К ферме Джозефа Пулавски они подъехали ближе к десяти часам утра. Всю дорогу от Кристиансбурга Пауль донимал Гюнтера вопросами по поводу его приобретений: то нож ему не нравился — больно мал и короток, хотя Киршбаум и признавал, что в руке сидит ловко; то на кой черт ему сдались эти малые ножики, куда и как Кид их метать собрался; то расспрашивал по поводу перчаток.

А перчатки Гюнтеру сразу пришлись по душе. На руке сидели, как… Перчатки! А как же еще? Кожа была тонкой, тщательно выделанной, светло-коричневого цвета. И подкладка приятная на ощупь — вроде и не шелк, но мягкая, уютная, чуть прохладная.

— Пауль! Ну чего ты пристал, а? Посмотри сам: клинок ножа семи дюймов длиной, то есть вполне достаточный. Да будет тебе известно, мой друг, что сердце расположено за грудной клеткой на глубине… Вот, примерно равной ширине ладони. То есть чтобы поразить противника в сердце, длины ножа — за глаза хватает! Другие, важные для человека органы и того ближе: что почки, что печень…

Называя предполагаемые объекты поражения, Гюнтер показывал их расположение на себе. Он вообще не был склонен верить дурным приметам, в том числе — не показывать на себе.

— Метательные ножи? Я видел их как-то в каком-то рекламном листке. Там еще про циркачей речь шла.

— Ну и на что они тебе в обычной жизни? — приятель излучал скептицизм.

— Ну, представь… Тебе нужно кого-то убить быстро и бесшумно, незаметно для других. Шлеп ножом в спину или в горло! Ни тебе выстрелов, ни прочего ненужного кипиша.

— Ты как будто на индейские территории собрался! — хмыкнул Пауль, пропустив мимо ушей незнакомое слово, — Говорят, именно там противники соревнуются друг с другом в маскировке, бесшумности скрадывания и молниеносной смерти.

— Да мало ли куда меня может занести жизнь! — усмехнулся Кид, — Но знания и навыки, а также опыт — это тот багаж, который руки не оттягивает и спины не ломит. Попробую освоить это умение, может, что и получится путное.

— А на сколько их можно метнуть?

— Ну-у-у… Думаю, футов на двадцать. Но это чтобы наверняка. Полагаю все же, что поменьше.

— Тьфу, ты… Ну что это за расстояние? Тогда уж проще камнем кинуть! — Пауля он не убедил.

— А что — под рукой всегда будет подходящий камень? — но Киршбаум снова отмахнулся от аргумента.

— Ну а что это за пижонство с перчатками?

— Дружище, протяни мне руку. Нет, ладонью вниз. Ага, вот так! — Гюнтер резко протянул ладонь по внешней стороне кисти Пауля, — Ну как, приятно? Вот-вот… У меня мозолей на руках… А вот вчера я подлечил твою мамашу. Как думаешь, понравится ли женщине с ее мягкой, нежной кожей, если таким рашпилем водить по ней? Вот видишь… Постепенно мозоли сойдут, а чтобы новых не было, мне и нужны эти перчатки.

Киршбаум задумался, сморщил в недовольстве физиономию:

— Ты вообще, Кидди, какой-то странный стал. Совсем другой! И иногда так напоминаешь мне моего папашу: тот тоже всегда старается все продумать и предусмотреть. И поучает, и поучает; и советует, и советует… Иногда — прямо вот до зубовного скрежета меня выводит!

— Слушай! Кто из нас более занудлив? Ведь ты же не имел ничего против покупки мной топорика? Даже сам купил его у кузнеца! — воскликнул Гюнтер.

— Ха! Нашел с чем сравнить?! Томагавк и правда вещь нужная — порубить сучья на костер, обухом что-то забить или выровнять. И вообще, я как-то и забыл прихватить топорик из дома. У моего папаши знаешь, сколько их с молодости набралось? Прямо хоть коллекцию развешивай по стене.

