Занимаясь на поляне в лесу один, Гюнтер имел возможность не только повышать навыки владения револьверами и саблей, развивать силу и ловкость, выполняя знакомые физические упражнения, но и думать, анализировать свое житье-бытье здесь, в этом новом для него сне.

За свою безопасность он опасался не слишком: Кайзер имел слух и нюх не хуже, чем любая собака, и пасясь на травке поляны, ситуацию вокруг «стриг» куда с добром. В любом случае даст знать о чем-то опасном либо ржанием, либо эмоциями, которые Гюнтер «считывал» все лучше и лучше. Кроме того, расстреливая здесь фунты пороха, грохотом выстрелов они надолго отбили у зверья желание соваться сюда. Вот и сейчас, выполняя комплекс упражнений с саблей, который он сам для себя и составил, Кид размышлял о том о сем.

Нравилось ли ему местная жизнь? В общем-то, и неплохо, но вот масса работы на ферме съедала большую часть времени, которую он с большей охотой потратил бы на что-либо иное. К примеру, на эти же занятия. Ну, не сельский труженик он, стоит признать. Похоже, то же самое поняли уже и его родные. И если дед Карл понял и принял такое положение вещей, потому, как и сам в молодости обладал неугомонным нравом, то «Иванычи» все ворчали и ворчали, изливая на деда непонимание и неприятие такого отношения к жизни внука.

Как оказалось, и о чем донесла разведка в лице Марты, дед Иоганн и дядька Рудольф имели с Карлом разговор на данную тему. Дед Гюнтера, выслушав в очередной раз все, что думают близкие о Гюнтере, предложил им принять ситуацию как должное. Напомнил им, что если бы в свое время один «шилопопый» померанец не сбежал из дома, не повоевал всласть, то и денег на переезд у них не было бы, то есть не оказались бы Майеры в этих благословенных местах и продолжали влачить жалкое существование на побережье Балтийского моря.

Ткнул Карл деда Иоганна и дядьку Рудольфа носом и в тот факт, что благодаря этому самому Гюнтеру, сопляку четырнадцати лет, Рудольф может без ненужных пауз на патрулирование окрестностей, заниматься тем, что у него получается лучше всего — возиться с деревом, зарабатывая семье на хлеб с маслом.

Пардон, уже пятнадцатилетний сопляк! Ибо в феврале месяце довольно тихо и камерно прошел его День Ангела. Учитывая этот факт, а также то, что Гюнтер теперь является членом милиционного отряда, его вполне возможно считать в какой-то степени взрослым. Ну, более или менее. Точно уже не дитё, и даже не подросток.

«М-да… Жениться уже можно, только вот имущество своего нет вовсе, что делает меня крайне непопулярным и незавидным женихом. Да при чем здесь жених, не жених? Какова дееспособность человека, если он живет в доме старшего родича, ест его хлеб, носит одежду, которую ему предоставил тот же самый родич? Никакова эта дееспособность. Нет, можно сделать финт ушами, схватить в охапку все, что купил ему Карл: оружие, снаряжение, коня и податься на Запад, за Великой американской мечтой. Ага… И работать там ковбоем, то есть нищим пастухом за пятнадцать-двадцать долларов в месяц. Это, даже если закрыть глаза на вопиющую, черную неблагодарность в отношении деда. А за прошедшее время я отчего-то привык к этому старикану, как и к брату Генриху, как к Паулю, как… Так, ладно!».

Далее, из отчета разведки: последний аргумент был из числа весомых, потому как переезд Майеров в США случился давно, и «иванычи» уже изрядно подзабыли, чьи в лесу шишки, а вот запись Кида в милицию округа была недавно, буквально пару месяцев назад, и крыть им такой козырь было нечем.

Кроме того, как далее глаголил Карл, на хозяйстве по-прежнему остается он сам и второй его внук — Генрих, а Гюнтера можно и вообще не считать, ибо если бы не чудо, случившееся в начале сентября прошлого года, помер бы Кид, и сейчас все было бы куда хуже: и пары рабочих рук лишились, и Рудольфу нужно было бы продолжать тянуть лямку патрульного.

