Когда они с капитаном приехали в упомянутое место, здесь уже ошивалось народа как бы не больше, чем было на собрании изначально. В первый момент Гюнтер удивился, но потом напомнил себе свои же слова:

«Развлечений у людей нет, здесь любой движухе рад будешь. К тому же полевые и разного рода прочие огородные работы ещё не начинались. Так что, по пути сюда народ позвал с собой друзей и знакомых. Скорее всего, ещё и расписали, что здесь состоится макание мордой в какашки одного наглого сопляка! Ну, бля… Так, спокойно, Ипполит, спокойно!».

Капитан не удивился указанному обстоятельству, хотя и поморщился с досадой: кроме самих милиционеров, в толпе уже виднелись и дамские лица, выделялись яркостью разнообразные наряды местных прелестниц.

А долинка представляла собой, довольно симпатичное место. Она, в общем-то, долинкой и не была, так как одна сторона её была тупиковой, упиралась в заросшую лесом невысокую горушку. С одного края в низинке тёк ручей, кое-где разливавшийся в небольшую речушку. Это сторона изрядно заросла кустарником. По другой стороне этой лощины тянулся красивый негустой лиственный лес.

«Хорошее место для пикника. Да здесь, скорее всего, это часто и происходит: вон даже лавки и столы кое-где вкопаны. Размеры… Х-м-м… В длину я бы сказал, метров триста, а в ширину… В ширину чуть поменьше ста!».

Погода тоже радовала: весна вступила в свои права, светило яркое, пока нежаркое солнышко, лёгкий ветерок, иногда пролетавший, шевелил начавшие распускаться листья на деревьях и кустах.

— А почему долина называется Чероки? — спросил он у Гюнтера.

— Да я откуда знаю? — пожал плечами тот.

Какой-то парень, стоявший неподалёку, ответил Гюнтеру:

— Говорят, что здесь раньше стойбище одного из племён Чероки было. Правда или нет — не знаю. А вы что же, в первый раз здесь, что ли?

Кид хмыкнул:

— Так, мы, вообще-то, по другую сторону от города живём, неподалёку от Байер-Хилла.

Байер-Хилл была небольшой деревушкой севернее усадьбы Киршбаумов. Получалось, что отсюда до фермы деда было миль двенадцать.

— Джентльмены! — обратился капитан к присутствующим, растянувшимся вокруг маленькими группками и группами побольше, — Как вам всем известно, присутствующий здесь Гюнтер Майер предложил пари, что в стрельбе из ружья и револьвера он войдёт в десятку лучших стрелков нашего милиционного отряда…

Кида вдруг осенило: пари! И он шёпотом обратился к другу:

— Пауль! У тебя есть деньги? Сколько? — в то, что у Киршбаума в карманах совсем пусто, как у него самого, Гюнтер не верил.

Приятель задумался:

— Ну, есть… Долларов пятнадцать вроде бы, а что?

«Неплохо! Просто в карманах завалялась месячная зарплата подённого рабочего!».

— Займи, а, будь другом? Хочу на себя поставить, а то совсем надоело, что без денег существую.

Пауль в сомнениях почесал голову, сдвинув шляпу:

— А ты уверен? Народ-то и вправду тёртый, здесь капитан не соврал.

— Да. Если что, должен буду. Ну же! — от нетерпения Кид даже начал приплясывать.

Киршбаум покопался по карманам, заглянул в седельную сумку, и в итоге высыпал в подставленную пригоршню друга кучку звонких монет. Здесь были серебряные «халфы», доллары, даже пара пятидолларовых монет была.

— Предлагаю провести всё следующим образом, — продолжил меж тем капитан, — Из винтовки или карабина стреляем с двух дистанций: на двести и на триста ярдов. Из револьвера, соответственно, на двадцать пять и пятьдесят ярдов.

«М-да уж… А дистанции-то ни хрена не детские! Я рассчитывал: из длинного — на двести максимум, а с короткого — метров на пятнадцать, двадцать пять. А здесь всё по-взрослому!».

Видно, Киршбаум тоже подумал о чём-то подобном, так как переспросил:

— Ты точно уверен? Всё-таки будешь ставить?

