Когда Гюнтер с Паулем, взмыленные, как… Х-м-м… Нет такому точного определения!

Когда они грязные, уставшие, вымотанные притащились со своим «грузом» на поляну, здесь уже были все. И рейдеры, и негры, и даже второго белого — тоже сюда притащили.

«Твою-то мать, а?! Я на пахоте весной так не выматывался, как сейчас!».

Опустив свою ношу на траву, парни попадали рядом. Правда, Пауль, чуть подумав, все же отодвинулся подальше. Представить сложно, как же удлиняется путь, когда он вот такой сложный: с камнями под ногами, с травой, по которой так и норовит поскользнуться нога. А еще и попона ни хрена не предназначена для такого, все время пыталась выскользнуть из рук. И ведь несколько раз — таки выскальзывала! Уже через пять минут ходьбы… Если так можно было назвать их передвижение: как крабы, шли боком, ибо прямо идти под уклон было категорически невозможно — покойник так и норовил упереться в ноги впередиидущего. И еще Киршбаум категорически отказался браться за грубую ткань со стороны головы… Ну, бывшей головы убитого. Но здесь он не из хитрости, типа взял где полегче! Просто Киршбаума постоянно мутило при одном взгляде на пропитавшуюся кровью ткань. Он и так-то… Несколько раз еле сдерживался от приступов тошноты. Всю дорогу молчал, пыхтел, старался дышать ртом. И лишь однажды, когда Гюнтер в который раз «мазафакнул», Пауль сдавленно спросил:

— Чего ты все мою мамашу поминаешь? Некультурно все-таки. Я ведь и обидеться могу!

Кид остановился, секунду удивленно, непонимающе смотрел на приятеля, а потом смущенно извинился:

— Это не про твою мать, Пауль… Я бы и в мыслях так не сказал о фрау Киршбаум. Это вообще… В общем, то есть. Ну и… Думаешь, мне самому легко? Я тоже еле сдерживаюсь. Вот… Потому и несу всякую чушь, что на язык попало!

— Ладно… Я понимаю. Не очень-то приятная работенка.

«И ведь сколько мы шли сюда, вверх? Ну, пусть минут десять. Нет, побольше все-таки. А сейчас тащимся уже больше часа, точно!».

Сейчас они сидели, разинув рты, жадно глотая уже прогретый солнцем воздух.

— Пауль… У тебя во фляжке что-нибудь осталось? — прохрипел Кид.

— Сейчас… Сейчас посмотрю, — пробурчал приятель, найдя фляжку, присосался к ней, потом перекинул ее Гюнтеру.

К ним прогулочным шагом подошел Марк, покачался с ноги на ногу и лениво спросил:

— А чего это у него башка замотана?

Гюнтер сплюнул и хрипло ответил:

— Да нет у него башки. Ну, почти нет…

Киршбаум хрюкнул, издал определенный горловой звук и попросил:

— Вот только разворачивать не надо, хорошо?

Проходивший мимо «Данди» усмехнулся и пояснил «блондину»:

— Да наш Кидди ему с семи ярдов дважды в башку «сорок четвертым» засадил. Сам представь, что там осталось!

— О! Так это ты, малыш, его завалил? Поздравляю с первым, Майер.

Несклонный сейчас к шуткам, Гюнтер просипел:

— Блондинчик! Никогда не называй меня малышом, понял?! Мой малыш уже всяко больше твоего стручка, ферштейн?

— Ого, какие мы злые?! — усмехнулся Марк, но все же отошел в сторону.

Следующим к парням подошел десятник:

— Ну что, новобранцы… Поздравляю с первой перестрелкой, в которой вы участвовали. Надо сказать, что оба держались молодцами. И ты, Пауль, и ты, Гюнтер… Слушай, Кид Майер, я вот спросить тебя хочу… А ты всегда такой…

Пулавски неопределенно покрутил рукой.

— Джо… Говори яснее, а то я сейчас туго соображаю. Какой — такой?

Десятник вздохнул, как будто ища поддержки, посмотрел на «Данди», подошедшего поближе:

— Ну, такой… Ты не боялся, что ли? Или ты не понимал, куда мы шли? А потом еще и шутки шутил. Виски глотнул и нормально, как будто не убил своего первого.

