По вечерам на кухне Майеров хорошо. Уютно, спокойно, по-семейному. Это особенно отчётливо ощущается после почти двух недель «пахоты по-чёрному». Пахота здесь — и в прямом и переносном смысле. То есть, пахали землю и трудились при этом от рассвета до заката. Все трудились, без исключения.

Полей у Майеров не то, чтобы несметные пространства — у многих других жителей долины куда больше. Взять тех же Киршбаумов. Но всё-таки — почти восемьдесят гектаров земли вспахать, да не на тракторе «Кировец», или того пуще — «Джон Дир», а на волах, обычным трехлемешным плугом. А потом ещё и проборонить всё. Всё? Хрен там! Про посев забыли! Засеять подготовленную землю, это тоже не воробьям фигушки показывать, но после именно вспашки… Расслабуха!

Волов запрягали в упряжки по паре. Получилось четыре пары, и это — только своих волов. У Киршбаумов ещё взяли временно в аренду, вместе с пахарями. У тех-то и негров хватает, и арендаторы, несколько семей, есть.

Если кто читал «Поднятую целину» Шолохова, там хорошо про это написано. И про тяжкий труд с утра до вечера, в полусогнутом состоянии, и про гудящие к вечеру ноги, и про трясущиеся от натуги руки, и плечи, закаменевшие до крайности. И таки — да, тяжёлый дух свежевспаханной земли. Плехов, когда читал про это у Шолохова, никак понять не мог: ну чего там тяжёлого-то, чем может пахнуть свежевскопанная земля?

Оказывается, может. И действительно тяжкий дух от неё идёт. Поначалу-то незаметно, но, если ты, налегая всем телом на рукояти плуга, внимательно следя, чтобы плуг шёл ровно… По сторонам ровно: ни влево, ни вправо, а только по той черте, которая и нужна. Так ведь и за глубиной вспашки тоже следить надо. Оно-то как? Вроде и ограничитель на плуге стоит, но чуть проворонил — плуг то выходит из земли повыше, не обеспечивая должной глубины, то зарывается этим самым ограничителем, так что волам приходится лишний раз напрягаться, а сие животинам тоже не нравится — взрёвывают коротко и недовольно.

Так вот… Если всё это в кучу, да ещё и укоризненные взгляды Кати, которая погонщиком к нему встала, этот земляной дух уже часа через полтора так забивает ноздри, что кажется, что и воздуха в лёгких мало. А и потом голова дуреет, в глазах темнеет.

В общем, мяготка самая… И так — две недели! Особенно тяжко было первые несколько дней. Плехов в тушке Гюнтера уж и матерился про себя, и духом падал, вплотную подходя к тому порогу, когда хочется бросить рукояти плуга, выпрямится, тяжко потянув спину, набрать воздуха полную грудь и высказать всё, что думаешь по этому поводу. От души высказать, не стесняясь. А потом бросить всё на хрен, пойти, оседлать коня и уехать в лес, завалиться на мягкую травку полянки, слушать журчание близкого ручья и пение птиц…

Но что-то сдерживало. Сдерживало, а потом как-то и втянулся. Навыки-то у Гюнтера были, умел уже он это всё делать. А мышцы… А что — мышцы, они привыкают тоже. Да и Кейт одним своим присутствием сдерживала от всплеска недовольства, высказанного вовне.

После полей перешли к вспашке огорода. Но здесь уж — какие объёмы? Пять акров? Даже не смешно.

Сажали картошку… Здесь Плехов тоже для себя сделал отметочку: сажали непривычным для большинства россиян способом: лунки на штык лопаты, туда её, картошку эту, ну и, следующим рядом всё это закапывается. Нет, сажали, как садят русские селяне в двадцатом и двадцать первом веке, когда площади посадки достаточно большие. То есть, плугом взрывали неглубокую канавку, куда через равные промежутки бросалась семенная картошка, а потом это всё заравнивалось лёгкой бороной. Тоже расслабуха, если пахоту вспомнить.

