Лечить девочку ему пришлось почти месяц. То есть шесть раз приезжал Гюнтер в хижину к индейцам. Можно было закончить на четвертом сеансе, но Кид решил довести дело до конца. С каждым приездом отношение к нему менялось: и старуха становилась более разговорчивой и любопытной, все пытала парня, что еще ему известно про лечение…

А всего-то стоило рассказать о микробах и инфекциях. Бабка не была совсем уж дремучей и вовсе не удивлена рассказом: если есть животные большие и маленькие, почему бы не быть таким животным, которых и глазом-то не разглядишь? Но вот зловредность этих маленьких животных, а также последствия, к которым может привести их деятельность, ее поразили.

С чем бабка была поначалу не согласна, так это с необходимостью мыться часто, и мыться с мылом. Но Гюнтер убедительно показал, что если не мыться, то этих вредных маленьких существ на теле будет во сто крат больше, приведя в пример мясо чистое, и мясо, вываленное в земле. Все-таки тухло грязное мясо быстрее. Результатом стала постройка возле дома небольшой баньки. Раньше индейцы мылись либо в речке, либо прямо в хижине, наливая в тазик воды, то есть довольно редко и не особо тщательно. Так, только уже, когда совсем нужда придавит.

Ама стала к нему уважительна, но и, как казалось, начала побаиваться его. Мальчишка-индеец был благодарен, коротко высказался:

— Салали — сестра. Люблю Салали!

Но и Йона постепенно и понемногу поменял свое отношение к Гюнтеру. Не очень заметно внешне, но поменял. И если индеец поначалу при встрече просто кивал ему, то после уже расщедривался на короткий разговор типа:

— Недалеко отсюда… Часа три ходьбы… Пуму видел. Смотри по сторонам лучше!

Или же:

— У Звенящего ручья оленей видел. Хороший табунок, добрая добыча может быть.

К тому же пару раз они даже вместе сиживали за столом во время обеда. Йона по-прежнему молчал, но уже не поджимал презрительно губы. А напоследок индеец вручил Киду три хорошо выделанных шкурки лисы, в знак благодарности за лечение дочери. Поняв невысказанный вопрос Гюнтера — почему три шкуры, Йона усмехнулся краешком губ:

— Девки три. На ферме. Обижать нельзя, а то любить не будут.

«М-да… Тоже мне, знаток человеческих душ нашелся!».

Если с Кейтрин у него все устаканилось, с Мартой же… Ну, назовем это подростковыми играми, пусть будет так. То вот с Гленной получилась «непонятка». Или же Гюнтер что-то не понимал, или же Марта проболталась рыжей о том, что они периодически «шалят» с ним. Ирландка стала какой-то ершистой, сердитой, и было не поговорить с ней толком. А то, что Рыжая раньше говорила, что почти не общается с Мартой, то это так… Точнее, не совсем так! Они ровесницы, а значит, и поговорить обеим не с кем, кроме, как… Катюша все же с сестрой держит себя… Ну, понятно — Кейтрин-то уже взрослая девушка, а Марта только-только начинает входить в эту пору. Так полагает сама Кейт.

С Кейти тогда перед Рождеством получилось неожиданно, но и к лучшему. Улучив момент, Гюнтер шепнул девушке:

— Кейт… Нужно поговорить. Давай встретимся?

Сначала он думал, что она откажется, уж больно сложные чувства отражались на ее лице: то гримаска демонстративного презрения, то раздумья, то раздражение, то согласие. Вроде бы. Попробовал почувствовать ее эмоции, но — куда там! Там такой водоворот, а точнее, шквал, что ничего не разобрать. Он уже приготовился к отказу, когда девушка ответила:

— Когда и где?

— Х-м-м… Может, в мыльне, вечером, после ужина?

Она коротко задумалась, но покачала головой:

— Нет. После того как все уснут, в сенном сарае.