— Не понимаю я, о чем ты, десятник, — покачал головой Кид.

Вмешался Пауль, чуть отошедший от переживаний, и из которого «поперло» словоизвержение:

— Это, Джо, он после того случая, когда башку себе разбил. В прошлом сентябре мы на охоту пошли, на оленей. Гюнтер в оленя стрелял, но не убил, а только ранил. Вот он за подранком побежал через ручей, поскользнулся и трахнулся со всего маху головой о камень. Кровищи было — что ты! Мы с Генрихом… Это брат Гюнтера. Пока его домой тащили, все боялись, что он помрет. Кровь-то идти не переставала! И доктор говорил, что по всему судя, должен был наш Кидди преставиться. А он вот — выжил! Но с тех пор совсем странный стал. Во всем странный: заниматься стал каждый день: то стрельбой, то с саблей. Песни вот сочиняет. А еще рисовать вдруг стал здорово… И говорит иногда странно…

— Пауль, заткнись! — прикрикнул на приятеля Гюнтер, — Лучше еще пару глотков хлебни. А то… Понесло тебя что-то, да все не туда.

Пулавски задумчиво посмотрел на Кида, переглянулся с Брюсом и, почесав щетину на щеке, произнес:

— Нет… Ну, вообще-то, я о таком уже слышал: когда человек здорово башкой обо что-нибудь приложится, что прямо чуть не до смерти, то странноватым становится. Ага, слышать — слышал, а вот самому видеть не доводилось. А сейчас ты как себя чувствуешь, Кидди?

— Как, как… Устал я этого тащить. А так… — Гюнтер пожал плечами, — Вроде бы нормально, а что?

— Ну… Ты же человека убил, — подошел ближе Брюс.

— И чего? Я что здесь — должен рыдать и весь в соплях валяться? — возмутился Гюнтер, — Да эта скотина за малым меня не подстрелила, пуля вот-вот у самого виски просвистела.

— У самого виска, говоришь? — как-то странно протянул «Данди» и каким-то ласковым голосом продолжил, — Кид, а дай-ка мне свою шляпу. Я только взгляну на секундочку…

Кид, недоумевая, снял шляпу и протянул ее охотнику. Брюс покрутил ее в руках, потом поднял на уровень глаз и ткнул пальцем в сторону левого заднего поля. Затем медленно и как будто торжественно продемонстрировал шляпу всем рейдерам. Только сейчас Гюнтер заметил, что левое поле шляпы безнадежно испорчено: в нем «красовалась» изрядная дырка, от которой отходила внушительная прореха.

«Француз» присвистнул:

— А малой-то и правда — счастливчик! И ведь точно: дюймом бы правее, и уже у него башки бы не было, а не у этого… проводника.

— И что ты чувствуешь теперь, Гюнтер Майер? — участливо поинтересовался Пулавски.

«Блядь такая! Нашелся мне тут — дипломированный психолог!».

«И что вы сейчас чувствуете, пациент?» — передразнил про себя Кид десятника.

— Что чувствую, что чувствую… А что я должен чувствовать? Чувствую я, что тренироваться с револьвером нужно больше. А то чуть не пристрелил меня какой-то сраный янки. Вот что я чувствую, Джо! — сердито ответил парень.

Немного растерянно Пулавски оглядел рейдеров и протянул:

— Либо у парня железные нервы, либо он ни хрена пока не понял.

Засмеялся Марк:

— Джо! Ну что ты, в самом деле? Тебе же сказали, парень отбил себе башку! Какие там нервы? Там же нет ничего!

— Допиздишься ты у меня, блондинчик! — недобро прищурившись, покачал головой Гюнтер.

— Так, ладно… Разбираться будем потом! — хлопнул себя по бедру Джо, — Надо собираться да выдвигаться поскорее. А то, боюсь я, Джек совсем сомлеет.

Гюнтер вдруг вспомнил:

«Точно! Марк же кричал, что Джека подстрелили!».