— Буду! — упрямо набычился Кид и громко обратился к присутствующим:

— Раз уж у нас здесь получаются не просто состязания, а пари, предлагаю ставки: на то, что я попаду в десятку лучших стрелков отряда, я ставлю три доллара. На то, что войду в пятёрку лучших — два доллара, ну и на «тройку» ставлю доллар. По каждому виду оружия. Кто поддержит?

Народ ещё больше оживился, начал переговариваться, спорить, посмеиваться. Образовывались новые кучки, люди обсуждали, раздумывали. Капитан Джонсон повернулся к Киду и негромко произнёс:

— А ты Майер — тот ещё жук. Но хоть хватило соображения ставить именно так. То есть, рискуешь, но меру знаешь.

Потом капитан окликнул того самого писаря Клауса:

— Мистер Качински! Прошу взять на себя приём ставок и подсчёт итогов, чтобы не случилось путаницы, споров и ругани.

Часть народа, держа в руках свежие доски для мишеней, проследовала на лошадях к дальнему краю долины. Парней не привлекали, понимая, что Майеру сейчас соревноваться, то есть настроиться нужно.

— Стреляем как? Лёжа, стоя, или с колена? — уточнил Кид у капитана.

Тот немного удивился, но чуть подумав, ответил:

— Да раньше как-то таких условий не было. Кому как удобнее, я думаю.

«Ага. Это есть — гут! Стоя на триста ярдов — здесь я бы не был уверен в хорошем результате. А с колена… А тем более — лёжа, чего не стрелять-то?».

Постепенно народ организовался. Выявилось тринадцать человек, желающих принять участие в стрельбе из «длинноствола» и семнадцать — в стрельбе из пистолетов и револьверов. Вероятных участников стрельбы на дальние дистанции, возможно, отпугивало то, что триста ярдов — это уже серьёзно. Даже — очень серьёзно! Для гладкоствола это была фактически запредельная дистанция, здесь опыт стрелка должен соответствовать качеству оружия. То есть, кто-то может, но далеко не всё, очень далеко.

Гюнтер искоса присматривался к соперникам. Почти у всех были разного рода штуцеры, только тройка стрелков держали в руках «Браун Бесс», а ещё один пожилой джентльмен — «кентуккийскую винтовку». Хотя ещё у одного парня Кид увидел «Энфильд».

— Прошу об одолжении, капитан! — обратился он к Джонсону, — Нельзя ли оставить меня на самый последний выход?

Кэп с интересом посмотрел на парня:

— Хочешь посмотреть, как другие стреляют? Посчитать свои шансы?

— Где-то так, сэр.

— Вообще-то, бросившему вызов полагается стрелять первым, но… Думаю, другие не будут против, — усмехнулся капитан.

Соперники выходили на огневой рубеж по трое. Стрелять полагалось пять раз. Забахали выстрелы, народ загомонил, обсуждая результаты: в толпе зрителей оказались пара подзорных труб и один бинокль. Для указания результатов на линии мишени находились три человека. Они скрывались в каком-то отсюда неразличимом укрытии, и после стрельбы осматривали мишени, подавали сигналы красным флажком. На дистанции двести ярдов отсеялись двое: один стрелок с «Браун Бесс», ворчавший на своё оружие, и что было немного удивительно, стрелок с хорошим английским пехотным штуцером. Последний не комментировал результат, лишь плюнув с досадой, отошёл к толпе зрителей.

Когда дошла очередь до Гюнтера, он постарался отрешиться от всего происходящего вокруг, был предельно собран и спокоен. Тщательно осмотрел патроны, называемые здесь картриджами…

«Ну, в полной мере их патронами и не назовёшь: нет металлической гильзы, делающей боеприпас унитарным. Вместо неё здесь пропитанная селитрой льняная тонкая ткань. Она и создаёт своеобразную гильзу. Вследствие этой пропитки ткань сгорает фактически без остатка. Но всё равно — копоть от сгоревшей ткани, нагар от дымного пороха — после каждой стрельбы требуется тщательно чистить и ствол оружия, и сам механизм!».

Гоняя у себя в голове такие вот околотехнические мысли, Гюнтер не давал эмоциям хоть сколько-то разрастись у себя внутри.