Гюнтер ни на что не рассчитывал. Он все еще сомневался в лояльности девушки, помнил, какой змеей та может быть, и просто хотел поговорить, чтобы убедиться: она помнит об их первом разговоре и договоренностях.

Ему было нетрудно, в комнате он жил один: дождаться, пока дом уснет, одеться и выскользнуть во двор. Чего проще? В крайнем случае всегда можно отговориться, что пошел в туалет. А вот девушке? Она жила с одной комнате с Мартой, а это уже сложности. Рядом спальня ее матери. Да и вообще, у «Иванычей» все теснее: народу живет побольше.

Но все прошло тихо. После ужина он посидел в комнате, отговорившись от брата, тем, что будет заниматься учебой. Когда шаги за стеной стихли, выключил лампу, прислушался и, присев на край кровати, уставился в окно, пытаясь не пропустить смутный силуэт во дворе. Нервов тогда помотал себе: что ты! Все же, не выдержав, надел поверх нижней рубахи суконную куртку с капюшоном, подтянул штаны, поправив подтяжки…

«Кстати! Вот какого хрена в Штатах все мужики носят подтяжки, а? Почему не ремень-то? Ведь ремни есть, их вполне используют, но все равно — везде и всюду подтяжки! И это же не те подтяжки, в будущем, которые с резинками, а просто холщовые или кожаные ремни. Неудобно же. Но все носят!».

Когда он, обойдя двор вдоль стен построек, чтобы оставаться в тени и не выходить на свет, подошел к сенному сараю, то сердце колотилось, выпрыгивая из груди.

«Ну, ты чего? Мы же не на блуд крадемся, а просто для разговора. Чего ты так заколготилось?».

Дверь чуть слышно скрипнула, и он проскользнул внутрь. Сенной сарай здесь — это не сеновал где-нибудь в России. Это изрядно большое дощатое строение без потолка, почти битком набитое сеном. Сено для скота выбирали, начиная сразу от двери, вот и получилось небольшое свободное пространство, а далее шла неширокая дорожка в конец сарая. Если пробраться туда, то обнаружить их будет мудрено. Это если кто-то начнет искать.

Он постоял у входа, негромко кашлянул и прошептал:

— Кейт… Ты здесь?

В глубине сарая послышался шорох и чуть слышный шепот:

— Иди сюда…

Девушку разглядеть удалось не сразу. Она даже какой-то отнорок в сене сделала!

— Ты чего так долго, я уже озябнуть успела.

Гюнтер пожал плечами, а потом понял, что и она его вряд ли видит отчетливо:

— Извини. Я смотрел, смотрел в окно, но так и не заметил тебя…

Кейт хмыкнула и чуть громче спросила:

— Ну, чего звал?

Кид вздохнул, почесал нос и неуверенно ответил:

— Так я это… Кейт… Наш договор в силе, ну, о чем мы с тобой…

Она фыркнула чуть слышно:

— А что, я что-то нарушила?

— Нет, но… Вот я и решил с тобой еще раз поговорить.

Постепенно глаза привыкали к темноте, и в закутке, окруженном валами сухой травы, возможно, стало разглядеть силуэт девушки. Он вздрогнул:

— Кать… Ты что, в одной сорочке?

Кроме длинной, до пят, белой сорочки лишь большой шерстяной платок укрывал ее от холода. Понятно, что это не Сибирь, но все равно — дело к Рождеству, и даже здесь, в теплых Штатах, ночью температура падала немного ниже ноля.

— Погоди! — он скинул с себя куртку и набросил Кейт на плечи, — Вот так будет лучше.

— Ну, чего ты замолчал? И как ты забавно меня назвал! — спросила девушка.

Гюнтер сделал пару шагов вперед, тихонько потянул носом. Пахло теплом. Теплом и девушкой.

— Катя…

— Ну-ка, скажи так еще раз.

— Катя, Катя. Это я читал где-то, что у русских, в России, тоже есть имя Кейтрин. Только произносят они его на свой манер. Кейтрин, Екатерина, Катерина, Катя, Катюша, Катенька.