— Джо… Погоди! Давай я Джека сначала посмотрю…

Как не хотел Гюнтер открывать свои способности, но он отчетливо понял, что если вдруг с Джеком сейчас случится что-нибудь серьезное, а потом вскроются его «скилы», то отношение десятка к нему может стать самым негативным. Особенно у Айвена, приятеля Литл Джека.

— То есть… Что значит — посмотрю? — опешил Пулавски.

— Как люди повоевавшие, и ты, Джо, и вон — Брюс, должны понимать, что при огнестрельных ранениях велика вероятность возникновения гангрены. Ну, или Антонова огня, как ее еще называют…

Вообще-то… То ли от усталости, то ли от нахлынувшего «отходняка», Гюнтеру вдруг стало все как-то… «Насрать!».

«Ну чего там? Осмотреть рану, обработать ее поверхностно, определить раневой канал, вытащить пулю, снова обработать, оставив дренаж, ушить. Так, что ли, было в тех учебниках? Не помню ни хера! И если бы не мои способности — ни за какие коврижки я бы не стал все это делать. А так — магия форева! Х-м-м… А если у него пулевое в брюшную полость? Да не… Херня! Он бы уже дошел! А ведь живой?!».

— Ну да, так бывает. Так, я и говорю — нужно к доктору, в Кристиансбург! — десятник начал явно злиться.

— В Кристиансбург, ага… Мы попадем сегодня в Кристиансбург, Джо? Очень даже сомневаюсь. Как бы быстро мы ни ехали отсюда, нам все равно придется остановиться на ночлег. То есть, мы будем в городе только завтра, скорее всего — ближе к обеду. И если даже доктор будет на месте, а не отправится куда-нибудь к своим больным, то с момента ранения Джека пройдет больше суток. В лучшем случае доктор оттяпает ему руку. А в худшем… В худшем — парень умрет. Так вот, я и говорю: дай я осмотрю его. Если получится — извлеку пулю, обработаю рану. Мы так и так будем в городе завтра к обеду. Может, чуть позже. Но у парня будет шанс…

Кид видел, как помрачнел Айвен, услышав о перспективах приятеля.

— Ты хочешь сказать, что можешь сработать как доктор, мальчишка? — насупился Пулавски.

— Хочу ли я, могу ли я… Джо! Это все слова. Мы, вообще-то, теряем время. И таки — да, что-то я могу. И, возможно, даже лучше, чем тот доктор. По крайней мере, ты сам слышал: тот доктор накаркал, что я умру. А я вот — перед тобой, жив и здоров. Ну так что, десятник?

К ним подошел хмурый Айвен:

— Пацан… Ты сейчас много говорил. Ты и впрямь можешь помочь Джеку? Про другой вариант я уже слышал, и он мне показался до омерзения реальным.

— Айвен, я не господь, чудес делать не могу. Но, по крайней мере, хуже от этого Джеку не будет, это точно.

— Я согласен! — кивнул Рокери.

Десятник переводил злой взгляд с Гюнтера на Айвена и назад.

— Мать вашу, кретины! Вы что творите, безголовые?! — взревел он.

— Мистер Пулавски! — почти официальным, спокойным тоном обратился Гюнтер к своему начальнику, — Вы сами признали: неблагоприятное развитие событий для Джека возможно, не так ли? Как вы считаете, насколько оно возможно?

— Да почем я знаю, наглый ты сопляк? — оскалился Джо, сжав кулаки.

— Брюс! А ты как считаешь, возможен ли плохой конец для парня? — перевел взгляд на следопыта Кид.

— Да, вполне возможен! — кивнул тот.

— Что или кто заставляет нас немедленно пускаться в путь? За нами гонятся? Нет. Так чего же нам не задержаться здесь часа на два, может быть, на три?

— Тебе хватит этого времени, щенок? — прошипел Пулавски.

— Господин десятник! Вы уже несколько раз оскорбили меня, причем — как я понимаю — абсолютно необоснованно. Я думаю, мы вернемся к этому разговору позже, когда я закончу с Джеком. А пока… Айвен! Нужно развести костер, мне будет нужна горячая вода. Еще… Поищите в седельных сумках: нужен хороший виски, почище, чем вы обычно пьете. Хотя… Пойдет любой! Далее, мне нужны суровые нитки и большая игла. Иглу нужно нагреть и согнуть… Вот так!

