Как оказалось, не все патрульные работали верхом. В десятке Пулавски имелся и небольшой фургон для различного рода припасов. Хоть и останавливались чаще всего на дневки и ночевки милиционеры на фермах, определенных договором с властями округа, то есть могли пополнить припасы продовольствия и фуража, и сами подкормиться домашним ужином, но бывали ночевки и в лесу, там, где ферм не было. Глухие углы, предгорья, а то и сами горы, где ведение какого бы то ни было хозяйства было затруднено — их тоже необходимо было проверять. Поэтому в том самом фургоне и перевозились: овес лошадям, продукты длительного хранения — людям, ну и всякое прочее барахло типа палаток, тентов и попон, войлока для подстилок и одеял. Сюда же Пауль с Гюнтером сгрузили все свое лишнее, не требующееся ежечасно, изрядно облегчив тем самым участь своих верховых животных.

«Скорее всего, именно в этом фургоне перевозятся и пойманные беглые, если служба будет удачной и позволит чуть улучшить материальное благополучие самих патрульных!».

Фургоном управлял все тот же Сэм. Его расседланная лошадь трусила рысцой, привязанная к задку фургона.

Когда выезжали, Гюнтер услышал, как «Данди» спросил десятника, каков будет план патрулирования на этот раз. Пулавски озвучил, как давно принятое решение:

— Начнем с юго-запада. Объедем фермы, заглянем к соседям, поинтересуемся, как у них дела, а потом против часовой стрелки…

Улучив момент, Гюнтер спросил:

— А нам что делать? Я имею в виду — как двигаться? Впереди, позади?

Джо посмотрел на него с интересом:

— Х-м-м… Дед тебе рассказывал о порядке движения воинских колонн?

— Ну, так… Немного. Кое-что я помню: авангард, арьергард, основная колонна. Походная головная колонна, передовые разъезды…

— Ну, в передовой разъезд я вас никак не пущу, — усмехнулся Пулавски, — Мы все же не армия, и здесь у нас не вражеская территория. Люди знают патрульных в лицо, а увидев вас, незнакомых, могут и всполошиться. Чужие, вооруженные… Нет! Впереди поедут…

Десятник нахмурился и вполголоса выругался:

— И этих двоих — тоже вперед не пошлешь: либо опять что-нибудь набедокурят, либо — уже ранее набедокурили и их могут принять очень даже горячо. По старой памяти. Эй, Джек! Литл Джек! Я к тебе обращаюсь: давай с Айвеном вперед.

«М-да… На кой хрен тогда в десятке вообще этих двое мудаков? На хер бы их послал и не задумывался больше, натворят они что-нибудь или не натворят?».

Но через несколько дней все тот же Сэм объяснил Гюнтеру на привале вполголоса:

— Нет, Кид, ты не совсем прав. Марк с Шарлем, конечно, те еще субчики, но что у них не отнять — смелые до безрассудства. Точнее, Марк — смелый до безрассудства, а Шарль все-таки с головой дружит. В драку оба лезут — не раздумывая. Да и стрелки не из последних. Года четыре назад нас прижали в одном распадке… Случайно получилось. Мы когда некоторые участки объезжаем… Ну, из тех, где можно встретить этих «подземных железнодорожников» с беглыми неграми. Обычно мы делимся на две части: одни едут одной тропой, а другие — ну, вроде как в обход. Вот так мы и наткнулись на большой караван: негров было двенадцать человек, да «проводников» четверо. Обычно такого не бывает, много это для них. А здесь… В общем, мы в распадок заехали с одной стороны, а они сюда же — с другой. И до последнего момента друг друга не видели, представь! Там еще речушка небольшая шумит… Нос к носу, в общем. Ну и сразу — пальба! Эти ребята, проводники, которые, они парни куда как резкие, им на каторгу никак не хочется. Товарища нашего сразу пулей в колено, ну, вы про него слышали, Кроу, еще за столом Джо о нем говорил. Валентайна убитой лошадью придавило, никак ногу не вытащить. В общем, чуть не Ватерлоо получилось. Меня тоже там в плечо зацепило…

Сэм затянулся табачком из трубки, с удовольствием выпустил дым.