«Отводим рычаг, немного похожий на скобу Генри, вперёд и вниз. Часть замка тоже уходит вниз и открывается патронник. Отводим курок назад. Проверяем ствол. Вкладываем картридж в патронник, подаём рычаг назад и вверх. Отошедшая часть затвора возвращается на своё место, при этом передняя её часть, острая, так и называемая «гильотинка», отрезает «жопку» картриджа, давая искре капсюля доступ к пороху. На ниппель или штуцер… По-разному его называют, это западное отверстие или брандтрубку, надеваем капсюль и подушечкой пальца аккуратно, но плотно дожимаем его вперёд до упора. Всё, можно стрелять!».

Пять выстрелов, не торопясь, делая всё, спокойно, размерено. Ф-у-у-х-х… Можно выдохнуть и ждать результатов. Гюнтер, внешне безучастно, с карабином, уложенным на сгиб левой руки, дождался поднятия флажков у мишеней.

«Вот так-то, блядь! Все пять попаданий зафиксированы. А вы тут начали: сопляк, не сопляк, молокосос, малой. Про горшки чего-то вспомнили ещё. А вот — пиздык, и чего-то уже эти «матёрые» примолкли!».

— Ну что, Гюнтер, у части стрелков есть промахи. Так что, в десятку ты уже вошёл! — хлопнул его по плечу капитан, — Продолжаем состязания или ограничишься этим?

— Господин капитан. Народ хочет зрелища, и кто я такой, чтобы противиться воле народа? Вокс популли, вокс деи, как говорится. Да и деньги на кону не просто так стоят.

Когда Кид отошёл в сторонку, давая оставшимся стрелкам приготовиться к следующему этапу, Пауль, приплясывая от нетерпения и удовольствия, приобнял его:

— Как ты их, Гюнтер?! Вот же молодчина! А они-то такие… А ты — такой… А ведь я так трясся за тебя, ух, как перенервничал! А смотрю на тебя: ты, как тот индеец, ничем невозмутимый.

Парень усмехнулся, шепнул приятелю на ухо:

— Это я так представлялся. Меня, знаешь ли, тоже трясло — о-го-го как! Но я старался держать себя в руках.

— И тебя получилось, дружище. Получилось! Я бы тоже попробовал пострелять. Уверен, что я стреляю получше многих здесь, но… Не могу, волнение почему-то не даёт.

На втором этапе Гюнтер снова стрелял с колена. Просто он подумал, подумал… И решил не удивлять людей больше необходимого: лёжа здесь никто не стрелял.

«Да и поверхность этой долины ни хрена неровная. Где повыше, где пониже. Не заметишь такой бугорок на расстоянии, неправильно оценишь высоту до мишени и будешь садить в него, в бугор этот, пули, а не в мишень, радуя и забавляя зрителей!».

На триста ярдов люди стреляли уже совсем серьёзно, дистанция обязывала. Все были сосредоточены, даже хмуры. Зрители немного притихли, чтобы не мешать стрелкам. И вот здесь уже результаты вызвали споры и ругань. Пришлось капитану даже направить быстро и специально созданную комиссию к мишеням, чтобы та, осмотрев их, подтвердила сигналы наблюдателей у мишеней.

«Е-с-с-с! Я вошёл в тройку! Вошёл! Пусть и разброс попаданий по всей поверхности доски, а не как у этого «дедка» с «кентуккийской». У этого уникума вообще все попадания можно накрыть двумя руками. Но! Я и не мню себя самым невъебенным стрелком. Мне, если захотеть подобного результата, работать и работать, и порох жечь не фунтами, а десятками фунтов. Но что запланировал, то и сделал! Интересно, дед будет радоваться успехам внука?».

Перед состязаниями с «короткостволом» пришлось сделать перерыв. Расслабиться, перевести дух. Да и жрать уже хотелось как из пушки! Этим они и занялись, отойдя к коновязи, где находились их кони: в сумках у них имелись бутерброды.

— У меня фляжка есть, будешь? — заговорщицки зашептал Пауль.

