Неожиданным для Гюнтера стало то, что дед не имел ничего против, что парень фактически приватизировал себе вороного. У Кида все лучше получалось контачить с этим красивым животным, даже какое-то взаимопонимание стало получаться. Конь был с непростым характером, и лишнего никому не позволял. Даже на попытки приласкать, погладить, скалил зубы и отходил в сторону. А вот Гюнтеру позволялось потрепать его по шее, похлопать, или почесать морду. Еще Кайзер очень любил яблоки, и теперь в карманах парня всегда было два-три спелых фрукта.

Домочадцы отметили очередную странность у парня: теперь, выезжая на вороном для занятий в лес, Гюнтер всегда седлал коня и развешивал все имущество «по-боевому». Седло, седельные сумки, дополнительные сумки у задней луки седла, ольстры — справа под «Шарпса», слева — под дробовик. Даже саблю приторачивал к седлу слева сзади. На вопрос Генриха: «зачем?», ответил:

— Чтобы привыкали. Мы оба, и он, и я.

Брат хмыкнул и молча покрутил головой. Но дед, похоже, понимал Кида и был согласен.

Выезжая из усадьбы Майеров, Гюнтер спешивался и далее следовал бегом, поначалу держась за рожок седла. Потом по мере привыкания к нагрузке, держаться перестал, просто бежал рядом, иногда вырываясь вперед. Он заметил, что коню это по какой-то причине не нравилось, и тот ускорял рысь, обязательно выравниваясь с хозяином. Это стало для них чем-то сродни игре. В догонялки, то есть.

Кид чувствовал эмоции животного, старался передавать тому свои. Как у него получалось последнее, пока было непонятно, но он полагал, что постепенно они научатся понимать друг друга без слов и жестов.

Умный коняга терпеть не мог рядом с собой кого-то, у кого в руках был кнут или плеть, и сразу же показывал свой норов. Поэтому Гюнтер подаренную дедом плетку держал в сумке или засовывал за голенище сапога, просто чтобы была и у посторонних не возникало вопросов.

Пауль и Генрих нашли Кида в лощинке, где тот был занят рукоделием. Кайзер пасся неподалеку, но негромким ржанием подал ему весть, что у них гости. Киршбаум с опаской покосился на вороного, спрыгнул с лошади и пробурчал:

— Хороший у тебя конь, Кидди.

Гюнтер согласно кивнул:

— Хороший, но будет еще лучше: когда мы с ним совсем друг к другу притремся.

Генрих сидел в седле, с интересом разглядывая, пытался понять, чем занимается брат.

— А ты что же, Гюнтер, в куличики решил поиграть? — засмеялся Пауль.

— Угу, в куличики. Только сразу предупреждаю: я вам свои куличики не дам, даже не просите! Если надо, лепите сами.

Занят был Гюнтер тем, что из песка и глины, что набирал из протекавшего здесь ручья, лепил «блинчики». Только блинчики были не простые, а с ушком. Диаметром его изделия были примерно десять – двенадцать сантиметров. Их уже изрядно лежало вокруг по камням, сушилось.

— Да ты объясни толком, чего ты опять придумал? — Генрих внимательно следил за действиями брата.

— Чего, чего… А самим догадаться трудно? Это же головой работать надо, да?

Кид сполоснул руки в воде, тщательно вытер их старым полотенцем, предусмотрительно захваченным из дома. Взяв три уже подсохших «блинчика», отошел к кустам метрах в десяти и аккуратно развешал «блины», ушками надевая их на сучки. Проверил, не спадут ли случайно, и вернулся к парням.

— Смотрите сами. Оп-па! — он выхватил револьвер из кобуры и с двух рук расстрелял «блины»-мишени.

Вздрогнув от неожиданных выстрелов, Пауль покачал головой:

— Теперь понятно. А ловко у тебя уже выходит!

— Да где там ловко?! — с досадой плюнул Кид, — Это, можно сказать, сейчас случайно так вышло. Чаще я промахиваюсь. Да и на эти три мишени я потратил шесть выстрелов. Так что… Хреново! Пока хреново. Но я работаю над этим.

— Это… А можно я с тобой буду тренироваться? — почесал затылок Киршбаум.

— Я тоже хочу попробовать! — подхватил Генрих.

— Тогда лепите куличики. Я же сразу сказал, что свои не дам! — пробурчал Гюнтер, — И это… Пауль, ты не обижайся, но если хочешь заниматься вместе со мной… В общем, с тебя порох и свинец. А то я свой запас скоро расстреляю. Потом как-нибудь сочтемся.

Киршбаум был согласен.

«Ну да, что ему папашу на порох и свинец не развести бы? Там деньги особо не считают. Да и какие это для них затраты? А так балбес Пауль занят нормальным делом и не отчебучит чего-нибудь нехорошего!».