Его язык, привыкший к английскому или немецкому, выговаривал ее имя довольно смешно: Икатрина, Катрина, Катья, Катьюша. Девушка хихикнула и повторила:

— Катья… Катьюша. Забавно. Но звучит мягко и даже нежно, — она никак не отреагировала, что он подошел вплотную и обнял ее за талию.

Правда, поверх куртки. Кид надеялся, что только пока — поверх куртки. Мысли о каком-то серьезном разговоре, о подтверждении ранее достигнутых договоренностей почему-то вымыло из головы, как будто их и не было.

— Ну же… Расскажи мне еще что-нибудь…

— Что рассказать? — как будто очнулся Гюнтер.

— Ну… Вот как ты тогда сделал…

— Ты о чем?

— Вот же глупый. Ты так сделал, что мне как-то стало… По-особенному…

— Хорошо? Тебе стало хорошо?

— Х-м-м… Нет, там было совсем по-другому. Хорошо — это не то слово.

Он и не заметил, как его руки нырнули под куртку и вот уже обнимали талию девушки, теплую, притягательную. Она же… Может, тоже не заметила, а может, не придала этому значения, а может быть — хотела этого. Головы их почему-то, как будто став тяжелыми, клонились, клонились друг к другу и вдруг слились в одно целое. Губами. Ее губы сначала были просто безвольно-мягкими, но потом дрогнули, пошевелились, в ответ на его все более наглые притязания, и ответили ему. Целовались же они все более активно, дыхание их как будто слилось воедино, лишь Кейт почему-то стала постанывать и вдруг пошевелила ножкой и уперла свое бедро… к-х-м-м… ему между ног.

Теперь уже застонал и он, застонал, но потом и опомнился: она ведь ждет! И перевел свою правую руку с ее попы, такой крепкой и упругой, вперед, туда, где ее явно ждали. Кейт вздрогнула и, чуть отстранившись, уставилась ему в глаза. Даже в темноте было видно, как они поблескивают.

— Если ты боишься, то зря. Я обещал тебе, что ты останешься девственной. Я даже сорочку не буду поднимать! — прошептал Кид ей на ушко.

Ждала ли она этого, Гюнтер не мог сказать определенно, но после его слов она вздохнула как будто облегченно. А вот этот треугольник между ее ножек, с прощупывающимся холмиком волос был определенно горяч. Очень горяч. Погладив его ладошкой сначала мимолетно и почти невесомо, прислушавшись к реакции Кати, он положил руку, подержал ее так, потом пошевелил пальцами, чуть-чуть потерся и начал вливать силу. Сначала понемногу, но потом все сильнее и сильнее. Как будто зная, что нужно уже ему, девушка, чуть приподняв ножку на носке, стала тереться ему между ног.

Ее постанывания слились с его мычанием.

«Мычу, как бычок в стайке!», мелькнула вдруг мысль.

А потом другая: «Дурацкое мы место выбрали для этого. Если вдруг кто пойдет в туалет… А сарай расположен не так уж далеко! Мы не услышим, а вот нас вполне могут услышать!».

Но потом эти мысли улетучились. Очнулся он оттого, что Кейт вдруг укусила его за шею. Вздрогнул, приходя в себя, почувствовал, как в штанах у него стало противно липко и холодно. И рукой, правой рукой, именно той, что… Но там, у девушки, несмотря на влажность, было горячо и волнительно.

«А вот у меня — мокро, отчего и холодно, а также липко и противно! Разница в ощущениях, однако. Объективная реальность. И никуда от нее не денешься!».

Он придерживал сейчас Кейт, которая повисла у него на плечах.

«А моя левая-то рука, вот же проказница! Прямо в ложбинку между ее ягодичек угадала. Случайно? Точно случайно!».

— Кид… — шепнула она, приходя в себя, — Мне надо идти.