Гюнтер подумал и кивнул:

— Буду. Про револьверы я переживаю не так сильно, здесь я больше уверен в результате. Да и виски, если только пара глотков, только помогут делу, снимут остатки волнения, расслабят немного организм. А то на взводе себя чувствую.

Кид обратил внимание, что на них посматривают. По-разному: кто с недоверием, кто с раздражением, но всё-таки больше было тех, кто смотрел с одобрением. Даже улыбались им, подмигивали, а некоторые подходили, чтобы похлопать по плечам, похвалить, выразить восхищение навыками.

«Да, да… Мы молодцы, однозначно. Но дайте же отдохнуть, а?».

К ним подошёл и писарь Клаус. С некоторой опаской он посмотрел на Киршбаума и отчитался Гюнтеру по результатам ставок:

— Сейчас деньги заберёшь? Или потом, после окончания всех соревнований?

— Потом! — отмахнулся Кид, — Сейчас они мне ни к чему, только мешать будут. Да и большую сумму получать будет приятнее, не так ли?

Клаус удивился:

— А ты рассчитываешь победить и во втором части? Х-м-м… Интересно.

Когда писарь отошёл, Пауль сплюнул:

— Сморчок хитрожопый! Побежал на тебя ставить, а ведь ставки приняты и вносить деньги и игроков в список уже нельзя.

— Х-м-м… Но он же и есть — писарь! Хочу, пишу, хочу не пишу. И пишу — когда хочу и что хочу! — и они оба расхохотались.

Киршбаум признался:

— А ведь я тоже на тебя поставил. Встретил папашиного знакомого, занял у него десятку и поставил. Так что, не оплошай, дружище!

Новые «Ремингтоны», кроме Гюнтера, были ещё у троих стрелков. Они посматривали друга на друга с ревностью, а вот другие на них — с интересом. А кто-то и с завистью. И снова Кид стрелял последним. Он не обращал внимания на результаты соперников, бродил чуть в стороне в задумчивости. Настраивался.

Своей фронтальной стойкой и двуручным хватом он вновь вызвал интерес и пересуды людей: большинство стреляло по-старому, если можно так назвать — по дуэльному. Двадцать пять ярдов он прошёл уверенно, даже играючи. А ведь половина участников отсеялась именно здесь. Но что есть, то есть!

На пятидесяти ярдах отсеялись почти все. Лишь он и ещё один, фактурный серьёзный мужик, продолжили состязания. Гюнтер с удивлением смотрел, как противник, не торопясь, заряжает кавалерийский дульно-зарядный пистолет.

«Он же гладкоствольный, мать его! Как он собирается пулять из этого «карамультука» почти на пятьдесят метров? Да уж… Хорошо, хоть капсюльный, а не какой-нибудь кремнёвый!».

С аккуратно подстриженной бородой с изрядной проседью, в клетчатой короткой куртке и в суконных серых штанах, в высоких кавалерийских сапогах и в тирольской шляпе с пером, этот коренастый и невысокий мужчина, почему-то внушал уважение. Весь вид его говорил, что человек серьёзный, вдумчивый, опытный. Только вот несколько опереточная шляпа, выбивавшаяся, по мнению Кида, из образа, смотрелась странновато.

Гюнтер услышал шёпот Пауля, который подкрался со спины:

— Это Джозеф Пулавски. Он командир одного из десятков. Про него говорят, что строг, но справедлив. Хороший десятник. Только есть один недостаток… Он проводит времени в патрулях больше, чем все остальные. И десяток подобрался ему под стать.

— А больше времени — это сколько? — также шёпотом спросил Кид.

— Месяца два, а то и три в году. Тогда как другим и месяца много: ругаться и спорить начинают.

— Х-м-м… А почему он столько времени проводит в патруле? — было и впрямь странно, ведь у каждого милиционера есть свои домашние заботы и хлопоты.

— Так он небогат, и ферма его совсем небольшая. Хорошо, если акров сто земли имеется, — продолжал шептать Пауль.

— И что из этого? — по-прежнему не понимал Гюнтер.

— Как — что? Денег ему не хватает на жизнь, а у него жена и двое детей.

— Пауль, твою-то мать… Ты говори яснее, денег ему не хватает, это понятно. Тут многим денег не хватает, мне, к примеру. Получается, ему, наоборот, нужно больше времени заниматься своим хозяйством, чтобы концы с концами сводить, а он по округу с десятком шарится.