А после этого все перешли к грядкам. Ну, как — всё? Дед Карл уже этим не занимался — не мужской труд. Дед Иоганн с дядькой Руди тоже вернулись в столярку, у них заказы «стоят». Вот остальные и перешли. Грядки эти у Майеров — длиннющие, метров по тридцать каждая. Тут и морковка-свёкла, и лук в огромных количествах, в не меньших количествах та же капуста рассадой, и прочая зелень-мелень. Кид как представил, как всё это женщинам поливать потом, да пропалывать, так сразу и возблагодарил себя за то, что согласился всё же на предложение десятника Пулавски войти в его десяток.

Да! Про табак забыл! Это тоже труд немалый, и его, табак то есть, женщинам нужно высадить в грунт. Рассада-то уже как бы не с февраля в ящиках по всем подоконникам в доме расставлена была. Везде, где солнечная сторона. И хорошо ещё, что посадки табака небольшие, только для себя и немного на продажу.

Про Пулавски… Здесь возникла непростая ситуация. Гюнтер не знал, что именно послужило тем грузиком, который перевесил чашу сомнения опытного десятника. То ли его неожиданное «выступление» со стрельбой, то ли те «образцово-показательные выступления» с саблей…

Когда Гюнтер снял всё лишнее с Кайзера, Пауль с помощью ещё нескольких парней помоложе уже управился с лозой. С горящим взглядом, пытаясь отдышаться от быстрой работы, Киршбаум спросил Кида:

— Посмотри, Гюнтер… Мы все правильно сделали?

Парень осмотрелся. Три прута стояли неподалёку друг от друга на расстоянии трёх метров. На дорожке, которую предполагалось преодолевать на коне, лоза была расставлена не совсем так, как хотел бы Плехов — расстояние между прутьями было маловатым, да и правые три и левые две лозы стояли довольно близко друг от друга: только чуть шире корпуса коня. Прикинув, присев и присмотревшись, Гюнтер про себя махнул рукой:

«Немного неудобно будет. Не шагом же коня пускать, чтобы успеть рубить и направо, и налево? Хотя… Пробовал я как-то и так тренироваться. Сориентируюсь по ходу рубки!».

Прицепил к поясу ножны с саблей, он подошёл поближе к торчащим прутьям, задумчиво оглядел, всё ли правильно. Размял плечи, покрутил головой, встряхнул кистями.

— С-ш-и-х-х! — сабля вылетела из ножен.

Разминка кисти, махи вправо и влево.

«Плохо, что фланкировку как с шашкой здесь не сделать — гарда мешает. А то бы красиво смотрелось!».

Краем глаза он заметил, как позади него и по бокам собирается любопытствующий народ.

«Так… Угол удара должен быть не круче и не тупее, иначе задуманное не получится. Удар резкий, но без потяга. Да ладно тебе! Сколько раз это, балуясь, делал на полянке!».

Гюнтер набросил свою шляпу на конец первого из прутьев.

— Пауль! Нужны ещё две шляпы, — бросил он назад, где стоял его «ассистент».

Секунда и ещё две шляпы венчали воткнутые в грунт прутья.

«Ну-у-с-с… Приступим!».

С-ши-х, с-ши-х, с-ши-х… Отсечённые под правильным углом куски лозы падали, как и надо быть — практически вертикально. Шляпа, не шелохнувшись по сторонам, слетая вниз, насаживалась на остаток прута.

Подшаг к следующему пруту, чуть развернуть корпус, и снова…

С-ши-х, с-ши-х, с-ши-х…

«Отлично! То, что доктор прописал!».

Третий прут. С-ши-х, с-ши-х, с-ши-х… Третий удар вышел не совсем чисто. Шляпа чуть съехала и, покрутившись слегка на палке, всё же упала на землю. Рисуясь, Гюнтер чётко повернулся к зрителям лицом. Взмах сабли, эфес к лицу, клинок строго вверх, резкий отброс руки с оружием в сторону вниз. Приветствие отдано!

