толстая, полярная! Где-то далеко-далеко, в стране Тумбо-Юмбо рванул вулкан. Да не просто рванут, хиленько так, что было больше похоже на старческий «пук», нет! Рванул по-молодецки, на весь рубель! И европейцы, хоть и не знали в большинстве своем о той «тумбе-юмбе» и вулкане, но ощутили последствия в полной мере. Пыль и смог были настолько велики в количестве (и в качестве!), что в Европе два года подряд — лета не было вовсе! Отсюда — холод, голод и прочие «прелести» бытия.

Но гусар смерти Карл все же был не так прост: он был по-немецки прижимист, не глуп и изрядно запаслив. На заработанные гроши… Ну да, а то как же — не награбленные же?! Он сгоношил младшего брата бросить тут все и податься — куда? Нет, не к девкам! Тут Карл действовал в полном соответствии с инструкцией: «Время разбрасывать камни и время собирать камни!». То есть, время разбрасывания уже прошло, пора думать о будущем! Уговорил он Иоганна, быстренько они охомутали заранее выбранных девиц… Не поленились же в Мекленбург скататься, а?! Да. Так вот, охомутали они девиц, значит, продали то болотце, которое еще недавно называлось земельным участком, продали семейный бизнес…

«Не упомянул: родители Карла и Иоганна преставились куда раньше, так и не дождавшись возвращения непутевого домой!».

Вот так, в одна тысяча восемьсот семнадцатом году, на пирс порта города Нью-Йорк высадились две немецкие молодые пары: Карл с женой, и, соответственно, Иоганн — также с молодой супругой. Высадились, огляделись…

Деду, который в то время еще таковым не был, в Нью-Йорке как-то сразу не понравилось. Англичан много! И мало того, что англичан, так самого гнусного пошиба англичан — пуритан, то бишь! Правда, в то время пуритане уже не были в большинстве в Нью-Йорке, все больше наезжая из недалекого штата Массачусетс, но и тех, что встретил Карл на новообретенной родине, стало достаточным, чтобы отправиться куда подальше от них.

«Да, пуритане те — ребята неприятные, мягко говоря. Самая главная их черта — они никого не любят, причем, активно не любят, и никто не является для них своим. Англичане-англикане? Не, то не пуритане. Немцы? Вот еще, пусть и тоже — протестанты! Даже квакеры, вроде бы одна из ветвей пуритан — тоже мерзкие твари! Ирландцы? Достойны смерти как богопротивные паписты! Индейцы? Вообще, не люди, а звери двуногие! Убить краснокожих тварей!».

Так, Майеры оказались в Вирджинии, на берегу реки Джеймс, напротив города Ричмонд. Там они даже прожили лет пять, благо «заработанных» Карлом денег хватило на покупку пары-тройки десятков акров земли. Поставили дом, стали выращивать табак, пусть это было и внове для них. Ну и бочки клепать — родовой же промысел, как без него?

«Кстати, там-то Майеры впервые встретили и познакомились с Киршбаумами, нынешними соседями!».

И вот встреча с Киршбаумом-то…

«Получается — это дед того самого непутевого Пауля!».

…и привела к тому, что через пять лет Карл выгодно продал свой земельный участок под застройку каких-то складов и потащил изрядно озлобившееся на него семейство дальше, на Запад.

«А кто бы не озлобился? Сорвал с Фатерланда, приволок куда-то, и только-только начали обустраиваться — снова тащит в неведомое! Ферфлюхте швайнехунд!».

Но те три десятка акров земли у Ричмонда, превратились в три сотни акров земли здесь, в долине реки Шенондоа, у подножия Блу-Ридж, отрогов Аппалачей. Почему? Потому что на тот момент это был именно тот самый Вилд-Вилд Вест! Кому охота тут селиться, если индейцы толпами туда-сюда снуют? Они вроде бы и Договор заключили с белыми, и признали эти земли проданными бледнолицым, но…

«Дорога у них тут проходит: с юго-запада — на северо-восток. И по этой дороге они туда-сюда шныряют: южные идут грабить северных, а немного погодя — северные, с ответным визитом идут в гости к южным. Традиция, освещенная веками! И что ты им сделаешь, этим дикарям?».

Так-то индейцы те были, в основном, мирные. То есть, признавали Договор и белых не трогали, но… Если идет большая толпа мужиков, идет целенаправленно — бить морду соседям…

«За зипунами пошли, ага! Казачки местные!».

То есть, возможны нюансы! Всегда найдется тупой и жадный белый фермер, который за пару выделанных шкур нальет страждущих воинам стаканчик-другой «огненной воды». И — опля — мимо дома следующего фермера уже идет толпа «веселых» краснокожих мужиков. Они целеустремленные, но — «веселые»! А закуски им толком не поставили. А вот корова ничейная пасется. И чтобы ее не взять на закусь? Или вон… Эге-гей! Баба чья-то в лесу бродит! Ну точно же — дикая баба, ничья! А то, чтобы она в лесу бродила? Здесь уже нет леса? Как — нет? Вот же кусты растут! А если кусты — так это уже лес. Стало быть, и баба — дикая! Это не кусты, говорите? А что это? Яблони? Ах вон оно чего! Ну… Уж извините — сами мы не местные, во флоре вашей не разбираемся!