Так что нечего тут, сидите и не гундите!

Иоганн и Рудольф, возможно, и не сочли аргументы Карла в полной мере бесспорными, но все же логика в них была, и мужчины, как существа мира логики, были вынуждены с ними согласиться. Другое дело, что продолжала оставаться «оппозиция» в лице бабки Гретты, которая полагала, что есть только одна правильная точка зрения. Естественно, ее, а все остальное — от лукавого! Но к ворчанию бабки все уже давно привыкли и воспринимали его как неизбежное зло: ну, ворчит постоянно, порой настроение портит, приходится терпеть ее нытье и требования, порой даже абсурдные, но… Это как хреновая погода: она бывает, и бывает нередко, но ничего с этим не поделать.

«Що робыты? Це — життя!».

Так что Гюнтеру, по большому счету, можно было класть с прибором на это ворчание. Нет, не в открытую, конечно, но… Сохраняя внешнюю доброжелательность к старухе, тем не менее — класть!

Услышав бурчание в брюхе, Гюнтер решил еще немного позаниматься и, подкинув хвороста в костер, сварить кофе. А бутерброды у него с собой были. Важно, крайне важно иметь своих людей в стане противника. В данном случае, Марту и Кейтрин, которые имеют полный допуск на кухню, где безраздельно властвует вредная старуха, и девушки могут втихомолку стащить че-нить пожрать для своего двоюродного братца.

Таки — да, отношения с сестрами у него нормализовались. Точнее, с Кейтрин. С Мартой-то и до этого все было нормально. Но это отдельная тема для размышлений, это такая тема, что…

«Бля… Но жрать-то конкретно хочется. Чего-то брюхо развоевалось не на шутку! Х-м-м… И сразу же мысли только о жратве. Эх, как же я налопался на Рождество, а? Гусь запеченный, пара уток, рулет мясной, всякие заедки в массовом количестве. И хоть народа было немало, а когда все Майеры собираются в кучу, получается изрядная такая компания, да и едоки все хорошие, на аппетит не жалуются, но хватило всем. Да, еще колбаски в ассортименте! М-м-м… Ах, какие колбаски: и мясные, и с ливером разным, и кровяные, с чесночком. Вот не отнять — немцы пожрать любят и умеют! Даже пироги ел уже с трудом, места в брюхе было маловато. Пить, правда, разрешили только пиво. Деды-то с Рудольфом неплохо так по вискарику ударили. Женщины настоечку какую-то все смаковали. А нам — только пиво. Но пиво, надо отдать ему должное, сварили вкусное, ароматное! Малые вообще компотом обошлись. Опять же неплохой концерт родичи поставили: сначала самые младшие стишки рассказывали, песенки спели. Потом уже девушки наши пели всякое. Хорошо пели, надо признать. Правда, репертуар подкачал: песни были либо «жалистные», либо страшненькие, чего-то все про смерть, да про невзгоды разные. Не понравилось мне! А был я уже от еды осоловевший, что тот волк из мультика. Ага, «щас спою!». Ну и затянул в паузе все того же «Товарища». А что — сначала дед подхватил, Генрих присоединился, дед Иоганн, в угоду старшему брату, тоже запел, ну и Рудольфу деваться было уже некуда. Спели, ритм себе по столешнице отбивая. Бодренько получилось. Только все дух перевели, переглядываясь довольно, как Гюнтер, то есть — я, снова «выступил»: встал и, притопывая каблуком, затянул:

Родичи сначала замерли, но быстро опомнился дед. Опомнился и воспрял, размахивая кружкой с пивом, так что второй куплет «айварумкали» уже на пару с ним. Как не обзывали Карла за глаза «старым безумным воякой», да и внучка, то есть Гюнтера, сюда же приплетали, но прусский дух — есть прусский дух, и родственникам, несмотря на то что они далеки от излишней воинственности, что называется — зашло! Майеры быстренько организовались, разобрали разные инструменты — кто во что играть горазд, заставили Кида повторить песню помедленнее, но уже через полчаса спели ее довольно дружно, с некоторым аккомпанементом из имеющихся инструментов.

