Плехов лежал на кровати в своей комнате.

«Вот так-то, блин горелый! На кровати и в своей комнате, ага!».

Прошло два дня с его первоначального прибытия в этот мир нового сна. За это время много что произошло. Хотя все в мире относительно: для него произошло много, а для кого-то, даже вроде бы и близких этой тушке людей произошло всего одно событие: Гюнтер Кид Майер пришел в себя.

Да, да! Именно так: Гюнтер Кид Майер. Вообще-то, если совсем официально: Гюнтер Александр Майер. Ну, положим, Александр — это сейчас, в его возрасте, совсем лишнее, мордой лица не вышел пока что. Но в церковной книге, в той, что хранится в лютеранской кирхе в городке Кристиансбург, округ Монтгомери, штат Вирджиния, записано именно так. И от роду этому телу всего четырнадцать лет.

С самого начала Евгению пришлось включать «тут помню, тут — не помню», ибо растерянности его не было предела:

«Вот же… Сериал, сериал! Какой, к черту, сериал, если третий «сон» — и все время разный!».

Хотя, признаться, второй сон был изрядно продолжителен по времени. Продлившись в реале восемнадцать с лишним часов, он дал возможность сновидцу прожить в теле Плещеева почти четыре года. А это было очень немало!

Однако Евгений полагал, что данный сон продлится и далее, а оно — вон как вышло. И пусть Зацепина успокаивала его, что продолжение «сериала» пусть не сразу, но обязательно будет в будущем, тем не менее сейчас Плехов был на нервах.

«Якорь, якорь! Какой, к черту якорь? Этих якорей мало, что ли, было разбросано в предыдущих снах?! И что-то эти якоря не сработали!».

К тому же, в отличие от предыдущих его приключений, память реципиента возвращалась очень нехотя. Порой мелькало в голове что-то, что можно было опознать так или иначе, но сейчас оставалось только надеяться, что со временем все встанет на свои места.

В тот день, когда он пришел в себя, уже ближе к вечеру, к месту его нынешнего обитания прибыл местный доктор. На Айболита доктор похож не был, скорее уж — на доктора Москвина: был он такой же невысокий, склонный к полноте «живчик» с румяными щеками, улыбчивый, но с холодными, изучающими глазами рептилии. Было доктору на вид лет пятьдесят, чуть более или чуть менее.

Из разговора доктора с дедом Гюнтера Евгений понял, что изначально этот эскулап давал самые неблагоприятные прогнозы по поводу дальнейшей судьбы мальчишки. И сейчас доктор был весьма удивлен, что парень не только не умер, но и вполне себе собирается выздоравливать — по крайней мере, приход его в сознание об этом явно говорил. Доктор тут же «успокоил» деда, что так частенько бывает: перед смертью больному вдруг становится лучше. Но ненадолго, имейте это в виду, герр Майер! На поджатые губы старика и желваки на скулах, доктор обратил внимание не более, чем на пролетевшую мимо окна птичку. Или, как вариант, на ржание лошади где-то неподалеку.

«Такая вот терапия словом!».

— Мальчик! Ты слышишь меня? — наклонился «врач-шарлатан» над постелью больного.

— Да, сэр… — прошептал Евгений.

— Как ты себя чувствуешь? Что у тебя болит? — начал опрос врач.

— Голова… Очень сильно болит. Спина тоже, но меньше!

— Ну так это — нормально! — жизнерадостно заявил доктор, — Мало кто может похвастаться таким везением — размозжить голову о камень, отбить спину… Кстати! Ты чувствуешь ноги и руки? Попробуй пошевелить ими.

Плехов демонстративно пошевелил ступнями, пальцами ног, потом подвигал руками. Пока — еле-еле, так как любое движение отдавалось резкой головной болью.

— Я же говорю — невероятно повезло: и позвоночник остался целым! — снова возопил доктор-жизнелюб.