С-с-с-ши-тук! — сабля мягко вернулась в ножны.

Секунду стояла тишина, потом зрители загомонили. Даже аплодисменты прозвучали! С удовольствием Кид заметил заинтересованный девичий взгляд.

— Молодец, Майер. Красиво исполнил! — похлопал в ладоши Джонсон, а стоявший с ним рядом Пулавски, одобрительно кивнул.

Но снова влез всё тот же насмешник:

— А я не понял, что здесь такого? Ну, срубил он своей железякой эти прутья, так чего? Прутки-то были с палец толщиной. Чего тут сложного?

Капитан с досадой усмехнулся, покачал головой:

— Ты, Томас Грингуш, балбес. Балбес и невежда. Чтобы сделать то, что показал Майер, нужен резкий, четкий и с правильным углом удар. Такой удар ставится у кавалериста не за один день. Здесь заниматься нужно много и долго. Говоришь, прут не толще пальца? Да у тебя самого… Взять, что ключицу, что ребро — толщиной-то они никак не толще будут. Вот и представь сам — что будет, если такой удар прилетит тебе по плечу или по руке, к примеру? Не будет у тебя ни плеча, ни руки. Вот я и говорю — балбес ты!

Зрители засмеялись над насмешником, принялись обсуждать возможности холодного оружия и перспективы его применения в бою. Завязались споры.

— Да показное это всё! Кто так спокойно стоять будет, это же прутья! — талдычили одни.

— Нет, не скажи! Если такой удар прилетит, мало не покажется. Это не маленькая пулька, здесь доктор уже не поможет! — спорили другие.

Майер махнул рукой, и Пауль подвёл к нему за узду Кайзера.

— А ты, Гюнтер, сам, что думаешь по поводу сабель? — спросил с подвохом капитан.

— Что думаю? Я знаю, что до сих пор в Европе массы кавалерии рубятся друг с другом саблями. Они не все там дураки, чтобы ничего не понимать, не так ли? Значит, рано саблю списывать со счетов. А у нас её не понимают лишь оттого, что не умеют ей пользоваться.

Стоявший в толпе в первом ряду какой-то джентльмен преклонного возраста возразил:

— Х-м-м… Но я знаю, что кавалерия никогда не сможет победить грамотно выстроенное пехотное каре. В Европе это тоже неоднократно доказывали.

— Согласен, сэр! Такое каре разбивается артиллерией, подведённой поближе. Против артиллерии вообще мало что помогает. Разве что внезапная кавалерийская атака на батарею противника, а? И вот представьте…

Он извлёк саблю из ножен, указал ею на лозу в поле:

— Вон стоят вражеские артиллеристы. Или, как вариант, бегут пехотинцы из рассеянного ранее картечью каре. Противник бежит…

Ловкий, даже картинный заскок на коня. Разворот, дать шенкелей. Кайзер начал разбег…

«Всё-таки близко они лозу воткнули, близко!» — досадой подумал Гюнтер, — «Но ладно, работает с тем, что есть!».

— С-ших-с… — «Первая — есть!».

Поворот корпуса, чуть привстать в стременах и наклониться влево.

— С-ших-с… — вторая была не так удачна, отрубленный кончик отлетел в сторону.

Кид всё-таки умудрился за один проезд срубить все пять прутьев. Развернув коня, он, проезжая мимо, махнул саблей ещё раз, срубив покороче выделявшийся длиной прут.

«Да, тогда я выступил, как надо быть. Но дед, ворчун, сначала похвалив меня, всё-таки отчитал потом за ненужную браваду и хвастовство. «Зачем тебе лишняя слава и известность в округе? Они тебе жить помогут? Нет? Тогда зачем всё это?».

Потом ещё и носом ткнул, чтобы не зазнавался, добавив, что в Европе уровень Кида был бы, в лучшем случае, не выше уровня новобранца.

«Это он, конечно, лишку хватил. Не новобранца, а примерно — молодого, второго года службы!».