Домик Пулавски был небольшой, одноэтажный, но очень ухоженный. И сам дом ухожен, а палисадник с цветами вообще можно на конкурс выставлять. За домиком виднелись немногочисленные надворные постройки. Хозяин встретил их в компании незнакомых мужчин на веранде дома:

— Присаживайтесь, парни. Сейчас Элизабет принесет кофе. Подождем немного, должны подъехать еще двое, вот тогда я и представлю вас всем и всех — вам!

Невысокая, худощавая женщина неопределенного возраста…

Не понять было: то ли ей ближе к сорока, а то и за сорок лет, и она в этом случае, хорошо выглядит; или же ей немногим меньше тридцати, и тогда выходило, что жизнь ее была не из легких…

Да, женщина вынесла из дома и поставила на стол большой парящий ароматным запахом кофейник и блюдо не то с небольшими пончиками, не то с пышными маленькими лепешками. Но они были очень свежими, настолько свежими, что от них несло жаром плиты. А уж запах?! Запах был такой, что Гюнтер сразу вспомнил, что с момента поедания им бутерброда, поданного «жопастой» Ленни, прошло не менее четырех часов. Рот сразу наполнился таким количеством слюны, что открывать его не рекомендовалось категорически — потечет эта самая слюна и бескомпромиссно опозорит хозяина сего рта. Он покосился на Пауля: похоже, что его приятель испытывал аналогичные чувства. Пытаясь отвлечься от плотоядных дум, он исподволь принялся оглядывать своих будущих сослуживцев.

За длинным и широким столом, если не считать хозяина в торце его, сидели еще четверо. Все мужчины были явно бывалые, в довольно потрепанной, пусть и чистой одежде стиля, как сказали бы в реальности — аутдор. Такой аутдор, что включал в себя замшевые и кожаные атрибуты, шляпы разных мастей, сапоги — от высоких, кавалерийских, до коротких, щегольских, а также ботинок, как правило, грубых, самых что ни на есть пролетарских мастей. Все присутствующие были хоть сколько-то, но вооружены. В углу, прислоненными к стене, виднелись пара дробовиков, винтовка Энфильда, короткий кавалерийский штуцер. Но и, как успел заметить Кид, на поясах мужчин «короткоствол» тоже имелся.

По правую руку от Пулавски сидел интересный, фактурный такой мужичок. Фактура здесь — вовсе не его габариты. Габариты мужик имел, как раз-таки, довольно скромные: и ростом не высок, и в плечах не особо широк. Клетчатая рубаха, потертая жилетка, широкополая шляпа на голове. Обильная седина в волосах, с сединой же и борода. Хотя здесь было непонятно — это уже борода или же просто длинноватая щетина. Лицо продолговатое, несущее в себе некие черты благородства или же просто — интересное лицо. Обильные глубокие морщины, как будто процарапанные гвоздем вехи нелегкого пути владельца. И очень яркие, голубые глаза.

«Крокодил Данди, мать его!».

Рядом с Крокодилом сидел тоже интересный персонаж. Было даже неожиданно встретить такого в рядах милиционного отряда и, тем более — в десятке «охотников за головами». Маленький, пухленький… Даже не мужчина, а мужчинка. Плехов с трудом подавил улыбку, не решаясь окончательно сделать выбор: Денни де Вито или наш Александр Калягин в образе тети Ченслера? И котелок на голове персонажа только добавлял комичности образу.

По другую сторону сидели еще двое. Вот этих можно было вполне принять за тех, кем они и являлись. Первым сидел «ковбой Мальборо» лет тридцати на вид, серьезный, коренастый, внушающий. Рядом с ним — просто верзила, жующий табак. Здесь с типажом тоже все было в порядке: этакий простецкий парень — что в морду вмазать, что устроить дуэль в духе «Перестрелки в коррале ОК», что табун лошадей перегнать из Техаса в Канзас.