«Совместный труд на мою пользу — он объединяет!».

Все развеселились, раскраснелись, переглядываясь с куда большей родственной приязнью, чем некоторое время назад. Ну, правильно: где эта песня, а где какой-то «Августин». Но потом дед потребовал от внука объяснить: откуда взялась песня, ибо ее ранее никто не слышал. Ну, да. А внучок возьми да ляпни, мол — сам сочинил! Майеры усомнились, стали переглядываться с недоверием, зашептались между собой.

Говорю же: расслабился я, подобрел от съеденного. Но увидев такое недоверие от родных, немного обиделся и решил добить их. Нет, не танцем! Какие танцы, если брюхо чуть не лопается от съеденного?

Насупился от оказанного неверия в мои силы, замолчал ненадолго, прокручивая в башке ранее полученные знания. Ведь в реальности как было? Внезапно получив знания французского и немецкого языков, пусть и в старой их редакции, с куда большим интересом стал слушать разные песни — на том, и на другом. Но в новых, современных песнях смысла-то — с гулькин хрен, чего там слушать? А вот чуть постарше, если взять, там куда интереснее все: песни начала и середины двадцатого века понравились. Не все, но многие. Вот и сидел я в уголке, потягивая пиво, и раздумывал — чем унасекомить злопыхателей? Надумал. Помогло ему знание, как-то случайно запавшее в голову Гюнтера, что бабка Гретта, как и покойная бабушка Кида — Амалия, были родом из города Альтбергштадта. Где уж такой в германских княжествах — бог весть! Но ведь Альтбергштадт так неплохо заменяет Карлмарксштадт, не правда ли? Тогда — заполучите, фашисты, гранату!».

Встал, откашлялся, привлекая внимание, отстукал ритм вступления, потом последовал проигрыш на губной гармошке, и, стараясь не «слажать» с мотивом, и запел:

Народ был в шоке! Народ замер, переваривая услышанное. Но потом… Все закричали, обрадовались, Гюнтера стали обнимать, похлопывая по спине, расцеловали в щеки, бурно высказывали слова одобрения и даже восхищения. Даже за задницу кто-то весьма ощутимо ущипнул! Х-м-м… Кейтрин? Или Марта? Даже бабка Гретта расчувствовалась, приобняла, клюнул его в щеку.

Родные стали наперебой выспрашивать, как он умудрился придумать такие замечательные песни? Кид улыбался, пожимал плечами, смущался и краснел. Еще и Марта подсудобила, мякнув в паузе:

— А Гюнтер еще и рисует хорошо…

«Стоило лишь раз девчонке подсмотреть мои почеркушки на полях тетрадей, в которых я записываю решение задачек и выполняю задание из учебников, и все — покажи, да покажи! А еще есть? А еще нарисуешь? И потом, смущенно: «А меня нарисуешь?».

Честно сказать, там рано было кого-то рисовать. Только попробовал и сразу понял — здесь вам, не тут! Пальцы-то Гюнтера ни хрена не приспособлены к рисованию, навыков — ноль! Но все-таки начал, начал рисовать. Пробовать, точнее. Потихоньку что-то стало получаться. Правда, первые его рисунки были чуть лучше детских «каляки-маляки». Первым достойным рисунком стало изображение головы его коня Кайзера. Его Гюнтер рисовал не раз, и не два. Но потом: ну так себе, пойдет при первом приближении. Марту? Марту рисовать пока даже не пробовал, все отговаривался, что — потом, потом, когда научусь получше. И вот нате вам, сдала как стеклотару!