— А тут эти двое — как чертики из шкатулки… Видел, быть может, такие дурацкие шкатулки — на кнопку нажимаешь и выскакивает страшная образина. Вот… То есть, Марк с Карлом. И ну палить в этих мерзавцев. Да не останавливаются, так и бегут на них, прямо вот в полный рост!

— И чем закончилось?

— Ну… Закончилось все не очень хорошо. Четверых этих, белых, мы укокошили. Точнее, троих, а четвертый чуть позднее сам богу душу отдал — сильно он пораненный был. Еще в суматохе пятерых негров подстрелили. Да уж… Вот такой случай был. Большой тогда шум был! Нас еще чуть не полгода в суд, в Ричмонд, таскали. Все проверяли — вправе ли мы были стрелять или нет. Сюда даже федеральный маршал приезжал, а это «птица» в наших краях совсем уж редкая.

— Я так понимаю, что для вас все закончилось благополучно?

— Ну, да… Только вознаграждения за негров мы не получили, их сразу из Кристиансбурга куда-то увезли.

— И часто такое случается? — Гюнтер почесал башку, очень уж под шляпой она потела.

— Такое? Нет, нечасто. Обычно проводники больше трех, четырех негров… Ну, максимум — пять! Не ведут, да. А еще чаще: один проводник и три черномазых. Увидишь их, а они сразу врассыпную. Попробуй их еще поймай, в лесу-то!

Гюнтер обратил внимание, что они совсем не останавливались в богатых поместьях плантаторов, не останавливались и на совсем нищих фермах. Местами их отдыха становились этакие «середнячки». Почему так получается, он и спросил в следующий раз Сэма. Тот хмыкнул, посмотрел на Кида и с ухмылкой ответил:

— Плантаторы не любят, когда мы к ним заезжаем. Они платят свои триста долларов в год и считают, что сделали и так слишком много для патруля и порядка в округе. Так повелось уже давным-давно. К беднякам заезжать? А что у них взять? Они и сами живут впроголодь. И пусть компенсация обязательно будет, но… Овса у них толком нет, а тот, что есть мелкий и грязный, своего коня кормить таким — себе хуже делать. Пожрать у них — тоже ничего хорошего. Получается, уже сами патрульные к таким заезжать не любят.

— Мой папаша не отказал бы в крове патрулю! — заявил Пауль.

Сэм усмехнулся:

— Это ты так думаешь, или папаша сам тебе так и сказал? Это, Пауль, не приятеля своего на ночлег пригласить. Здесь десять голодных, грязных и вонючих мужиков к тебе в дом запрутся. И коней столько же! Как ни крути, а изрядный переполох и расходы немаленькие. Да даже не в расходах дело: неудобство! Неудобство, шум и грязь — вот что не нравится богатым гражданам.

Пауль задумался и промолчал.

— Но и я не помню, чтобы патрульные приезжали на ферму моего деда, — влез, в свою очередь, Гюнтер.

— Х-м-м… А ферма твоего деда не очень-то удобно расположена, Кид. Она как бы на конце всех патрульных маршрутов. С какой стороны ни начинай круг, все одно в ваши места в самом конце заглядывают. А если патруль к концу идет, зачем же ночевать невесть где, если можно чуть поторопиться и закончить его уже в Кристиансбурге? Так что на вашу ферму мы только проездом заглядываем.

— Но ведь у нас там леса, горы. Пещер, опять же, много. Беглым есть где спрятаться! — вслух раздумывал Кид.