Надо сказать, что не только Кид ненавязчиво оглядывал своих новых знакомцев, те занимались тем же самым, только более открыто. Но надо отдать им должное: молчали, наверное, только — пока.

— Мать твою… Джек! Сколько раз тебе было сказано: не жуй свою гадость у меня на веранде! — раздраженно кинул верзиле хозяин, — Плюешься где попало, а мне потом Бэтти мозг выносит. Пойди подальше… Вон — к дороге, и сплюнь эту дрянь!

Верзила молча подчинился. Кинув взгляд вслед здоровяку, Гюнтер про себя усмехнулся:

«Интересно получается… Восприятие в каждом новом теле не в полной мере соответствует моему восприятию в реальности. Вот увидел темные круги на рубахе подмышками у этого «ковбоя», и никакого неприятия этому даже не ворохнулось внутри. А ведь в реальности я бы как минимум поморщился, а то и содрогнулся от такого: неопрятность же вопиющая, дурное поведение и наплевательское отношение к окружающим, бескультурье, в общем. А здесь — как будто, так и надо. Ну, потеет человек, что в этом такого — жарко же! Это не только данного случая касается, то есть неопрятности окружающих по меркам двадцать первого века. Это же и запахи, и виды. И даже отражение местных нравов у девушек и женщин не коробит и не отталкивает: «мохнатки» те еще, и тот же пот, и запахи. Нет, все мои знакомые женского пола вполне аккуратны и чистоплотны, насколько это сейчас вообще возможно. Но все-таки разница прямо бросается в глаза.

Да и те же предпочтения в еде: эта тушка лопает все, что дают, и еще просит. Когда бы я с таким аппетитом лопал бобы с мясом? Как вообще их можно есть? Мне привычнее картошка, макароны, а не это вот все. Да и капусту в разных видах, как это принято в семье Майеров и вообще — немцев? Нет, так-то я вполне нормально отношусь к капусте, но не в таких же количествах?! Почему-то ту же картошку здесь едят куда меньше и реже, чем мне хотелось бы. Да ладно со жратвой, бог с ней, благо Гюнтер еще растет и готов сожрать все что угодно. Но как быть с общением с людьми, и тем более с женщинами? Просто отдаться на волю привычкам, нраву и эмоциям тела и не замечать всего этого? Ну, как я старался это делать до сего момента. М-да… А что еще остается?».

Плехова вообще коробило при виде того, как подчас ведут себя «местные»: высморкаться, зажав одну ноздрю пальцем; отрыгнуть после приема пищи; почесаться в самых неприличных местах; справить малую нужду где попало, лишь мельком оглядевшись — нет ли посторонних; даже пернуть — не грех! Нет, не за столом, не в обществе женщин, но все равно… Да и женщины, пусть и куда мягче нравом мужчин, но… Первое время Плехов старательно отводил взгляд от подобного, содрогаясь внутри. Потом не то чтобы привык… Взгляд замылился, что ли? Или врастать в действительность начал? Но иногда коробило, мягко говоря. Вот как сейчас!

Сам он старался почаще мыться, причем делал это куда более тщательно, чем это было принято сейчас, и обязательно — с мылом. Сестер просил обрезать ему покороче волосы, чтобы не допускать откровенных патл, с какими здесь ходили почти все мужчины. Бриться вот начал, не дожидаясь прорастания откровенной бородки. Очень тщательно следил за чистотой одежды, ботинки и сапоги начищал педантично. Все это падало в копилку его «странностей» после выздоровления, и родные с чего-то решили, что так в Гюнтере начала проявляться склонность к щегольству. Особенно косились по этому поводу «Иванычи», а уж у бабки Гретты появился еще один пунктик к поводам лишний раз поворчать.

«О темпера! О мори!»

«Чистота тела, опрятность в одежде — признак щегольства! «Мама! Куда мы попали, где наши весчи?!».