Именно рисунок Кайзера он и продемонстрировал, когда родные потребовали показать его «творчество». Оценили, признали, что хорошо вышло. Но дальше… Тетка Сюзи задумчиво произнесла, глядя на него:

— Х-м-м… Гюнтер! А ты не мог бы нас нарисовать? Я слышала, появились какие-то фотографии, но, когда они еще к нам в Кристиансбург доберутся, фотографы эти? А на память…

Так, у Гюнтера появилась новая головная боль. Примиряло с действительностью лишь то, что мужская часть семьи интереса к запечатлению для истории не проявила. Бабка Гретта тоже. Но ведь и без того рисунков требовалось много: младшие плюс женщины…

«А там — знаю я их — начнется: я здесь плохо получилась; ой, эта одежда мне не идет, надо в другой позировать; что-то мне не нравится!».

Одно радовало: если за это взяться — лишний раз с хозяйственными заботами напрягать не будут, тут женщины заступятся.

Гюнтер, ощущая все нарастающий голод, заканчивая упражнения, замедлился. На протяжении последних двадцати минут он испытывал непонятные чувства: как будто кто-то в спину смотрит. Сначала отмахнулся от этого ощущения, потом прислушался повнимательнее: непонятный зуд между лопаток не пропал. Проводя последнюю связку, прикрыл глаза:

«Нет, ну правда что-то есть! Точно смотрит на меня кто-то. Зверь какой-нибудь? Х-м-м… Да вроде бы без особых эмоций. Не ощущаю я негатива или злобы. Вот что-то сродни интересу — да, присутствует! А Кайзер почему молчит?».

Кид постарался рассчитать движения так, чтобы к их завершению оказаться рядом со своими вещами. Там сверху лежал пояс с кобурами револьверов, если что — будет чем встретить незваного «гостя»! У нужного места остановился, перевел дыхание и опустил саблю к ноге. Взгляд ощущался левой щекой, как будто теплее она чуть стала. Он выдохнул:

— Выходи! Иначе я буду стрелять!

«Вот будет смеху, если это какая-нибудь белка с ветки уставилась! Или енот. Эти пакостники здесь часто встречаются!».

Но кусты чуть шелохнулись, и на полянку просочился индеец. Небольшой индеец.

«Ба! Да это же тот самый Яно, который сын Амы, и внук Эммы!».

Гюнтер один раз видел мальчишку, когда приходил к бабке-индианке. На вид пацану было лет двенадцать. Невысокого роста, худощавый, одетый в дикий микст индейской и европейской одежды.

«Штаны вот на нем полосатые, явно не индейские. Но старые и уже вусмерть замызганные!».

Какая-то кожаная рубаха или куртка на плечах, с бахромой, веревочками и прочими завязками. На ногах — короткие мокасины. На голове… Непонятно, что было на голове — то ли шапка, похожая на бесформенный колпак, то ли вообще — гнездо птичье. Еще в прошлый раз Гюнтер, увидев мальчишку, удивился, что тот был менее краснокож, чем остальные родичи Эммы, и менее узкоглаз. Разрез неевропейский, но и не припухлые щелочки прочих.

Молчание нарушил именно Гюнтер:

— Хай, краснокожий брат! Что скажешь? Что привело тебя ко мне?

«Хорош уже выделываться! Насмотрелся фильмов киностудии «Дефа» с Бойким Митричем, а пацан вон — в непонятках весь!».

Мальчишка отмер:

— Эммет сказала найти тебя. Зовет.

«Нет, эти индейцы точно выходцы с полуострова Лаконика, где краткость — сестра таланта!».

— Это срочно? Я, вообще-то, проголодался.

Мальчишка промолчал.

— Ладно, сейчас пойдем. Коня только оседлаю, — вздохнул Гюнтер.

По дороге он попытался выяснить причину, но добился лишь не менее краткого ответа:

— Салали болеет.

Чем болеет девчонка, почему ее не вылечила сама бабка Эмма, на такие вопросы парнишка не ответил. Либо не знал, либо не счел нужным отвечать.

— А как ты меня нашел? — стало любопытно Киду.