— Как жаль, правда? — спросил Гюнтер.

— Очень… — потом потащила со своих плеч его куртку.

— Да ты иди так, чтобы холодно не было! — решил проявить куртуазность Кид.

Девушка тихо засмеялась:

— Ты чего? А как я объясню Марте, если она вдруг проснется, откуда у меня твоя куртка? В туалете нашла, да?

— Точно… Ничего не соображаю! — прошипел он с досадой.

Уходя, она на секунду вновь прильнула к нему, спросила:

— Мы еще встретимся? Для разговора. Или ты уже все спросил у меня, что хотел?

— Конечно, милая. Скажешь, только когда и где, — кивнул он.

— Только Кид… Это не может быть часто. Я боюсь, мама что-нибудь поймет.

— Я тоже опасаюсь за тебя. Будь осторожна. Мы будем оба осторожны, не так ли?

Они встречались после того раза еще дважды. И Гюнтер с удовольствием ощущал, что каждый раз девушка становится все смелее. К примеру, в крайний раз она будто бы ненароком коснулась рукой его промежности. Коснулась, но сразу же и отдернула. Но — лиха беда начало?

С Мартой же у них все было вполне невинно. Когда была возможность, он делал вид, что хочет схватить ее за попу или за грудь. Ну как делал вид? Иногда у него даже получалось. Порой они обнимались, и даже пару раз поцеловались. Но больше разговаривали, смеялись, дурачились.

«Она совсем девчонка. Хотя по возрасту младше Кейтрин всего на год. Нет, побольше будет — почти на два. И вроде бы все понимает, пестики-тычинки там… Но вот реального желания разобраться, что и к чему у нее нет. Вот Катя, та — да, созрела. Ей уже точно хочется, и она вполне понимает, чего хочется. Но — н-и-з-з-я! Потому-то и нашла во мне этакий суррогат секса. А чего: ласки есть, оргазм тоже есть. Ну и ладно, дальше видно будет!».

Чтобы вручить шкуру лисы Гленне, он специально дал небольшой круг и заехал к их дому с дальней стороны от фермы. Получилось удачно: Гленна возилась возле дома вместе с матерью. Передавая подарок, он залегендировал его, больше для матери, так:

— Йона по просьбе бабки Эммы, передал. Гленна много им помогает. За это и подарок!

Мать Рыжей, Нора, тоже рыжая, как и дочь, и также худощавая женщина вдруг разохалась:

— Какая красота! Только куда же его пристроить? У тебя же, Гленна, и одежды такой нет, чтобы смотрелся хорошо.

Потом спохватилась, придумала:

— Гленна, доченька! А может, продать его в Кристиансбурге, а на вырученные деньги купить тебе новое пальто. Как раз хватит! Ну и что, что пальто без воротника? Зачем тебе такой богатый воротник? Пальто хорошее, теплое и без воротника будет хорошо смотреться.

Оставив Келли самим решать, что делать с подарком, он поехал домой.

А вот у Майеров обновку приняли по-другому. Тоже хорошо, но по-другому. Здесь Кид просто объяснил, что помог индейцам, не уточняя, в чем именно вот глава семьи и отдарился. Тетки Сюзанна и Амалия, прикладывая шкуры к одежде девушек, наперебой защебетали:

— Очень хорошо! Прямо шикарно будут смотреться. Будете как богачки, девочки! У дочери мэра в городе примерно такой же воротник, но куда скромнее смотрится.

Но без ноток зависти в глазах тетушек не обошлось. У Сюзанны поменьше, дочерям ее все-таки подарки достались, а у Амалии была видна явная зависть, пусть и тщательно скрываемая. Марта попискивала от восторга, все кружилась перед зеркалом. А вот от Кейтрин Гюнтер получил не очень понятный, но очень задумчивый взгляд.

В марте Киршбаум-старший привез из города весть, что Паулю и Гюнтеру нужно явиться в мэрию, к капитану. Все это время их не трогали, но, получается, пришло и их время. Назвался груздем — полезай в короб!