— Сэр! Может быть, тогда отвязать эту доску, что под моей спиной? Очень уж давит она… На спину давит, лежать жестко. И голове больно лежать на твердом, — прошипел сновидец.

Доктор пожевал губами, подумал:

— Не рекомендую! А вдруг позвоночник хоть и не сломан, но поврежден? И лежание на мягком может повредить его сильнее?

«Блядь! Где логика? Проверил же, что руки-ноги шевелятся?! А на жестком лежать — оно лучше для здоровья, чем на мягком? Лепила, блин! Врач-вредитель!».

Потом доктор зачем-то проверил горло пациента. Ага, прямо вот: высуньте язык и скажите: «А-а-а!». Поцокал языком, оттянул веко мальчишки, присмотрелся:

— Герр Майер! А какого цвета глаза были у вашего внука прежде?

Старик пожал плечами немного растеряно:

— Голубые, вроде бы… В мать у него глаза были. Точно — голубые!

— М-да… — доктор снова всмотрелся в больного, — Странно! А вот сейчас правый почему-то — зеленый! Хотя… Глазные яблоки у него сейчас затекли кровью, может, поэтому цвет изменился? Ладно, понаблюдаем дальше.

Дед подал голос:

— Я помню, у нас в эскадроне случай был: гусару одному по голове банником перепало изрядно. Так вот, у него тоже цвет глаз изменился: один остался прежним, а другой цвет поменял. С коричневого стал зеленым.

— Да? Ну что же… Я тоже что-то подобное слышал! — неуверенно пробормотал служитель Асклепия.

От вдруг навалившейся усталости глаза Плехова… Тьфу ты! Гюнтера, конечно же. Стали закатываться, и он плавно отошел ко сну. Сквозь дрему он еще слышал какое-то бурчание деда, ответы доктора, но смысла уже не улавливал.

На следующее утро он проснулся от громкого стука входной двери комнаты. Приоткрыл глаза…

«Ага! Это снова та рыжая!».

Минутой позже в комнату заглянул давешний светловолосый парнишка:

— Гленна! Мы с дедом будем у конюшни. Ты, если что, крикни нам!

— Топай уже, Генрих! — отмахнулась от него девчонка, — Думаю, с вашим Кидом ничего плохого уже не случится. У него, как у кошки — девять жизней!

Парень засмеялся, но тут же осекся:

— Получается, уже восемь! Я так испугался за него, что чуть не обделался прямо на месте, там у ручья. А потом еще и дед вожжами всю спину исполосовал!

И опять девчонка оказалась равнодушна к страданиям ближнего:

— Не удивлюсь, если на самом деле ты все-таки обделался. И вообще — старый Майер мало вас порет. И тебя, и Кида. Еще бы и этому Киршбауму наподдать не помешало бы!

На этом общение парня с девчонкой подошло к концу. Тот отправился восвояси, а рыжая уселась на стул и принялась болтать ногами.

— К-х-х-а… Гленна! Подай попить, пли-и-и-з…

Рыжая вздрогнула от неожиданности, но, подхватив кружку с тумбочки, напоила больного.

— Ты как, Кидди? — а вот сейчас ее голос был более участливым, без издевки.

— Хреново, рыжая! — ответил Евгений.

«Да что опять-то? Гюнтер же меня зовут. Здесь, по крайней мере!».

— Я тебе сколько раз говорила — не называй меня рыжей? — голос Гленны стал подчеркнуто строг.

— Что же поделать, если солнышко тебя так любит? — примирительно протянул Гюнтер, — Разве же это плохо, когда солнце так любит человека?

— Да? — голос девчонки прямо-таки сочился сарказмом, — Все ирландцы рыжие! И, судя по их жизни, что там, на Родине, что здесь, в Америке, непохоже что-то, чтобы их кто-то любил!

— Сама же знаешь: пастор, то есть ваш падре, говорит, что кого бог любит — на того он насылает испытания! — «Насколько помню, почти все ирландцы-переселенцы в США — католики!».