Опытный «толстячок» рассмеялся:

— В тех пещерах не очень-то спрячешься: сыро там, как правило. Сыро и зябко, проще уж в лесу переночевать. А того пуще — научены уже и проводники, и беглые, что не стоит туда к вам соваться. Ты же знаешь Йону, индейца-чероки, не так ли? Ну, так вот… Этот Йона и наш Брюс — знакомцы давние, вроде бы еще по Канзасу. Где-то они там… То ли воевали вместе, то ли еще какие дела делали — Брюс о том не рассказывает. Только Йона тот либо сам этих беглых повяжет и сдаст, а если сил не хватит, то Брюсу даст знать. Этот индеец не раз уже негров в Кристиансбург приводил. А уж скольких он в тех горах оставил? Кто же знает?

«Ой, как тут все непросто, оказывается! Ой, как непросто!».

Гюнтер понимал, что слишком уж недолгое время он прожил здесь, чтобы разбираться во всем, но, были, были сомнения в том, что его родные, проживая здесь уже не первое десятилетие, знали обо всех процессах, которые… Вот тут, прямо рядом, только руку протяни!

«А зачем им об этом знать? «Многие знания — многие печали!». Нет, ну дед-то, положим, скорее всего, о чем-то и знает, ведь он явно не хотел, чтобы я шел в патруль. А прочие? А на что оно им? «Что он Гекубе, что ему Гекуба?».

Гюнтер внимательно присматривался, как работает патруль, как ведет себя Пулавски. Они объезжали маленькие фермы, и десятник непременно беседовал с хозяином. Пусть и недолго: пять-десять минут, но — обязательно! На фермах побольше они могли устроить привал, напоить лошадей, передохнуть в теньке, чтобы не маяться под палящим солнцем. На таких они и ночевали несколько раз. Как правило, чтобы не стеснять хозяев, они устраивались в каком-нибудь сарае, вроде сенника, пустого по летнему времени.

Заглянули они и в соседний округ, где проехали до более или менее большого населенного пункта, не города, нет, но что-то вроде российского села, где Джо обстоятельно побеседовал с кем-то вроде старосты. Расспросил про местные новости, рассказал о том, что знал сам о жизни округа Монтгомери.

А вот заезд в следующий населенный пункт соседнего округа позабавил Гюнтера. Еще на подъезде, Пулавски приказал Марку и Шарлю остаться на окраине и к домам не соваться вовсе.

— Вон в той рощице, у родника нас обождите! — и парни подчинились беспрекословно.

— А чего это… — спросил он у Сэма.

Тот снял котелок, тщательно обтер голову платком, а потом, рассмеявшись, рассказал:

— А отметились они здесь! Набедокурили, значит.

— А что именно? Гуся у старухи украли? — устало спросил Киршбаум.

— Да если бы! Здесь постоялый двор есть. Небольшой, но и не маленький. Тут даже дилижансы порой на ночлег останавливаются. Вот Марк и отметился здесь, что твой хорек: покрыл дочку хозяина постоялого двора. А она, между прочим, хоть и молодая еще, но уже замужняя дама, детей имеет. Да ладно бы так, но ведь не смог сделать это втихушку! То ли застукали их, то ли еще что… Мы-то ночевали вон там, на холме, в дубраве. А поутру к нам подваливают местные толпой, да с палками и прочим дрекольем. А Джо — ни сном, ни духом, что, значит, Марк уже и здесь отметился. Пока суть да дело, глядь — а ни Марка рядом, ни этого пройдохи Карла. Утекли, как только толпу заметили! Он там, на месте преступления, то есть, и фонарь супругу поруганной дамы успел поставить.

— Так это они что — бросили вас, выходит? — удивился Кид.

— Ну как — бросили? Там же изначально было понятно, что ничего серьезного не будет: поорут местные, может, мзду, какую стребуют, да успокоятся. Так, оно и вышло, Пулавски с людьми всегда умел ладить. Да ведь и знали нас здесь и до этого случая! Но вот так… В общем, местные сказали, что если увидят этих двоих, то палками им ребра пересчитают. Вот Джо и предупреждает конфликт.