Гюнтер пальцем показал, как должна выглядеть игла.

— Сейчас бы пригодилась настойка Лауданума, но да бог с ней. Айвен! Когда все перечисленное будет готово, позовешь меня. А пока… Пауль! Пойдем, польешь мне на руки, мне нужно их помыть.

Пока он тщательно отмывал руки, все пытался вспомнить атлас артерий и вен на теле человека.

«Главное, не нарваться на артерию. Она у него не повреждена, иначе он уже истек бы кровью. Значит, так… Плечо, потом уходит в подмышку, потом по внутренней стороне руки, под бицепсом — к локтю. А если… Нет, перевязать-то ее ума у меня хватит. А как потом восстановить кровообращение? Иначе получится, что парень руку все же потеряет. Хреново!».

Гюнтер вовсе не прислушивался к тому, что все это время ему бормотал Киршбаум.

— Что ты говоришь, Пауль? — очнулся Кид.

— Я говорю, что ты идиот, Гюнтер! Как ты мог так разговаривать с Пулавски? Он уважаемый человек, а ты…

— Да, да… Я уже слышал от него: наглый сопляк и щенок. Я вообще не раз такое слышал и как-то успел к этому привыкнуть. И ты знаешь, что, Пауль? Мне плевать, вот что! Скажи, я помог твоей матери с головной болью? Да или нет? Ну так и заткнись, пожалуйста. Мне нужно настроиться…

Когда Джека положили на кошму, накрытую попоной, из тех, что почище, он был в сознании. Только капельки пота выступили на лбу, да губы парень все время облизывал нервно.

— Ты как, Джек? — спросил Гюнтер, присев на колени возле раненого.

— Да ничего вроде бы, Гюнтер. Ты что, и правда умеешь все это делать? Ну, там… Раны лечить и прочее? — спросил хрипло верзила, пытаясь поймать взгляд Кида.

— Не знаю, Джеки. Не знаю. Вот сейчас и попробуем, да? — коротко хохотнул парень, — Да шучу я, шучу, чего ты вскинулся? У меня собственная хирургическая клиника в Нью-Йорке, не знал, что ли? Да, опять шучу.

— Гюнтер… — с неуверенностью протянул Айвен, присевший рядом, — Ты это…

— Да что вы все сепетите? Шучу я… Я все шучу. Смех продлевает жизнь, так древние греки говорили.

Он осмотрел руку парня, смотал тряпки, которыми она была перевязана.

— Так, Пауль! Возьми вот это тряпье и быстренько простирай его. Оно должно быть чистым. Да с мылом стирай, не абы как! Потом повесишь его у костра, чтобы высохло побыстрее.

Кровь снова начала сочиться, но не сильно.

«Ему повезло. Ранение слепое во внешнюю сторону руки. В трицепс, так скажем. Да и неглубоко пуля вошла вроде бы!».

— Слушай сюда, Джек! — обратился он к раненому, — Тебе Айвен уже разъяснил перспективы, да? Здесь я ничего сложного не вижу. Просто нужно извлечь пулю, чтобы эта сука не вызвала воспаления и нагноения. А то схватишь ты заражение и — привет: парня Джеком звали. То есть, я сейчас обмою тебе руку, обработаю нож, чтобы никакой заразы на нем не было, надрежу кожу и мясо, достаю пулю, почищу раневой канал и зашью рану. Но не полностью, оставлю там дренаж. Это для оттока сукровицы и гноя, если таковой все же появится. Буду лечить тебя, и по мере заживления, мы все это вытащим. Нитки там, дренаж… Несложно же, да? Вот и я говорю — ничего сложного. Но, Джеки! Будет больно. Будет чертовски больно. А потому вот тебе палка. Возьмешь ее в зубы, понял? Да не сейчас возьмешь, рано еще. Мы тебе сейчас десять «шотов» виски нальем, примешь как обезболивающее. Ну, чтобы боль меньше чувствовалась.

Джек еще и шутить пытался:

— Ха! С десятью-то «шотами» я и без всякой палки боль вытерплю!