Несколько разгрузившись с работой, семейство Майеров могло себе позволить посидеть по вечерам на кухне.

«И с Пулавски тогда получилось, не сказать, чтобы складно. Хорошо, что додумался не отвечать сразу согласием, отговорился тем, что нужно посоветоваться с дедом. Патриарх семьи всё же, не хухры-мухры! И десятник это воспринял как надо. В его понимании по-другому и быть не могло!».

После Карл со старшим Киршбаумом съездили к этому Пулавски. О чём говорили, дословно неизвестно, только вернувшись, позвали Пауля с Гюнтером и провели «входной инструктаж». Как и говорил Пауль, репутация у Пулавски была не то, чтобы плохая или подмоченная, но… Неоднозначная, так скажем. И дед, и Максимилиан согласились в том, что десятник человек, без сомнения, опытный и взять от него тот опыт, знания и навыки неплохо бы… Но! Как и было уже известно, этот десяток патрульных не ограничивался службой только по графику. Они, на радость капитана и другим милиционерам, прихватывали и прочее время, не отказывались от подмены, если десяток, предназначенный к выезду, вдруг не мог по каким-то причинам выехать в срок.

Получалось, что и времени на службу будет уходить больше, чем у других, и сама служба выйдет не такой синекурой, как выходит у прочих. Пулавски на попе ровно не сидел, его люди бороздили земли округа со всем прилежанием. Частым гребнем! Всё по той же причине: желание отловить беглых, вернуть их владельцам, получив за это вознаграждение. Получается, что, поймав рабов, они не сразу ехали в Теннесси или Кентукки, в Северную или Южную Каролины, а то и в Алабаму или ещё куда… Ведь срок патрулирования-то не кончился, службу нести нужно по-прежнему. И улов помещался под замок в помещение гауптвахты при мэрии. А вот когда десяток отрабатывал своё, то и наловленные папуасы, все кучей развозились по разным штатам. То есть, опять же, тратилось свое время.

— А что, вот прямо десятками их у нас ловят? — удивился тогда Гюнтер, — Я, к примеру, пока ни одного не видывал.

Киршбаум-папа тогда рассмеялся, а дед пояснил, что рабы эти вовсе не везде шныряют, но есть определённые тропы, где встретить их наиболее вероятно.

— Или ты думаешь, что они здесь как тараканы бегают? — усмехнулся Карл, — Нет, они больше на муравьёв похожи. Те тоже по своим тропкам идут. Перекрой им одну, они тут же другую организуют.

— И так что — везде? — продолжал расспросы парень.

Ответил Максимилиан:

— Нет, не везде. Просто мы живём в таком месте, что оно наиболее удобно для передвижения с Юга на Север. Это ещё индейцы так положили. Наша долина раньше так и называлась — Великая индейская тропа. Аллегейни с одной стороны, Аппалачи — с другой. Получается, как будто коридор с юго-запада на северо-восток. К тому же у нас что? У нас горы, заросшие лесом, долины, куда далеко не каждый день заглядывают люди. Да что там — не каждый день? Здесь, пожалуй, можно найти такие места, где вообще человек не ступал.

Гюнтер усомнился последнему утверждению, но промолчал.

— Так что мест у нас — и где спрятаться, и где скрытно пройти — масса. Там же, на востоке в Вирджинии, ближе к побережью, или же на Западе, в Кентукки или Теннесси, рельеф более равнинный, а значит, и земель свободных от посевов меньше. В Вирджинии же вообще всё распахано и засеяно: где табак, где кукуруза, где пшеница или ячмень. Поля, поля, поля… А где поля, там и люди: фермеры, плантаторы. И охрана, конечно, и надсмотрщики за рабами, да и просто фермеры. Они, знаете ли, тоже будут не рады, если по их посевам будут бродить пришлые. В этом случае — беглые рабы. Те же тоже жрать хотят и, при возможности, не пройдут мимо чего-нибудь съестного. А так как шайки у них бывают разные, то встречаться с ними где-нибудь в глухом углу не стоит. Ни мужчине встречаться, ни, тем более, женщине или ребенку. То есть, возвращаясь к более населенным местам, глаз там много, и глаз к беглым недобрых. Вмиг заметят, схватят и в лучшем случае, оплеух надают, прежде чем дать весть хозяевам. Вот и идут эти негры по долине Шенондоа.