— А с женщиной-то этой — что? — «А ну как линчуют? Откуда я знаю местные порядки?».

— А я знаю? Да вроде бы и ничего. Иначе бы слушок какой прошел. Да задал ей муж трепку, скорее всего, и все. Ну, может, плетью высек? Дело-то житейское…

— Муж — дурак! — пробурчал Гюнтер.

— Почему? — не поняв его, почти в один голос переспросили Сэм с Паулем.

— Ну как — почему? И так-то стыд, что жена ему рога наставила, так он еще и шум поднял, ославил и себя, и ее перед всей округой. Как есть — дурак! Драл бы ее как положено, небось не легла бы под первого встречного.

— Э, нет, парень! — не согласился с ним толстяк, — Бабы, они существа непредсказуемые. Порой такого отчебучат, что — хоть стой, хоть падай! Можно ее драть с утра до вечера, а она все одно хвостом вильнет.

Их с Паулем, как «молодых, необученных» прикрепили на вечное дежурство при кухне. То есть, постоянная и своевременная помощь повару Сэму. Это никак не снимало с них обязанности участвовать в патрулировании, но вернулся в лагерь: изволь натаскать и нарубить хвороста, натаскать воды, помочь, в чем скажут. Вот лошадей каждый обихаживал сам! Здесь никакой «дедовщины» и в помине не было. Но Гюнтеру это было не в тягость, в отличие от Пауля. Киршбаум все же был больше разбалованным младшим сыном. Надо отдать должное, приятель не манкировал обязанностями, не устраивал скандалов, не жаловался на жизнь. Только наедине шипел, поглядывая на Марка и француза:

— Точно говорю — раньше именно они всем этим и занимались! А сейчас, видишь ли, более молодые в десятке появились.

Кид смеялся:

— Но это так и есть, Пауль! В жизни, дружище, всегда более опытные «катаются» на загривке менее опытных. Здесь не шипеть надо, а опыта набираться.

Везде и всюду, если только возникала такая возможность, он старался помыться. В ручье ли, в речушке или просто набрав воды в котелок из родника. Товарищи поглядывали, но особо не удивлялись: оказалось, что француз тоже — тот еще енот-полоскун!

— А чего ты так тщательно свои причиндалы намываешь, Кид? Или к девке какой собрался? — с усмешкой спросил Киршбаум, — Так здесь ближайшие девки в милях пяти, а то и семи, не меньше.

— Дурень ты, Пауль… По такой жаре заиметь опрелости — как делать нечего! И вот только мне не хватало боком в седле ездить.

С того разговора и приятель — нет-нет, да плескался в воде очередного ручья. Еще одним эпизодом выделился Гюнтер, сам того не желая. По обыкновению, вымыв руки перед тем, как садиться за импровизированный стол, он услышал полувопрос-полуиздевку от все того же Марка:

— А ты, Майер, не часто ли ручки моешь? Или как благородная дама еще и кремом их смажешь?

Привыкнув уже к постоянным подколкам и подначкам «белобрысой скотины», как его как-то в сердцах окрестил Пауль, он неожиданно и для самого себя, ляпнул:

— Я не хочу жрать дерьмо, Марк.

Вскинулся Сэм, воспринявший на свой счет это высказывание.

— Нет, Сэм, ты не так понял! Я вовсе ничего не имею против твоей стряпни, вполне себе вкусная похлебка. Просто на руках у любого из нас может оказаться чужое дерьмо. Случайно, мы того и не заметим! А тянуть это дерьмо в рот… С хлебом, к примеру, мне вовсе не нравится.

Патрульные затихли и с непониманием уставились на парня. Джо, сердито насупившись, предложил:

— Ты, Кид, выражайся яснее. Что-то я не пойму: что это за дерьмо и откуда оно возьмется на наших руках?