Скорее всего, как думал Гюнтер, не трогали их, потому что не хотели отправлять совсем молодых парней в патруль в зимнее время. Дождь, а то и снег, ветер… Зачем парнишек сразу мордой в грязь окунать? Хотя, возможно, здесь опять подсуетился папаша Пауля, сказал свое веское слово.

Они собрались, как на войну. То есть, конно, людно и оружно. Гюнтеру по-прежнему было невдомек, почему здесь не используют вьючных лошадей, ведь кроме самого ездока и его оружия, коню приходилось нести на себе еще и гору снаряжения и прочих вещей. Здесь была и попона для самого четвероногого средства передвижения, складное кожаное ведро для его поения; одеяло для его всадника и плащ на случай непогоды; малый ремонтный комплект для починки сбруи; комплект посуды: малый кофейник, котелок, небольшая сковорода, чашка, ложка, кружка. И немало всего еще. Полная навеска всего этого превращала коня в какого-то грузового мула. А еще и хозяина нести!

«Какие тут нормы для дневного перехода? Наверняка вдвое меньше российских!».

Но оказалось, что собирались они зря: ни в какой патруль их пока не направляют. Вызвали их только для того, чтобы с ними познакомились более опытные патрульные, и, самое главное, командиры десятков, сержанты. Познакомились, присмотрелись, ну и определились, в какой десяток их направлять.

Что было ожидаемо, так это то, что их возраст вызвал скептические улыбки и усмешки, а то и недовольное бурчание старших товарищей.

— Кэптейн! Вы серьезно решили направить этих сосунков в патруль? — удивился худой как жердь, небритый мужик, — Да они на первой же миле начнут хныкать и запросятся под бочок к мамочке! А комаров кто будет от них отгонять? Кто будет варить им кашку по утрам?

— Да. Это не серьезно, кэп! — поддержал жердяя коренастый владелец седой бороды, — Кого в следующий раз вы предложите нам взять в патруль? Грудных младенцев?

Негромкий гул поддержки издала негустая толпа патрульных.

— Постойте, мужчины! Ну вы же не знаете этих парней, — постарался сбить волну недовольства и смеха капитан, — Позвольте представить: Пауль Максимилиан Киршбаум, младший сын нашего уважаемого плантатора и видного представителя округа. Надеюсь, никто не скажет, что отец этого юноши — недостойный человек? Он один из старейших жителей нашей благословенной земли, и я уверен, что своего сына он воспитал должным образом. Второй же…

В толпе засмеялись:

— Второй вообще только-только мамочкино молоко с губ обтер! Ты на горшок давно сам ходишь, бой?

Пауль, сначала насупившийся от холодного приема, потом воспрявший от слов капитана, снова нахмурился и покосился на Гюнтера: «Чем ответим на наезд?». Сам Кид вполне все это ожидал: ну какой мужской коллектив откажется проверить новичка на слабо? Потому был спокоен, как удав и осматривался. Здесь были разные люди. Ни о какой форме и речи не было: одеты кто во что горазд. Ну и возраст… Было довольно много молодых парней — лет двадцати с небольшим. Были люди зрелого возраста, но совсем немного. Но большинство: мужчины тридцати — тридцати пяти лет.

— Я продолжу, с вашего позволения, джентльмены, — снова взял слово капитан, — Второй, Гюнтер Александр Майер — это внук Карла Майера. Того самого Майера, что в числе первых жителей пришел в эту долину. Именно того Майера, который в первых рядах поселенцев отстаивал эту землю от набегов индейцев. Карл, да будет вам известно, еще в Европе прошел все годы войны с французами, был прусским гусаром…

— Так никто и не спорит, что старый Карл Майер достойный человек, — снова послышались слова сомнений, — Но ведь не сам Карл едет в патруль. Не сам, а его внук, который ничем не прославился и нам здесь вовсе не известный. Да и возраст его… Эй, фью… Признайся, ты хочешь сбежать из-под крылышка своей назойливой мамаши? Соску надоело сосать?