Хмыкнув про себя в очередной раз, Кид решил относиться ко всему этому проще, как и завещал Вождь пролетариата:

«Будь проще, веди себя скромнее и народ за тобой потянется!».

Вести куда-то народ он не планировал вовсе, и определенные, доступные ему сейчас элементы поведения в области соблюдения чистоты и личной гигиены все же соблюдать, но к прочим… К прочим придется относиться с некоторой долей снисхождения.

«М-да… Каждому овощу — свой фрукт! Ладно, я подумаю об этом после, а пока — вон еще двое членов нашего экипажа подъезжают!».

Эти двое, что приехали с некоторой долей опоздания, тоже были персонажи колоритные. Один, тот, что повыше и определенный блондин, был одет не без местечковой изысканности: высокие кавалерийские сапоги, шляпа — почти «Стетсон», яркий шейный платок.

«Но, бог мой! Короткая кожаная куртка-то — в такую жару?!».

Дополняли образ подонка-бандита светло-голубые, почти белесые глаза и заметная, чуть презрительно-недовольная ухмылка на вполне красивом лице. Этакий эталонный мерзавец, гроза всех женщин и объект настороженности мужчин.

«Кольт «Драгун» в кобуре на поясе. В седельной сумке дробовик. И большущий нож в ножнах, чуть ли не мачете! Позер, мать его!».

Второй прибывший был под стать первому, но совершенно противоположен по типажу: невысокого роста, жилистый брюнет с карими живыми глазами. Одет примерно так же, но все-таки вместо куртки — замшевый, порыжевший от времени жилет.

«Этакий средиземноморский тип. Либо француз, либо итальянец. Ладно, сейчас узнаем!».

Начал знакомство с наезда блондин-мерзавец:

— О! А кто это у нас такие красивые и юные? Джо! Что это за выпускники элитного приюта для мальчиков-колокольчиков? Ты решил заделаться нянькой?

«Мерзавец» перевел взгляд на парней, на секунду задержав взгляд на каждом:

— Эй! Ребятишки! Вы заняли не свое место: здесь обычно сидим мы с Шарлем…

«Ну, как и предположил — второй француз. Видимо, потомок переселенцев откуда-то… Луизиана или Флорида!».

Пулавски сморщился и отрывисто бросил:

— Марк, не бузи! Вы опоздали, потому садитесь на свободные места. Вон, сядьте рядом с Сэмом!

К удивлению Гюнтера, блондин и «француз» уселись, где было сказано, лишь первый, цыкнув, кинул недовольный взгляд на Кида. Хозяйка, будто выжидая за дверью, внесла и расставила еще тарелки с вяленым мясом, сыром, овощами и фруктами.

— Угощайтесь, джентльмены. А пока перекусываем, я вас всех познакомлю… Чтобы не было вопросов, первым делом скажу: у Кроу совсем вышло из строя его колено, и он не может выехать в патруль. Не знаю уж надолго или нет. Не удивлюсь, если насовсем. Мартинс, как вы уже наверное слышали, уехал на Север, там у него что-то получается с наследством дяди. Тоже не могу сказать — выбыл ли он временно или навсегда. Потому я принял решение взять к нам в команду этих молодых людей. На постоянной основе или нет — будем решать после более плотного знакомства с ними. Но, думаю, до конца этого года они с нами. Итак…

— Пауль Киршбаум, молодой человек восемнадцати лет. Сын известного вам плантатора Максимилиана Киршбаума. Парень сам вызвался в милицию, хотя, как мы все понимаем, для его папаши не составило бы труда продолжать выплачивать триста долларов в год отступных…

Блондин наклонился к своему приятелю и громким шепотом высказался:

— Видно, совсем парня мамаша допекла. Или же мальчонку решили женить на какой-нибудь страхолюдине. А может, сорванец покрыл любимую рабыню папаши?