— Так. Это я понял, спасибо за разъяснения. А про Пулавски? В чём ваши сомнения?

Карл и Максимилиан переглянулись, и Киршбаум-старший, вздохнув, продолжил:

— Видишь ли, Гюнтер… И ты, Пауль, на ус мотай. Десяток у Джозефа крепкий, дружный и сплочённый. Там такие люди подобрались, что особо на стороне не болтают. Ну, с другой стороны, понятно: зачем вообще болтать лишнего?

— Да что ты рассусоливаешь, Макс?! — рассердился дед, — Не церемонятся они с неграми, о том речь!

Кид удивился:

— Что значит — не церемонятся? Убивают, что ли? Так им же нужно тех живыми взять, за дохлого-то — кто вознаграждение заплатит?

Киршбаум-старший поморщился, но ответил:

— Платят, вообще-то, и за мёртвых тоже. На Юге тела выставляют в назидание другим. Ну, уклад у них такой, традиции, привычки. Пусть их, не нам судить. Может, это в чём-то и оправдано, откуда нам знать. У меня… А точнее, ещё у моего отца случай был: раб изнасиловал рабыню. Напился, скотина, и изнасиловал! А так как он и прежде был не раз наказанным за разное… Терпение у моего отца лопнуло, вот он и продал этого мерзавца на Юг. Там у них, на хлопковых-то плантациях не забалуешь, там на каждых тридцать рабов, надсмотрщик с плетью и револьвером на поясе. Да и условия там… Боятся негры продажи на Юг, очень боятся. Прямо как на казнь на это смотрят.

— Ага, понятно! — задумчиво кивнул Кид, — И всё же, нельзя ли поближе к Пулавски?

Ответил дед:

— Джо вроде бы ни в чём таком не замечен. То есть, лишнего ни он сам, ни его люди не делают. Но если беглый будет сопротивляться… Точно побьют, а то и… Смотря, какое сопротивление будет.

Киршбаум-старший зыркнул на сына и напомнил Карлу:

— Про баб ещё…

— А что про баб? — хмыкнул дед, — Бабы вообще реже бегут, они стараются все же привычного держаться. Пусть плохо, тяжело, но привычно. Да и просто: тяжело это, не день, не два, а неделями и месяцами на Север красться. И голодают, и в холоде, бывает, бредут. Хотя, все же негры больше стараются летом бежать. Да, так вот… Хоть бабы бегут реже, но всё же встречается такое. И бегут реже, и реже их ловят… То есть, реже владельцам возвращают. По разным причинам.

Карл зыркнул на парней из-под бровей:

— Заиграются парни, вот и сдохла негритянка.

Папаша Пауля добавил:

— Лет семь назад в суде Ричмонда разбирались с группой фермеров с юга штата. Обвиняли их в том, что поймали они несколько беглых, но вернули лишь мужчин. Побитых сильно, но вернули. А вот двоих негритянок — нет, не вернули. Плантатор-владелец требовал компенсации и осуждения виновных. А те отпирались, говорили, что негритянки сильно больными были к моменту поимки. Вроде как сами померли.

— А как было на самом деле? — сглотнув, спросил Пауль.

— Как было, как было… Да кто же знает, как на самом деле было? Может и правда, больными были, а может, и нет! — рассердился Карл.

— И чем закончилось? — поинтересовался Гюнтер.

— Да чем… Присудил судья фермерам половинную компенсацию выплатить хозяину. И всё! Осуждать, или вообще, как владелец требовал — на каторгу отправить — такого не было.

— То есть, к чему мы с Максом речь ведём, парни, — подвёл итог Карл, — Дело это такое… Не сильно уважаемое обществом. Вроде бы и нужное, а вот…

— Это как ассенизаторы, — усмехнулся Кид.