Киршбаум задумался, но потом с неуверенностью ответил:

— Может, он за вознаграждениями гоняется?

— За какими ещё вознаграждениями? — рассердился Кид.

— Блин! Ты, как с луны свалился, честное слово. За какими, за какими… За теми, что выплачивают плантаторы с Юга за поимку беглых рабов. Не слышал, что ли, что такие бывают?

«Вон оно чего! Точно, что-то слышал, но не придал значения: где я и где беглые рабы. То есть, отлавливает он этих рабов, а ему за это денежку платят. Ремесло такое, дурно пахнущее, стоит признать. Но, опять же, эти самые аболиционисты!».

Между тем «охотник за головами», зарядил свою «пушку» и небыстро прицелившись, бабахнул, выпустив клуб дыма из ствола. Из толпы зрителей донеслось:

«Опять попал!».

— Пауль! А сколько платят за беглых рабов? — шепнул назад Кид.

— А я знаю? Что-то такое слышал… Не то четверть стоимости, не то чуть больше. А ты чего, Кид, решил к нему в десяток податься? Да ну, нехорошее это дело, нечистое какое-то…

— Я ничего пока не надумал. Просто спросил…

«Четверть от стоимости раба. Х-м-м… Раб-мужчина сейчас стоит около полутора тысяч долларов, четверть, соответственно, триста семьдесят пять. Делим на десяток, ну так, чтобы примерно выходило. Тридцать семь долларов на каждого. Блин! Вроде и немного, но опять же… Когда в кармане пусто, то и тридцать семь долларов выглядят совсем по-другому. Да-да… «Одна старушка — десять копеек, а десять старушек — уже рупь!».

В голове Гюнтера, а сейчас именно Плехова сражались алчность с моралью и нравственностью. Аргументы одной стороны: рабство — зло, и, по крайней мере, помогать ему уж точно не надо. С другой стороны… С другой стороны… «Денег нет, но вы держитесь!» или «Деньги не пахнут!».

«Да пахнут деньги, ещё как пахнут, чего там… Воняют они иногда невыносимо. Опять же — такой бизнес в этой стране есть, как есть и занятие «охотник за головами». Пахнут оба «модус операнди» не фиалками!».

Вдруг вспыхнуло в голове ослепительной злобой:

«А аболиционисты? Отца вспомни, которого убили именно эти освободители рабов, любители негров!».

Вовсю воюя против рабства… А как ещё назвать действия, которые влекут потери как материальные, так и людские с обеих сторон? Именно войной и называется это. Причём аболиционисты ничего не имеют против «законтрактования» массы людей, просто сотен тысяч, а то и миллионов. Это когда вновь прибывшие переселенцы из Европы заключают контракт с разными мутными фирмами, и те отряжают их на работы, а то и напрямую сдают в аренду. В Нью-Йорке и Бостоне целые конторы есть, специализирующиеся на работу с контрактами.

Условия содержания там, а также тяжесть труда немногим отличается от того же рабства. Пусть это и на время, на определенный срок — от полугода до пяти лет, но в иных условиях и месяц покажется вечностью, да и платят там этим людям копейки, и чем дольше ты работаешь на компанию, тем больше ты оказываешься ей должен.

Башмаки, выданные со склада, порвал — покупай новые за свой счёт, то есть берёшь в долг в компании. При стоимости в городской лавке пары рабочих ботинок в два доллара, со склада выдают за три, а то и четыре доллара. То же самое касается и одежды. Хочешь жрать не только баланду в столовой, но и хоть иногда чего-нибудь вкусного, милости просим в лавку снова. И так изо дня в день. Хорошо, если человек, когда подходит к концу срок контракта, оказывается ничего не должным компании. Тогда счастливчику дорога — с голой жопой за ворота! Но чаще всё-таки долги есть, и они немалые. Там же всё продумано и поставлено на поток ради закабаления. Пиво? Виски? Пожалуйста! Девки? Вот, бордель к вашим услугам! И штрафы, штрафы, штрафы везде и всюду. За всё! Как в том анекдоте: «Не так сидишь! Не так свистишь!». Луи Армстронга «Шестнадцать тонн» слышали? Полагаете, что это страшная сказка? Ни хера подобного — самая что ни есть реальная обыденность!