— Все просто, джентльмены, все очень просто. Вот, к примеру, один из нас сходил в кусты, по известной надобности. Его товарищ, не зная о том, пошел за хворостом и вляпался по невнимательности в это самое. Бывает, не так ли? Ну, обтер он это самое о траву, поругался немного. А потом вдруг решил перевязать портянку, и сапоги снимал как? Да руками же! И вот уже это дерьмо у него на руках. Хорошо, если заметил и вымыл руки, а если нет? Его, конечно, там оставалось крайне мало, дерьма того, но оно же — есть? Вот так, с хлебом, или куском мяса и съел! И надо сказать, что такие случаи очень нередки. Именно от них случаются эпидемии дизентерии и прочей холеры, да и просто — обыкновенный понос.

— Что ты мелешь, парень? — взревел Литл Джек, — Как мне теперь есть? Ерунду говоришь какую-то, только аппетит портишь!

Пулавски задумчиво потер щетину:

— А может, и не ерунду, Джек? Вот это самое… В армии ты не служил, но я-то знаю… Ведь там, где много людей, и серут они где попало — там часто и случается то, о чем говорил Гюнтер. И заразы разные, и прочие лихоманки.

— Джек… Джеки! Ты только не ори, а скажи спокойно: а чего это у тебя на подошве, а? И вроде как попахивает оно… — указал пальцем Айвен, сморщившись.

— Да твою-то! — все же взревел верзила, уставился на подошву своего гигантского ботинка, — Француз, сволочь! Ты куда гадить недавно ходил, а?

После этого здоровяк плюнул в сторону и ушел к ручью. Вернувшись через некоторое время, на протяжении которого все молчали, но внимательно разглядывали свои руки и обувь, он уселся за стол. Но есть не стал, а вытянув перед собой свои «лопаты», присмотрелся и буркнул:

— Эта… Гюнтер! Дай мне мыло и полотенце. У меня своего нет… — и снова ушел к ручью.

Обед в тот раз был испорчен, но уже к вечеру, когда все успокоились, Джо негромко спросил у Кида:

— А как ты считаешь, что нужно сделать, чтобы такого не было вовсе?

Гюнтер подумал, вздохнул и ответил:

— Мне дед как-то рассказывал, что у них в разных частях было по-разному. Вот в его полку доктор был — зверь настоящий, мучил людей чем-то, что только в голову взбредет. И сортиры заставлял в каждом лагере организовывать, и воду пить только кипяченую, и во фляжки ее же наливать, и руки мыть — тоже заставлял. И вот что интересно… Дед говорил, что в их полку крайне мало было заболевших. Да и то — болячки эти, скорее всего, со стороны принесли. А в других-то частях болели часто и помногу!

— И что же нам теперь… Сортир каждый вечер ладить? — задумался Пулавски.

— Ну зачем же сортир? Можно просто яму выкопать, чтобы все гадили только туда, а не срали по всей округе. Потом поутру перед отъездом — закопать ее, дерном прикрыв, чтобы следов не оставить. Воду можно тоже не кипятить, если из хорошего родника ее набирать. А вот руки мыть — все-таки нужно! И утром, и перед едой… Да и вечером — тоже неплохо бы.

И у них с Паулем добавилась еще одна обязанность. А как иначе? Инициатива, она того — любит иметь самого инициатора!

Местность была все же разной: то поля, засеянные разными культурами, то сады, то фермы и плантации табака, а то и лес и предгорья. Когда интересно… Ну, пусть будет — разнообразно и красиво, а когда — откровенно скучно. Вот в очередной такой скучный раз Гюнтер и вспомнил про свою губную гармошку. Вытащил, продул и…

«Как там было-то? Так-так-так…

Нет, он не собирался петь, и уж тем более — на русском языке. Он просто пытался подобрать мелодию.

— И чего ты так заунывно вытягиваешь? — сморщился Шарль, — Как кота за хвост тянешь.

— Да вот… Что-то в голову пришло, пытаюсь подобрать… — пожал плечами парень.