Так что… Да-с, нюансы! Вот когда в тридцатые годы белые решили как-то немного отодвинуть таких буйных соседей, то у деда Карла взыграло ретивое. Услышал старый конь звук боевой трубы! Ну и вместе со старым еще Киршбаумом, и с подросшим Киршбаумом-вторым, принял активное участие в «принуждении к миру», совместно с переселением дебоширов — туда подальше, за Аллегейни! Да-да… Вон туда идите, там потом штат Кентукки будет!

Нет, не втроем они воевали с этими ребятами. Как говорилось в какой-то юмореске: «Там еще мужики подошли, решили присоединиться к веселью!».

«Так-так-так… Шенондоа. Что-то такое припоминается, ага. Первая компания в Шенондоа, вторая компания в Шенондоа… То есть, через три года здесь будет весьма «весело», да? Как я рад, как я рад, что я еду в Ленинград! Блин… И что делать-то? Ладно… Слушаем дальше!».

А дальше слушать было не так интересно. Осели Майеры на землю, вцепились в нее когтями и зубами. Вообще-то, это больше Иоганн вцепился, с супругой. Карл-то вполне был готов поискать место получше, дальше на западе, но… Вокс попули — вокс деи! А попули эти, то есть все Майеры, кроме Карла, чего-то не хотели больше ничего искать. Назревал бунт. И деду пришлось смириться. Смириться, успокоиться, угомониться…

Правда, из трехсот акров земли — чуть не пятьдесят акров были в предгорьях, и там, кроме выпасов, сложно было бы что-то придумать. Ну так Карл и решил: «Да клепайте свои бочки, хрен с вами! А я буду разводить коней!».

Коней дед любил, тут другого мнения быть не может. Он, похоже, вообще коней ставил куда выше людей. Да, коней и оружие!

«Шашка, бурка, конь казачий!».

Оружия в доме Майеров было всегда много. Это, в общем-то, и понятно: фронтир за стенами дома. Это понимали все, но вот у Карла был пунктик. Точнее, два пунктика — кони и оружие. И этими пунктиками он усиленно пичкал сначала детей своих, а потом и внуков.

«Вот же старый милитарист!».

В общем, отпрыски Карла определялись у отпрысков Иоганна как не очень-то приспособленные к мирной жизни люди: «Ни бочку сладить, ни за землей ухаживать!».

«Ну-у-у… Это — вранье! Чего это мы за землей ухаживать не умеем? — мелькнула неожиданно в голове Плехова мысль, — Вполне умеем! Все по хозяйству делаем, не хуже прочих. Это эти… Бондарчуки, которые, кроме деревяшек своих, ничего не видят!».

Евгению стало смешно: ишь ты, как натура Гюнтера возмутилась!

Потом из рассказа Марты выходило, что Майеры, наконец осев на землю, стали, в полном соответствии с заповедью, «плодится и размножаться». Но у Карла «размножаться» выходило как-то не очень.

«Прямо — Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его…».

У Карла Майера последовательно родились сыновья: Александр…

«Это, выходит, батя Гюнтера!».

…и Фридрих.

У Иоганна вышло чуть получше: кроме дочерей Гретты и Сюзанны, родился еще и сын — Рудольф. Были и еще дети, но условия жизни, особенно в ее первый, самый трудный период, тяжкий повседневный труд и лишения, и, самое главное — практически полное отсутствие хоть какой-либо медицины, не позволили этим малышам вырасти и повзрослеть.

Второе местное поколение Майеров произрастало уже в более комфортных условиях: и крыша над головой уже имелась, создавая какой-никакой, но комфорт; и с продуктами стало куда проще: свое, фактически натуральное хозяйство, да на благодатных землях и с отличным климатом — какой уж тут голод? Так что жили Майеры хоть и небогато, но крепко, считались вполне себе благополучными фермерами.

«Натуральное хозяйство, да. Но Иванычи вновь принялись за привычный труд, клепая бочки разнообразных размеров, что приносило вполне уверенную копейку…

«Так, надо отвыкать — центы оно приносило, а никакую не копейку!».

К тому же сын Иоганна, Рудольф вдруг освоил мастерство столяра и чуть ли не краснодеревщика! А это, если позволите, совсем другое дело. Это же как плотник супротив столяра! И вскоре количество заказов превысило возможности старшего поколения Иоганнычей. Привлекали даже Гюнтера и его старших братьев. Правда — так, на подсобные работы, заготовок настрогать.

Дед же Карл, будучи верен себе, продолжал возиться с лошадьми, привлекая, опять же, сына Александра и внуков. И пусть Иоганн, а пуще того — его жена Гретта и ворчали, что, дескать, пустая затея, но раз в пару лет деду Кида удавалось продать пару-тройку очень недурственных, выезженных лошадей. Не «квотерхорсы», конечно, но — вполне, вполне. И это сразу приносило в бюджет рода совсем другие деньги. Хорошая лошадь, а не одомашненный мустанг какой-нибудь, которых здесь называли «пони», стоила до ста двадцати долларов. А однажды удалось выторговать аж сто пятьдесят!

Тут Киду пришла пора подкрепиться, и Марта, закончив беседу, упорхнула на кухню, за бульоном для болящего.