Но для аболиционистов все это «законтрактованные»: свободные люди. Ну и впрямь — не рабы же они. Всё! Больше их ничто не интересует.

"Формализьм, бля!"

Да, ещё… «Проводники» те, что с «подземной железной дороги», живые люди. Они тоже хотят кушать и кушать повкуснее. Спать помягче и в тепле. И дом иметь хотят хороший. То есть, проводят всех этих рабов далеко не бесплатно. А так, как работа эта опасная, чреватая не только каторгой, но и виселицей, в работе своей готовы на всё. Вот как в случае с отцом Гюнтера. Так что, если вдруг Гюнтер встретит где-нибудь этих людей — рука не дрогнет, нажимая на спусковой крючок.

«Ладно! Я подумаю над этим завтра. А пока — успокоился, собрался. Оппонент последний выстрел сделал. Да как ловко, гад, положил!».

Кид вышел на огневой рубеж, постоял с опущенными руками, подышал, вентилируя лёгкие. Время не ограничено, никто сзади с секундомером не стоит. Вытащил, нацелился, задержал дыхание, потянул спуск. Чего тут сложного?

Однако сложность возникла: оба стрелка уложили все шесть выстрелов в мишень. И как быть? Решили перестреливать, только… Внутри мишени очертили круг, диаметром дюймов десять. Усложнили задачу, стал-быть. И вот здесь сыграло мастерство охотника за беглыми: он положил все свои пули в круг, а Гюнтер две — за границей круга. Мать твою!

«Хотя… Чего ты трепыхаешься? Ты выполнил все условия, выиграл пари: вошёл в десятку стрелков, вошёл в пятёрку стрелков, даже в тройку стрелков и то — вошёл!».

Стоя возле мишеней и разглядывая их, капитан Джонсон спросил у Кида:

— Ну, Майер, что ты ещё можешь нам показать? — грустновато вышло у капитана, честно говоря, обескураженно как-то.

Вмешался Киршбаум:

— Гюнтер! Покажи им, как ты стреляешь. Ну, на время!

Кид вздохнул, попросил всех отойти от мишени шагов на пятнадцать назад. Сменил барабан в револьвере, к удивлению присутствующих, повернулся к мишени спиной, встряхнул руки, размял пальцы. Выдох, поворот на сто восемьдесят…

— Бах-бах-бах-бах-бах-бах! — почти слились выстрелы в очередь.

И всё это — не стоя на месте, а двигаясь приставными шагами: влево-вправо, приседая на колено и снова двигаясь.

— М-да… Парень, тебе бы в цирке выступать! — покачал головой Джонсон.

Пулавски хмыкнул, ковыряя дырки в мишени:

— Разброс большой. Если бы мишень тоже двигалась, половина пуль ушла бы в воздух.

— Так и я только учусь! — пробормотал Гюнтер, вызвав почему-то взрыв смеха.

— Ну, если только учишься… — глубокомысленно покивал Пулавски, — То тогда простительно.

Они с Паулем уже шли к лошадям, всё же день двигался к вечеру, а им ещё ехать и ехать, когда Кида окликнул кто-то из тех самых остряков:

— Эй, парень! Стрелять ты умеешь, этого не отнять. А скажи-ка нам, на кой хрен ты возишь с собой этот длинный ножик? Если дров нарубить, так топор удобнее; хлеб порезать — обычный нож тоже куда лучше. Чего возить эту железяку? Или ты хочешь сказать, что ты что-то можешь ею сделать?

Гюнтер вздохнул: завершать суматошный день «сливом» не хотелось. Он остановил Пауля, который начал:

— Да у него дед — гусар, он их с детства учит…

Попросил того:

— Пауль! Пока я с Кайзера все сумки сниму, ты вот что сделай… Наруби в кустах прутьев с палец толщиной, длиной примерно в рост человека. Пару воткни в землю вот здесь, а ещё штук пять — вон там. Только там втыкай так, чтобы я мог рубить их на две стороны. Понял?