— Что-то ты о боге заговорил, Кидди, — вновь съехидничала Гленна, — Прямо как моя мать. Может, ты решил в пасторы пойти учиться?

— Не… Я не могу быть пастором. У них же этот… Обет безбрачия. А мне девушки нравятся.

Последнее заявление Гюнтера, похоже, было чем-то из ряда вон, потому как рыжая, моргнув, пораженно затихла, а потом протянула:

— Да уж… Видно, и впрямь ты сильно головой ударился, о девушках заговорил! Ты же… Ты прежде никогда… Да и мал ты еще, об этом говорить.

— Да ладно тебе — мал, не мал! Вот скажи мне лучше… А сегодня какое число?

— Седьмое сентября. Уже неделю все в школу, в Кристиансбург ездят. А ты вот — валяешься, пропускаешь…

— Седьмое сентября, — как будто посмаковал это Гюнтер, — А год какой?

Девчонка опешила:

— Так это… Одна тысяча восемьсот пятьдесят восьмой! Какой же еще-то? Ох и сильно же ты башкой стукнулся!

— Ладно! Сама сказала — у меня жизней, как у кошки. А что… Вот что есть — то есть: что-то у меня с памятью плохо. Что-то помню, а что-то нет. И, как мне кажется, того, что не помню — намного больше того, что помню…

Рыжая испуганно смотрела на него:

— Как же ты теперь?

— Да как, как… Как-нибудь! А что делать-то? Я долго тут валяюсь?

— Четвертый день уже, с того часа, когда тебя эти двое придурков от ручья притащили.

— А эти два придурка… Это — кто? — вот так ненавязчиво пытался прояснить хоть что-то Гюнтер Кид.

Гленна усмехнулась:

— Известно — кто! Братец твой заполошный — Генрих, и дружок ваш закадычный — Пауль Киршбаум.

— Вон оно как… А чего мы на том ручье делали?

— Так охотились же вы! На оленей пошли. Сам же знаешь: там, на Оленьем ручье выход на водопой у оленей. Вот вы туда и пошли рано поутру. Точнее, еще ночью. А потом, уже к обеду ближе, эти двое тебя и притащили. А отец мой, с Лиамом потом сходили, оленя принесли да разделали его. Все ж таки оленя-то вы добыли…

«Нет, ну это же логично, да: олени на Оленьем ручье. Тут ничего странного. А вот то, что пацаны… Почти дети! Сами пошли на какой-то ручей охотится на оленей — это как? Хотя… Какие они дети? США, фронтир и все прочие прелести! Тут и индейцы наверняка где-то поблизости бродят. Так что не дети они уже, а взрослые мужчины. Ну, почти взрослые мужчины! Надо как-то в знаниях прибавлять, если с памятью хреново. И вот тут — рояль в кустах — вот эта, похоже, болтливая девчонка. Надо ее как-то… Раскручивать! Не, не на секс…

Гюнтер, прикрыв один глаз, сквозь ресницы другого, оценил сиделку-собеседницу:

…Лет… Четырнадцать ей. Может, на год старше. Худая, но довольно высокая. Ножки вон — длинные и ровные, мускулистые: сквозь тонкую обветшалую ткань платья, почти как через марлю все видно. Но стоит признать — ножки ничего так. Мясца бы на них нарастить… Отставить, блин! Так что — не, вовсе не на секс раскручивать, а на информацию!».

Исподволь, очень осторожно, Евгений начал опрос. По секрету — только никому-никому! Он признался рыжей, что вообще плохо все помнит, но надеется, что с ее помощью восстановит память. Так что пусть Гленна не удивляется, если его вопросы будут несколько нелепы. И в который раз уже убедился, что рыжая — болтушка еще та.

«К тому же, либо глуповата… Или скажем так — умом не блещет! Либо какая-то бесхитростно простая. Святая простота, да!».