Гюнтер продолжал командовать:

— Айвен, ты сядешь ему на эту руку, чтобы он не дергался. Ты, Пауль, на другую руку. Брюс! Тебя я попрошу держать его за голову, чтобы он не попытался вскочить. Эй, Марк! И ты, Шарль… Будете держать его за ноги. Всем все понятно? Пей, Джек! Все пей, до дна!

— Ну… Начнем, благословясь…

Они удержали здоровяка. Но каких усилий им это стоило! Для Гюнтера все обошлось еще проще, чем он думал. Прямо груз с плеч упал! Когда Джек уже лежал, обессиленно дрожа и исходя потом, Кид скомандовал:

— Все, джентльмены! Самое сложное позади. А теперь прошу вас отойти. Я буду лечить его рану. А это — страшное индейское колдунство! Ему меня научила одна индейская ведьма. Колдунство это дико тайное, поэтому тому, кто его увидит, может настать преждевременный карачун.

Впрочем, никого он этим не напугал. Да, в общем-то, и не планировал! Больше хохмил от усталости и внезапного сброса напряжения. Все рейдеры хоть и отошли от них с раненым, но держались совсем рядом, с любопытством наблюдая. Лишь десятник стоял поодаль, делая вид, что ему неинтересно и он занят делом — за беглыми присматривает!

Кид сел по-турецки перед Джеком, подышал глубоко, стараясь полностью убрать волнение, и положил руки на рану. Точнее: едва касаясь ее. Закрыл глаза… В голове почему-то стало пусто, до ясно слышимой звонкости, дыхание стало едва ощущаемым.

«Вдох, выдох… Вдох, выдох… И силу подать в руки. Не в кончики пальцев, как в случае с мамашей Пауля, а по поверхности ладоней. Да-да… Как тогда, когда девчонок ублажал. Ну… Не думаю, что Литл Джек сейчас кончит, это вообще-то лишнее. Так… А посильнее если? Нормально? Вроде бы — да!».

Сколько он так просидел, Гюнтер сказать не мог. Когда он открыл глаза, рейдеры по-прежнему стояли вокруг. Только вид у них был донельзя ошарашенный.

— Ты видел, Марк… У него руки светились! — расслышал он шепот Шарля, — Матерь Божья! Я думал, такое только в сказках бывает.

— Угу… И рана как будто затягиваться стала. Кровь вообще не течет, — также шепотом ответил «блондин».

— Гюнтер… Эй, Гюнтер! — позвал его Айвен, — А чего это с Джеком?

— С Джеком? — Кид перевел взгляд на раненого, — Полагаю, что он просто уснул.

А потом и сам «лекарь» свалился рядом с раненым.

Проснулся Гюнтер от явно ощущаемой прохлады. Приоткрыл глаза и очень удивился: вокруг было раннее утро. Последние прядки тумана истаивали под уже вставшим над горой солнцем; вовсю чирикали, пиликали и издавали другие звуки, радующиеся свету и теплу пичуги. Пошевелившись и приподняв голову, Гюнтер осмотрелся. Как уже было много раз, вокруг него располагался просыпающийся лагерь. Что-то помешивал в двух котелках Брюс «Данди», негромко посмеивались чему-то «двое из ларца», Айвен прошел к лошадям.

— О! Ты проснулся? — рядом с ним плюхнулся Пауль, — Ну и здоров же ты спать, приятель!

— А я что… Все это время спал? — удивился Кид.

— Ага! — жизнерадостно осклабился Киршбаум, — Как завалился рядом с Джеком, так и ни ну, ни тпру! Мы тебя перенесли на попону и укрыли. Джо, конечно, поругался, но потом махнул рукой и распорядился разбивать лагерь. Да и Джек спал как убитый.

— А где сейчас этот верзила? Опять спит? — поинтересовался Гюнтер.

— Да с чего бы? Вон бродит у лошадей, Айвену седлать мешает.

— Ага… Это хорошо. Слушай, Пауль… Полей на руки, мне надо умыться.

Когда они позавтракали тем, что нашлось в седельных сумках, Пулавски распорядился выдвигаться. Кид успел поговорить с Джеком, сделал ему повязку из шейного платка и строго-настрого указал руку беречь и из повязки не доставать.