— Что тебе пришло в голову, Кид? Что вообще может прийти тебе в голову, если только не как подглядеть за купающейся соседкой? — фыркнул Марк.

— Это дело тоже неплохое… — начал было Гюнтер, но его перебил Пауль, возмутившийся за друга:

— Если хочешь знать, Диллингс, Гюнтер уже сочинил несколько песен!

— Да ты что? — насмешливо протянул Марк, — Надеюсь, не новые церковные псалмы?

Киршбаум вытаращив глаза, собрался ответить какой-нибудь резкостью, но Гюнтер остановил его:

— Не стоит, дружище! Пусть его. На Востоке арабы говорят: «Собака лает, караван идет!».

Теперь настала пора блондину возмутиться:

— Ты кого собакой назвал, сопляк?!

— Это — иносказание, Марк, если ты не понимаешь. Иносказание! — подал голос с облучка фургона Сэм, — Оно означает: говори что хочешь, мне — все равно!

— А что, правда ли, Гюнтер, что ты сочинил какие-то песни? — влез своим басом Литл Джек, — Может, споешь, а то здесь до самого вечера будут тянуться эти поля и сады.

Как Гюнтер не хотел, но приятель весело ткнул его вбок:

— Запевай, Кидди!

Гюнтер вздохнул, плюнул в пыль под копытами коня и начал:

И приятель с энтузиазмом подхватил. И пусть не все поняли смысла песни, но мотив понравился всем. Только Шарль опять скорчил морду и прошипел:

— Опять эти дурацкие бошевские песни!

Гюнтеру и Паулю пришлось еще трижды петь этот марш. В конце концов, не только Пулавски подпевал им, но даже и Джек, и Айвен. Потом они спели «КарлМарксШтадт», и снова исполнили его на бис. Но в конце концов Кид петь дальше отказался наотрез, сославшись на заболевшее горло.

Джо пробормотал задумчиво:

— Никогда прежде не бывал рядом с тем, кто сочиняет песни. Всегда их сочинял кто-то, кто находился где-то далеко-далеко. Как будто и вовсе в каком-то небытии или другом мире. Где я и где поэты? А здесь — смотри-ка ты… Молодой парнишка в моем десятке сочиняет песни. Запомните, джентльмены! Возможно, вы когда-нибудь еще будете хвастаться тем, что были в одном десятке с автором известных песен.

Чем донельзя и смутил Гюнтера.

— Ты не морщись, парень… Всякое бывает, но, если у тебя вдруг стало получаться что-то достойное — зачем же стесняться этого? Пробуй дальше…

Дни шли за днями, но ничего особого не происходило. Дорога, дорога, ночевки в лесу или на околице маленьких деревень, или в сарае очередной фермы. Лица новых людей уже примелькались, поднадоели, и новизна исчезла. И Гюнтер уже не пытался с интересом вслушиваться в разговор десятника с очередным фермером.

«Ничего нового. Все то же самое. У кого свиноматка опоросилась, у кого кобыла принесла сразу двух жеребят. Кто-то, ранее неизвестный мне, умер, а у кого-то жена родила ребенка. Все то же самое! И даже замечательные виды долины уже осточертели до изжоги. И сама Шенандоа, которую месяц назад так хотел увидеть, ничего нового не принесла. Ну, река! Ну, небольшая совсем. Переплыть, если не на стремнине, а на равнине — плевое дело!».

— Да… Не всегда, стало быть, это правило срабатывает! — как-то вечером после ужина пробормотал Сэм.

— Какое правило? — переспросил Пауль.

— Да, Джо говорил, что новичкам везет. И все решили, что в этот-то раз улов у нас точно будет. Но вот еще пять дней, и мы выйдем в окрестности вашей, Гюнтер, фермы. А значит, и рейду — конец. Проверили вроде бы все скрытые и тайные места и — пшик! Пусто. То есть, денежек нам с вами в этот раз не светит. Жаль… У всех у нас есть куда потратить эти доллары.