Девчонка принялась трещать, что твоя сорока. Стоило лишь поправлять ее, изредка направляя в то русло, что в данный момент интересовало Гюнтера более всего. И — слушать, слушать, слушать!

«Так, значит… Вирджиния. Что я вообще об этом помню? Это, пожалуй, самый первый штат — колония Англии на земле Америки. Да, да! Кто-то скажет, что, дескать, Новая Англия, отцы-основатели и все такое прочее. Только те пуритане, что приперлись сюда несколько севернее на «Мэйфлауэре» — это лет на двадцать позже было. Эх, с самого начала история «Пендосии» зиждется на вранье, да! Х-м-м… У них и потом все шло по нарастающей.

Так, Вирджиния. А что я знаю про Вирджинию? Ну, старый штат на восточном побережье Северной Америки. Назван в честь Королевы Англии. А почему — вирджинс? Так, вроде бы, королева та была девственницей. Правда, некоторые историки впоследствии удивлялись такой подаче, ведь по их данным, сия леди в жизни ни в чем себе не отказывала, в том числе и в плотских утехах. Ну пусть будет — девственница! Что еще? Ах да! Вирджиния — штат, на территории которого разворачивались все сражения Гражданской Войны Севера и Юга. Восточный театр военных действий. Нет, на Западе американцы резали друг друга с не меньшим ожесточением, а, возможно, и — с большим! Только вот по численности армий все же никак не дотягивали до событий на востоке. Так что после войны Вирджиния еще долго была в развалинах. Так-то весь Юг был в развалинах, но Вирджинии досталось в особенности.

А сейчас год, стал-быть, 1858. М-да-с… Угораздило же вас, батенька, попасть… Нет, не как Чацкий — с корабля на бал! Здесь все куда хуже: из задницы Кавказской войны в полную жопушку войны Гражданской, американской. Это же через три года, не так ли? И четыре года кровавейших событий. Да что там — четыре года? Это четыре года только войны, а потом еще десять лет так называемой Реконструкции Юга, фактически — оккупации и разграбления южных штатов!».

Новоявленный Гюнтер слушал трещание рыжей Гленны, поддакивал, когда считал это необходимым, а сам параллельно раздумывал, что же ему предпринять? Если та война, на которой он был корнетом, а потом и подпоручиком, и поручиком Плещеевым, была ему хоть не сильно, но все же близка — история родной страны все же, то здесь… Варианта просматривалось два: либо как здесь говорится: «ГоуВест!», то есть — «Вперед, на Запад!», и там отсидеться… Либо — самоубиться на хрен и не мучиться! Ибо отсидеться и там вряд ли выйдет. Разве что в каком-нибудь Орегоне, где белых людей, а, стало быть, вопросов: «Ты, парнишка, за кого — за красных али за белых?».

«Тьфу ты! Конечно — за янки или за дикси!».

Таких вопросов можно было не особо опасаться. Да, белых там сейчас было очень даже немного. Но вот как там с индейцами дела обстоят?

«И ведь глухомань там дичайшая! Там даже в двадцать первом веке было не сильно людно, а сейчас… Эх, закон — тайга и прокурор — медведь!».

Это же только в вестернах так все красиво — благородные разбойники… Или не сильно благородные, но тоже в чем-то симпатичные люди, а против них, конечно же, герой-одиночка. Пиф-паф! Все разбойники убиты, общественность рукоплещет, красавицы выпрыгивают из панталончиков. И все: имя героя — на скрижалях истории! По крайней мере — истории Соединенных Штатов.

На самом деле, там все было грязно, некрасиво, воняло дерьмом и мертвечиной.

«А может, хватит интеллигентских соплей, а? А то ты куда-нибудь попадал, где райские условия, эдемские сады и море красоток разной степени безнравственности? И где вокруг мужчины — спокойные джентльмены, интересные собеседники и вообще — благородные люди. Да, да… Как же! А такое вообще когда-нибудь и где-нибудь было? Это еще хорошо, что не угораздило попасть на фронты нашей Гражданской войны, когда обязательно нужно сделать выбор: ты сюда, или… Вон туда, да-да, к стеночке, чтобы пули далече не летели!