— Ты здесь часто стреляешь, — «вот и весь ответ!».

Дома оказался и глава семьи — Йона. Невысокий, кряжистый, сурового вида индеец, молча кивнул Гюнтеру и скрылся в сарае за домом.

«Интересно, откуда пошла дурацкая поговорка: «Молчит, как сто индейцев!». Какая разница, сколько индейцев молчат — один или сто? Все одно, молчание — оно и есть молчание!».

В доме его встретила бабка и хмурая Ама. Женщина, не поднимая глаз, кивнула и прошмыгнула в угол, зашуршала тихой мышью. Бабка Эммет тоже была хмурой, молча повела рукой в угол, указывая на занавеску. Почесав нос, пожав плечами, Кид отправился, куда показали. Здесь стоял топчан, на котором под серым суконным одеялом лежала девочка. Прикрыв глаза, Гюнтер осмотрел ее своим «зрением»: у девчонки были явные неполадки с горлом, а вот что именно?

— Мне надо вымыть руки! — буркнул он, — С мылом.

Старуха удивленно уставилась на него, ожидая пояснений.

— Больных нужно лечить с чистыми руками. Если будет интересно, потом расскажу. А пока — воду и мыло, а также — полотенце. И чтобы — чистое полотенце!

Пока ему подавали затребованное, размышлял:

«А что я знаю о болезнях, которые поражают горло? Ангина? Первое, что на ум приходит. А может, она просто косточкой подавилась? Или… Какая-нибудь дифтерия или… Как ее там? Скарлатина! Об этих болезнях я вообще только слышал. Их же вроде бы, искоренили под корень. Туфталогия получилась. От слова — туфта, ерунда, значит. Так-так-так… Искоренили. А может быть — свинка? Банальная детская свинка. И как понять? Ну, ангина поражает миндалины, это я знаю. То есть, миндалины. А как они выглядят, где находятся? Вспоминай анатомию, балбес! Ты же экзамен по ней сдавал. Угу… Сдавал. Сдал и забыл! На кой хрен анатомия массажисту? Нет, так-то надо, но не слишком. И чего делать? Миндалины резать? А сможешь? Да ну на хрен! Буду лечить, как всегда: наложением рук и подачей силы. Но все-таки… Дифтерийный круп. Что это? А скарлатина? Катя, Катерина, что с тобой стряслось…».

Примерно так же, то есть задумчиво, он тщательно помыл руки и вытер их чистой холстиной.

— Ложка или вилка — есть? Металлические? Нет? Хреново. А что есть? Нож? Нет, ну, нож-то у меня самого есть. Так, нужны виски. Есть? — Гюнтер требовательно посмотрел на бабку.

Та, в свою очередь, посмотрела на Аму. Последняя ни на кого не посмотрела, но замялась, задумалась и все-таки вытащили из какого-то свертка на полке, початую бутылку с коричневой жидкостью. Откупорив ее с легким хлопком, Кид понюхал и помотал головой:

— Бля… Какую же гадость вы пьете!

— Пить будешь? — спросила у него старуха.

— Нет, это для дезинфекции! — отрезал парень, но вдаваться в подробности не стал.

Прошел к девчонке. Салали была в сознании, лежала, чуть приоткрыв глаза, и следила за ним.

— У нее жар. Ты же видела? Что делала? — повернулся Гюнтер к индианке.

— Уксусом протирала.

— А чего вы так запустили ее? Травками своими поила?

Бабка сморщила еще больше и так сморщенную, как печеное яблоко физиономию:

— Простудилась она. Ноги простудила, но сначала не сказала. Даже когда жар поднялся, не говорила. Потом уже, когда ее качать начало, Ама увидела. Травками поила, но поздно было, не помогали. Шалфей, ромашка… Поможешь?

— Как получится, — пожал он плечами.