Смех перекатывался по окружившим их людям. Не желая продолжения речи капитана в их защиту, Кид решил все взять на себя:

— Минуточку внимания, джентльмены! Я прошу минуточку внимания уважаемого общества! Мне странно слышать слова о том, что мои оппоненты знают моего деда, как достойного человека, однако позабыли, что моя мать, дай бог ей царствия небесного…

Гюнтер, склонив голову и сняв шляпу, перекрестился, с удовлетворением заметив, что большинство из присутствующих повторило его жест.

— … почила в бозе, когда мне было пять лет. А мой отец, которого, должно быть, многие здесь присутствующие знали, был убит проклятыми аболиционистами семь лет назад. Как вы полагаете, с какими чувствами я встречусь, если даст бог, с этими тварями на лесной тропинке? Да и вообще… Сэр капитан! Может быть, оставим эти пустые словопрения и сделаем проще? Устроим проверку наших навыков, а заодно состязание: если я не войду в десятку лучших стрелков нашего отряда из ружья и револьвера, я, так и быть — поеду домой кушать кашку, которая, наверное, уже давно остывает.

Вся его речь, а это он видел своими глазами, все больше и больше нравилась этим, в сущности, простым людям. А ее окончание и вовсе вызвало бурю восторга.

«Ну еще бы: тиливизера здесь нет, и цирка никто не привез. А зрелищ люди хотят! Причем, хотят они их невзирая на результаты этих состязаний!».

Не сразу утихомирив людей, капитан взял власть в свои руки и, засмеявшись, сказал:

— Ну что, убедились, что хотя бы на язык этот молодой человек боек? Кто желает, тот может ехать с нами к долинке Чероки, где мы все и устроим. Джентльмены! Нам брошен вызов, и разве мы его не примем?!

И снова рев нескольких десятков глоток стал ему ответом.

— Отлично, друзья! Ждем всех желающих на названном месте через час, — и капитан, подхватив под руки обоих новобранцев, повел их к себе в кабинет.

Здесь, стерев улыбку с лица, капитан снял шляпу и бросил ее на стол. Потом вытащил из кармана огромнейший носовой платок и отер пот со лба.

— Гюнтер! Ты самонадеянный прохвост! Хорошо, что твой друг промолчал и не стал кидаться такими словами. Что, если ты не сможешь войти в десятку лучших стрелков? У нас, знаешь ли, люди бывалые, многие успели повоевать. Что в этом случае мне делать?

«Ну да, знаю я, какие тут войны! Или с индейцами по кустам в прятки играли, или же мексов в Техасе гоняли. Вояки, блин! С нашими бы абреками грудь в грудь схлестнулись, посмотрел бы я потом, как выжившие портки отстирывают. Нет, я не спорю, что многие из них — парни бывалые, в походах там, в лесу или прериях не растеряются. Но вояки? Если посудить, сколько сейчас припрется на то импровизированное стрельбище? Человек сорок? Пятьдесят? И что — из такого количества я не войду в десятку? Да я вас умоляю! Свой «Шарпс» я знаю до последнего винтика, не раз уже облизывал его. Стрелял тоже — не одна сотня выстрелов сделана. Про револьверы… Во-первых, у меня револьверы — из самых новых, многие такие и в руках-то не держали. А уж я с ними — чуть ли не сплю! Нет, все будет тип-топ, я уверен!».

Гюнтер заверил капитана, что не подведет.

— По крайней мере, люди выпустят пар, развеются, станут добрее и сговорчивее. Вы, господин капитан, лучше посоветуйте, в какой десяток нам лучше проситься. Не так чтобы побольше дома сидеть, а так, чтобы многому научиться.

«Х-м-м… А кэп-то совсем по-другому на меня посмотрел! Зер гут, Вольдемар, зер гут!».