«Может, скажет кто — мол, климат здесь не тот… Нет, может скажет кто — можно же и отсидеться в стороне, не так ли? Не принимать участия в братоубийственной бойне! Ага… Таких «хатаскрайников» лупили что красные, что белые. Не специально лупили, мимоходом. Извините, так вышло!

И что — смиренно смотреть, как у тебя выворачивают карманы «социально близкие», молиться, чтобы в живых оставили, и чтобы спутницу твою не утащили в подворотню, где разложили бы на грязном, заплеванном и зассанном снегу. Или как последний хлеб изымают «комиссары в пыльных шлемах», обрекая твоих детей на голод и смерть?

А чем лучше если, перекатывая папироску из уголка рта в другой угол, поплевывая через губу, некий абстрактный «золотопогонник», «офицерик, мышь полевая», усиленно грассируя, заявит, что, дескать, ваш дом, уважаемый, нам нужен для организации узла обороны, а вы, милейший, ступайте прочь и не возражайте! А то ведь мы может счесть ваши возражения, как сочувствие большевикам, разберемся по законам военного времени и вздернем вас — высоко и коротко! А супругу вашу, такую симпатичную, или дочь, как вариант, реквизируем на время, для создания комфортного времяпрепровождения господам офицерам, защитникам Родины!

«За Русь — единую и неделимую! Гип-гип — ура!».

Скажете, что такое невозможно? А какое невозможно — первое или второе? И то и другое — очень даже возможно, да и бывало неоднократно в реальной истории. Просто нужно историю, тем более — своей страны — знать лучше и не закрывать глаза на неприятные моменты. И, тем паче, не примыкать всей душой к той или иной стороне, ибо и с той, и с другой — святых не было по определению. Не время было для святости!

Здесь я подразумеваю: не примыкать к любой стороне, если дело касается исследования истории, и никак иначе. Для современников-то… Для современников все же примкнуть к тем или иным, было проще и эмоционально понятнее. А там уж как повезет! Ведь была возможность у белых победить, была. Но! Склоки и дрязги их, нежелание и неумение договариваться с потенциальными союзниками, низкий уровень горизонта анализа и планирования, да что там — простой и унылый снобизм, чванство… Все! Кина не будет, электричество кончилось. Пожал-те бриться! Ну и кто им, в таком случае, доктор? Сами себе злобные Буратины!».

«Так! Что-то я отвлекся… Что там щебечет моя рыжая Ариадна, что выведет меня из лабиринта беспамятства? Ага… Ну, это местные новости. А кто у нас — задавака Марта? Ах, сестра моя двоюродная, вона чё! Да понял, я понял, что она придет присмотреть за мной ближе к вечеру, после дойки коров!».

Получалось, что здесь, в доме на земле, принадлежащей старому Карлу Фридриху Майеру, проживают…

«Блин! Они тут что, как в той сказке про терем-теремок друг на дружке живут? Я уже сбился считать, сколько у меня здешнего тут родственников! Хотя, вот же — у меня своя комната, пусть невеликая, но — своя! Значит, места всем хватает, не так ли?».

Выходило, впрочем, что старый Майер имеет здесь два дома, соединенных между собой переходом, в котором располагается общая кухня и столовая.

«Так. А семей здесь, выходит, проживает две: одна, совсем небольшая — непосредственно Карла Майера, а во втором доме, что размерами побольше, живет семья его младшего брата, Иоганна. Вот та семья — воистину большая! Ладно, эти подробности так просто не усвоишь — кто там кому и кем приходится и какого они, эти родственники, возраста. Что-то там и правда — многовато младших Майеров получается! Вот только понял, что Марта эта, которая задавака, что придет подменить Гленну, внучка Иоганна, то есть сродная сестра моей новой тушки. Так… А кто сама Гленна? Она же ирландка, а Майеры — немцы!».