— Марк! — повысил голос Пулавски, — У тебя еще будет время уточнить причины поступка Пауля. А я продолжу…

— Гюнтер Майер, внук старого Майера. Тоже доброволец…

Теперь уже отличился «француз»:

— Бьюсь об заклад, что они соседи и приятели с детства. Куда решил податься старший, туда же намылился и сопляк! А может, они это…

С похабным видом Шарль пощелкал пальцами.

— Видишь же, Марк, парнишки вполне смазливые. Возможно, я и прав?

Здесь уж десятник не выдержал и взревел:

— Так! Я посмотрю — у кого-то весьма игривое настроение?! Шуточки, да? А ну, заткнулись оба!

Повисло молчание, которое прервал Кид. Мило улыбнувшись, он протянул, глядя в глаза «французу»:

— За такие слова можно и нужно давать в грызло. В наглое лягушачье грызло! И я намерен это проделать, как только старший закончит наше совещание.

— Я буду участвовать! — буркнул рядом сидевший Пауль.

— Хватит, я сказал! — прихлопнул ладонь по столу Пулавски, пару секунд посидел, прикрыв глаза, и уже более спокойно спросил:

— Скажи мне, Марк Диллингс… Как, по-твоему, чем я думал, когда шесть лет назад взял тебя в свой десяток? Ты тогда был немногим старше этих парней. И все эти годы я терплю твои выходки, твои регулярные пакостные проделки со всеми этими шлюхами — как из благородных, так и попроще. Зачем я вытащил тебя из того чулана в Каролине, в который тебя засунули за ту перестрелку с таким же молодым придурком из местных? Махал бы сейчас кайлом в каменоломнях, а? А ты, Шарль, зачем пришел ко мне четыре года назад? И, кстати, Марк, не ты ли просил тогда за своего приятеля? Ишь, перья распушили, матерыми себя почуяли. Вы почти такие же щенки, что и эти парни. Только в отличие от вас, этим соплякам хватает воспитания сидеть и молчать, тем более — будучи в гостях у других людей.

Все это время остальные члены десятка сидели молча. Кто-то безучастно рассматривал стропила веранды, кто-то терпеливо вздыхал, с сожалением поглядывая на накрытый стол. Лишь «Денни Калягин» стер с лица ухмылку удовлетворения от происходящего.

«Похоже, эти «двое из ларца» достали всех, и особенно этого толстячка. Надо попробовать, может и получится поближе сойтись с ним. Хорошие отношения хоть с кем-то из десятка просто необходимы!».

— Я принял решение… — нарушил повисшее молчание десятник, — Сначала мы пообедаем!

Несмотря на то, что лепешки изрядно остыли, а кофе хозяйке пришлось греть заново, Кид с удовольствием перекусил. Получилось, что довольно плотно. Потом люди потянулись за трубками и кисетами. Тот же Пулавски раскурил толстую сигару. Киршбаум тоже потянул кисет из кармана и набил трубку. Гюнтер же замешкался, раздумывая — стоит или не стоит, курить, вообще-то, и не хотелось. Это опять заметил француз, который негромко сказал дружку:

— Малой-то курить не решается. Видимо, дома не раз получал ремнем по попе. Сейчас вроде бы уже и взрослый, но память о порке не дает достать трубку.

Гюнтер хмыкнул, достал и трубку, и табак, и начав набивать, пробормотал:

— Что-то часто наш приятель интересуется чужими задницами. Я даже начинаю опасаться…

Дружный хохот присутствующих не позволил закончить ему фразу. Раскурив трубку, Кид продолжил:

— Говорят, в Англии, джентльмены, появились и стали популярными рассказы про одного выдуманного сыщика. Но как только появились эти рассказы, так сразу появились и анекдоты про него же… Так вот, например:

— Вместе с сыщиком Шерлоком Холмсом, в одной квартире жил его друг и помощник, доктор Ватсон. Холмс постоянно курил трубку, практически не выпуская ее изо рта. Напротив, Ватсон не курил и, более того, — терпеть не мог табачного дыма. Он пробовал уговаривать друга бросить курить, но тот не соглашался ни в какую. Как только не убеждал доктор сыщика — ничего не срабатывало. Тогда с досады, рассердившись, Ватсон, улучив момент, когда сыщик вышел, схватил трубку друга и засунул ее чубук себе в задницу. Он надеялся, что мерзкий запах и соответствующий вкус отвратят Холмса от курения. Но друг, вернувшись, ничего не заметил и снова принялся курить. Ватсон, дождавшись отсутствия сыщика, снова проделал тот трюк с трубкой. Холмс опять ничего не понял и продолжал курить. Так продолжалось еще несколько раз. Прошло время. Шерлок Холмс по-прежнему не мог обойтись без трубки. Ватсон теперь тоже.

Пару секунд продолжалось молчание, которое, впрочем, было разорвано диким хохотом. Хохотали все, даже десятник негромко смеялся, вытирая уголки глаз платком. Француз, надо отдать ему должное, сначала прищурившись, посмотрел на Кида, но потом все же включился в веселье.

— А ты веселый парень, я посмотрю! — протянул «блондин», после того как все успокоились.

— Стараюсь. Один неглупый человек как-то сказал: «Я бы сошел с ума от происходящего вокруг, если бы не смеялся!».

— Так, ладно. Посмеялись и довольно! — вновь пристукнул по столу рукой Пулавски, — Я уже представил вам, джентльмены, нашим юных товарищей. Теперь дело за вами:

— Этот наглый блондинчик, как вы уже слышали, Марк Диллингс. Его приятель — Шарль Тьерри. Но я чаще называю его Карл: мне так привычнее, а он не обижается.

— Как всегда, эти боши все исковеркают… — пробормотал француз.

— Дальше… Самуэль Мур, или просто — Сэм, — толстячок приподнял котелок, — Опытный патрульный, больше десяти лет разъезжает по округе. К тому же, Сэм — наша выручка, именно он накормит нас, когда мы проголодаемся, лучше всех разобьет лагерь и присмотрит за нашими припасами.

«Завхоз, стало быть. Понятно. Этот человек не просто может стать источником информации о десятке, но и… С завхозом нужно всегда дружить. А блондин и француз — придурки, если этого не понимают и, похоже, подначивают Сэма!».

— Брюс Валентайн, — «Это Данди!», — Наш следопыт, наши глаза и уши. Никто лучше его не знает земли и нашего округа, и земли наших соседей. Пожалуй, его можно было бы назвать белым индейцем, по его навыкам и умениям. Назвать можно было бы… Но не стоит, он почему-то на такое обижается.

Данди, улыбнувшись лишь губами, приподнял шляпу.

— Джек Кастер, — указал сигарой на верзилу десятник, — Или же — Большой Джек. Силач — каких поискать!

— Я бы назвал его — Литл Джек… — пробормотал Кид тихо, но был услышан:

— Почему, Гюнтер? — удивился Пулавски.

— Ну-у-у… Чтобы никто не догадался, о ком идет речь! — пожал плечами парень, вновь вызвав смех у милиционеров.

— Шутник… — кивнул блондин приятелю.

— Айвен Рокери, — представил Джо серьезного крепыша-ковбоя, — Наездник, стрелок, серьезный малый. Кстати, Айвен! Было бы неплохо сравнить, кто из вас стреляет лучше: ты или Гюнтер. Надо признать, этот парень доставил мне несколько нервных минут, когда мы состязались с ним в стрельбе.

«Айвен? Интересно. Айвен же — английская транскрипция русского имени Иван. Он что, русский? Или из потомков переселенцев из России?».

— Все! Представление окончено. Джентльмены! У вас полчаса на оправку, поправить упряжь, и мы выдвигаемся. Марк! Если вы с Карлом опять обоссыте мне забор, я заставлю вас скрести его зубами, а потом заново красить. Вам все понятно?