На девочку старался не смотреть. Жалко было — жуть, а что делать? Доктор не должен жалеть больного, доктор должен лечить. Он присел рядом на топчан, потрогал обеими руками шею девчонки. Видел же не раз, как это делают доктора в реальности, определяя наличие опухоли и состояние лимфоузлов.

«М-да, что-то там есть. Но — что?».

— Салали! Ты меня слышишь? — и, дождавшись утвердительно закрытых глаз девочки, продолжил, — Мне нужно посмотреть твое горло, надо открыть рот.

Вынул нож из ножен, достал носовой платок…

«Вроде бы чистый был!».

Намочил платок виски и тщательно протер нож. Повернувшись к девочке, с удивлением увидел широко распахнутые глаза.

«Ишь как?! Только что щелки были. А чего она от меня ползет по топчану? Испугалась?».

Повернувшись, с оторопью увидел за своей спиной и бабку, и индианку, взгляд которых тоже был, мягко говоря, удивленным. А у Амы еще и…

«Это чего они тут подумали? Что я резать девочку собрался? Бля… А у них там ничего в руках нет? А то тюкнут томагавком по башке и все: парнишку Кидом звали!».

Гюнтер выдохнул и медленно положил нож рядом с собой на топчан:

— Объясняю для непонятливых: мне нужно осмотреть ее горло. Изнутри осмотреть. Так ясно? Но во рту у людей язык, вот…

Парень раскрыл рот и показал пальцем:

— Видите — язык! И чаще всего он закрывает вид на горло, вот так… Э-э-э…

«Все приходится показывать на себе!».

— То есть, я так горло не увижу, понимаете? Вот мне и нужно чем-нибудь прижать язык, чтобы глянуть — что там за ним. Смотрите, сейчас покажу…

Кид разинул рот, и своим ножом прижал язык книзу.

— Видели? Вот так я и хочу сделать, чтобы посмотреть, что у девочки болит. Все ясно? Никто никому зла не желает, а желает только добра, согласны? Но чтобы лечить, нужно знать, что лечить. Салали…

Он повернулся к девчонке:

— Ты видела, как я показал?

Та закивала головой:

— Ну вот… Ничего страшного в том нет. Если у вас была железная ложка или вилка, ее использовать было бы лучше. Но раз их нет… Остается нож, он-то точно есть!

Но девочку все равно пришлось придерживать за плечи, она явно боялась.

«М-да… Ну и чего ты хотел тут увидеть? Опухло все, это так. Но вот никаких пленок или как там при дифтерите… Вроде бы нет. Миндалины? Хрен их знает, здесь все опухло, как еще девочка дышит — непонятно!».

По его требованию Салали чуть развернули и положили по-другому, чтобы ему было удобнее сесть и положить руки ей на шею.

«Вот так… Ну-ка… Сила есть? Есть, куда же она денется. А вот насколько мое воздействие будет лечебным — хрен его знает. Себя здесь уже лечил, а больше никого пока не успел. Вот Катьке наложением длани на лобок оргазмы вызываю, это есть такое! Понравилось «кобылке» эти сладкие волны… С Мартой еще не пробовал. Как-то волнительно и стеснительно. С Мартой мы только целоваться затеяли. Ну, и тискаться тоже, этого не отнять. Нравится девчонке такое дело, да и мне нравится, чего скрывать?».

Так, лениво гонял у себя мысли Гюнтер, пока лечил маленькую индианку. Лечил ее, а задремал сам. Даже что-то бормотал под нос, как старый дед. Когда решил, что достаточно для первого раза и открыл глаза, с удивлением увидел стоявших рядом Аму и бабку. Индианка была явно напугана, даже руки ко рту прижала, а старуха кивнула, поняла, что сеанс завершен:

— Сильный. Это хорошо!

Когда его накормили каким-то тушенным с кореньями мясом, сыто отдуваясь, уже садясь на коня, он пробормотал бабке:

— Раз в три дня. Чаще нельзя. Через три дня приеду…

«Х-м-м… Я уже, как они говорить стал. Коротко, отрывисто. Наверное, это заразно!».