Стало чуть более понятно: семья ирландцев Келли, к которой принадлежит и Гленна, — это арендаторы участка на землях деда. Живут они неподалеку, вот дед, после несчастья с внуком, и подрядил Гленну присмотреть за больным и поухаживать, если бог даст, и Гюнтер пойдет на поправку. Родители Гленны были поначалу против: у самих работы непочатый край, но Карл посулил по доллару в неделю, и те согласились: для бедных арендаторов и доллар — неплохие деньги. Но вот Гленне все же нужно отлучаться в течение дня — помогать матери по хозяйству. Ну и на ночь, не останется же… Тут девчонка хихикнула и чуть покраснела, что на ее лице, покрытом веснушками чуть менее, чем полностью, смотрелось забавным. Не останется же девушка на ночь в одной комнате с парнем!

— Хотя какой еще из тебя парень?! — обидно для Гюнтера усмехнулась рыжая.

В ответ на этот демарш Гюнтер посмотрел на девчонку так, как умел смотреть на дам поручик Плещеев. Рыжая вновь залилась румянцем:

— Вот еще… Не успел подрасти, а уже нахал-нахалом! — возмутилась она, отводя взгляд, — Это точно Киршбаум на вас так влияет. Сам — оторви да брось, и приличных людей такими же делает.

Которое уже упоминание некоего Киршбаума, да еще в такой ипостаси, утвердило Гюнтера в желании посмотреть, что там за исчадье ада? Скорее всего, парнишка сказал пару неумелых комплиментов девице, и вот уже — нахал и развратник.

Но память, кстати, подкинула воспоминаний, и получалось, что нет, не сильно-то Гленна преувеличивает. Пауль этот был младшим сыном соседа, довольно крупного плантатора. Круг общения сына местного богатея был невелик по причине удаленности от им же подобным, и потому вынуждено ограничен Майерами, то есть внуками старого Карла. Ну а младший сын богатого человека, он же по определению избалованный засранец, не так ли?

«Хотя память Гюнтера подсказывает, что Пауль в повседневности был вполне нормальным пацаном. Ну, несколько хулиганист, это — да! Непоседлив? Тоже верно! Избалован? В общении между мальчишками это не так заметно. Некоторые «заносы» Пауля, по причине статуса его папани, были исчерпаны самими Майерами давно — еще в пору босоногого детства. То есть, в одиночку Пауль поколачивал то Генриха, то Гюнтера, но, собравшись вместе, «в силах тяжких», пара Майеров регулярно одерживала верх над младшим Киршбаумом, чем постепенно и отвадила Пауля вести себя с приятелями и даже впоследствии — друзьями — неправильно. Надо отдать должное: папаша Пауля в таких случаях старался держать нейтралитет, а если и устраивал разборки, то поступал объективно и сына не выгораживал!».

Тонкости перипетий семьи Майеров следовало узнавать у задаваки Марты — все же некорректно расспрашивать о подобном постороннего человека, то есть Гленну. Девчонка, которой он задал вопрос о степени секретоносимости Марты, нехотя признала, что та, при всей своей заносчивости, секреты хранить умеет. То есть, о том, что Гюнтер потерял память, никому не расскажет. Скорее всего.

«Да мне-то и нужно всего пару недель этого секрета. Думаю, память начнет возвращаться, и тогда эти слухи и сплетни сами собой станут неактуальными. Просто сейчас не хочется, чтобы близкие люди смотрели на меня, как на душевнобольного. А кто таков человек, потерявший память? Ну, точно его нормальным не назовешь, не так ли? Посмотрим, что там за Марта, можно ли ее поспрошать по истории семьи Майеров? В крайнем случае, придется таиться и узнавать все постепенно и опосредованно, что, само собой, дольше и менее удобно!».