— Кто? — не понял Киршбаум-младший.

— Ну, ассенизаторы, золотари… Уборщики, говночисты! Как их ещё назвать? Вроде бы всем нужны, но лучше бы они были подальше, глаза бы их не видели, и нос не обонял. А уж руки подать…

— Да нет, здесь ты тоже не прав! — не согласился Карл, — Пулавски вполне уважаем в округе, просто вас мы хотим предупредить…

— Он нам пообещал, что у него всё чисто в этом плане! — заверил папаша Пауля, — Что они законы и людские, и божьи блюдут и правила знают, то есть лишнего себе не позволяют. Да и деньги, как он сказал, им всем нужны, а не проблемы.

— В общем, мы согласны, чтобы вы послужили в этом десятке, но головы вам и свои нужно на плечах иметь. Чтобы помнили вы, что обгадить репутацию легко, вот отмыться потом — куда сложнее! — заключил дед.

— А можно ещё вопрос? — как прилежный школьник поднял руку Гюнтер.

— Ну, что у тебя там ещё? — недовольно переспросил дед, по-видимому, желавший перейти к более интересному занятию с Максимилианом, и уже доставший из шкафчика бутылку с виски и пару стаканчиков.

— А я вот не пойму… Им, неграм тем, что — настолько плохо живётся, что они бегут? И что — на Севере им мёдом намазано?

Старшие развеселились, и папаша Пауля ответил:

— За всех рабовладельцев не скажу, но ты можешь посмотреть, как живут рабы у нас. Да, действительно, Гюнтер, приехал бы, а Пауль тебе бы всё рассказал и показал. А то, когда заезжаешь, то либо в воротах стоишь, либо дальше холла не проходишь. Как будто самый скромный и стеснительный. Так что, приезжай в гости. А что касается — вообще, то так скажу: все плантаторы, люди разные. В целом, вполне вменяемые и даже доброжелательные, большинство — настоящие джентльмены. Но с неграми же как? С ними нужно в строгости быть, как с детьми, а то разбалуются вмиг. Беречь, как любой хозяин бережёт своё имущество, но не рассусоливать с ними, и, когда нужно, быть строгим. Не буду спорить, возможно, есть такие владельцы, что излишне строги, но… Здесь как измерить, не зная ситуации: оправдана та строгость или нет? И вообще-то… В каждом штате есть общественные организации, которые наблюдают и за этим тоже. Если случаи нехорошие участились, стали похожи на систему, эти организации и спросить могут у владельца, попросить объяснений.

Максимилиан отхлебнул виски из стаканчика и продолжил:

— А про Север… Ну что сказать: никому эти негры там не нужны. Совсем не нужны. Ни власть имущим… Это для них лишняя головная боль. Ни населению, ведь негры готовы работать за минимальную зарплату, только чтобы на еду и одежду хватало. То есть, отбивают работу у белых бедняков. Потому-то этих беглых рабов стараются переправить дальше, через границу с Канадой. Пусть там с ними разбираются!

«Ну что же… Тогда Киршбаум-старший ничего нового мне не рассказал. Что, как и всегда, впрочем, нельзя валить всё в кучу, без разбора. Нужно разбираться в каждом отдельном случае. Рабство, без сомнения — зло, и как тот Карфаген, должно быть уничтожено. Но какими методами, в какие сроки, с какими последствиями? Как известно, придерживаться нужно примерно середины: не оправдывать существование этого института как такового просто потому, что мне белые более симпатичны… Насмотрелся в реалиях, извините, и на БЛМ, и на прочие перегибы, как в ситуации с мигрантами в реальности. Но и среди белых… Тоже полно уродов. «На вкус, на цвет все фломастеры разные!».

Всё это не так просто, как кажется на первый взгляд. И Плехов принял решение относиться к людям так, как они сами заслуживают, безотносительно к их цвету кожи, вероисповеданию и национальности. Как всегда, впрочем, и относился!