— Как ты себя чувствуешь, Маленький Джек?

Здоровяк пожал плечами:

— Нормально, Кид. На удивление — нормально. Только слабость какая-то и рука ноет.

— Ладно… Вернемся к фургону, я посмотрю и перевязку сам сделаю. А так… Смотреть на то, что накрутили тебе на руке эти коновалы, без содрогания нельзя.

— Ага… Это… Гюнтер… Сам понимаешь, я даже слов сейчас не подберу, как тебя благодарить.

— Вот и славно! Не можешь подобрать слов, тогда просто молчи. Только постарайся молчать с благодарностью.

Джек удивился и переспросил:

— А как это — молчать с благодарностью?

— Ну-у-у… Можешь изредка на меня посматривать с любовью и нежностью. Только не слишком часто, договорились?

Айвен, подошедший к ним и все слышавший, фыркнул и сморщился, сдерживая смех. А «блондинчик» расхохотался:

— Вот уморил, Майер… Смотреть на него с любовью и нежностью!

Джек с пониманием кивнул:

— Вон оно чего… Это ты снова шутишь, да?

Убитых проводников сложили на волокуши, которые потащили негры. Сами патрульные расположились в привычном уже ордере: впереди, ярдах в пятидесяти ехал Валентайн, потом — основная группа вместе с отловленными беглыми, замыкали колонну Марк и Шарль.

Сэм, когда они спустились к фургону, явно обрадовался. Приостановился, явно пересчитывая в голове численность рейдеров, оглядел их, чуть остановив взгляд на Джеке с перевязанной и подвешенной к шее рукой, поморщился, увидев волокуши с завернутыми телами, и заорал:

— Ох, как же я вас заждался! Уже и похлебка давно готова, а вас все нет и нет. Посмотрю, мы с уловом, да, Джо? Отличные новости!

— Сэм! Будет чем накормить черномазых? — спросил Пулавски.

— Что-нибудь придумаем, Джо. Сейчас что-нибудь придумаем…

После плотного обеда, отойдя в сторону, Гюнтер размотал тряпки на руке Джека.

— Ну что же… Вроде бы неплохо получилось. Согласен, Джек? — рассматривал рану Кид.

— Да чего там — неплохо?! — пробормотал Айвен, — Если бы я не знал, что этого дурня подстрелили только вчера, я подумал бы, что ране уже недели две, не меньше.

— Чего это я дурень? — не согласился Джек, пытаясь вывернуть голову так, чтобы увидеть пораненную руку.

— Ну а кто ты, если подставился под выстрел этого янки?

— Ты не прав, Айвен. Парень был быстрый, он был чертовски быстрый.

— А Майер, получается, еще быстрее! — засмеялся Айвен.

— Да, Кид, — кивнул Джек, — Ты нас всех вчера очень удивил. Прямо вот… Очень!

Джек, к веселью всех рейдеров, категорически отказался лезть в фургон к неграм, как предложил Пулавски, которого поддержал и приятель верзилы, аргументируя тем, что здоровяк раненый, а потому лучше ехать не в седле, а в повозке.

— Это чего еще? Я буду ехать в фургоне с этими беглыми? Да они же грязные, как черти! Да и эти… Пованивать уже начали. Нет, не полезу! А ты, Айвен, если тебе так хочется, сам и лезь туда. Как раз компания подбирается по тебе!

К Кристиансбургу они должны были подъехать не с востока, проезжая мимо фермы Майеров и усадьбы Киршбаумов, а с северо-востока, по другой дороге, но Пулавски распорядился:

— Значит так, волонтеры… Сейчас едете по домам, постираться там, почиститься, с родными повидаться. А послезавтра… Да, послезавтра с утра, я жду вас в городе в мэрии. Сейчас опять начнутся расспросы, вопросы, все эти чернильные дела. Вас тоже опрашивать положено. Пока все правильно не оформим, никуда не двинемся. Это дней пять пройдет, не меньше. Потом нужно будет этих черномазых везти к хозяевам. Ну, и опять же, полагающееся с них поиметь. Я решу, кто поедет. Все! Вперед. До послезавтра. Вам все понятно?