Так и повелось: когда у братьев находилось свободное время, они уезжали на полянку в лесу. Киршбаум был, конечно, с ними. А чтобы не пропустить эту поездку, Паулю приходилось практически постоянно торчать у Майеров, даже иногда помогая братьям в труде и заботах, чтобы они могли побыстрее освободиться. Правда, трудиться приятель не любил и больше болтался рядом, разглагольствуя о разном. В основном о бабах.

Свои мысли бабка Гретта не озвучивала, но никогда не отказывала Киршбауму в желании подхарчиться, когда Майеры усаживались на обед. Остальные родственники приняли это молча.

— Ты скоро здесь совсем своим станешь! — посмеивался Генрих над приятелем, — Даже место свое уже за столом имеешь.

— Да, да… Девкам нашим это тоже нравится! — усмехнулся Кид и покосился на Пауля, — Особенно одной норовливой «кобылке». Так, глядишь, и оженят тебя, зятьком нашим станешь.

Пауль дурашливо заблажил:

— Не-не-не… Я не согласный! Не хочу жениться. Рано мне еще, мал я.

— Говоришь, мал, а сам хвастался, что «женилка» уже давно выросла, даже похвалялся размерами, — не согласился Гюнтер.

— Когда это я похвалялся размерами? — возмутился Киршбаум, — Я, может, и доволен размерами, но размахивать Биг-диком перед парнями? Я же не извращенец какой-нибудь!

— А я и не говорил, что ты им перед нами размахивал. Похваляться можно же и на словах! — Кид перевел взгляд на брата, — Ты погляди, Генрих, он своему пенису даже кличку придумал — Биг-дик. Лелеет его, наверное, и холит, гордится им.

Они рассмеялись, но потом Киршбаум высказался:

— А почему я его не должен лелеять и холить? Это, может быть, самое дорогое для меня? И еще, Гюнтер, желание или не желание жениться, оно не от того вырос или не вырос твой пенис. Оно в голове, а не в пенисе.

«Ишь ты! А Пауль еще и думать умеет, оказывается?».

Хозяйственный и рукастый Генрих предложил немного обжигать мишени в костре, и теперь при попадании, они разлетались мелкими осколками. Это было интереснее, чем просто разваливающиеся от удара «куличики».

Гюнтер назло брату предложил брать с собой и учебные клинки, спарринговаться для смены деятельности. Генрих уже немало потерпел от Кида и встретил это предложение с неудовольствием, но потом все же согласился. Вот и морщились парни, почесывая синяки и шишки, наставленные им соперником. Но тому тоже попадало нередко, так что в целом они были квиты.

Кид показал парням и рубку лозы, как помнил ее по прежнему сну. Сначала пешком, а потом, когда стало немного получаться, и верхом на коне, двигаясь неспешной рысью.

Как-то раз, когда Генрих не смог поехать с ними, Гюнтер спросил у Пауля:

— Дружище… А что там с тем вопросом? Ты мне обещал.

Киршбаум недовольно сморщился, нехотя ответил:

— Думаешь там все просто? Э, нет. Мы же не насиловать девок собрались. Хоть я их уже и не раз… Но договорится же нужно, а там… Говорил я с ними, с некоторыми. Хихикают дурочки, но пока не соглашаются.

— А чего так? — насупился Кид.

— Чего, чего… Мал, говорят, ты еще. Стесняются они. Но ничего… Я все-таки их дожму. Но, опять же, надо как-то продумать все, и время, и место выбрать. Они же тоже без дела не сидят, все время заняты. Да и тишком же все это надо обстряпать, чтобы не узнал кто, кому знать вовсе не нужно. А то донесут моей мамаше и будем мы с тобой иметь грустный вид и кучу неприятностей!

Генрих и Гюнтер не зря посмеивались над Паулем, угрожая тому женитьбой на их родственницах. Было заметно, что присутствие Киршбаума нравилось и Марте, и Кейтрин. Девушки частенько розовели щечками, становились оживленными и говорливыми. Как-то Кид услышал, что тетя Сюзи негромко выговаривала Марте о необходимости быть более сдержанной и не показывать посторонним свой интерес к парню. Неприлично это!

Сам Киршбаум, надо отдать ему должное, никаких действий по переводу знакомства в более близкие отношения с девушками не предпринимал. А его внешне доброжелательное отношение и невинные комплименты… Кто же виноват, что девчонки воспринимают их по-своему?

Но наедине с Кидом Пауль нередко прицокивал языком, оценивая издалека, что одну сестру, что другую, и бурчал, что красотки каких поискать! Потом спросил у Гюнтера:

— А ты с Кэтти разговаривал? Ну, как тогда договаривались, что получилось-то?

Кид, не желая того, смутился, вспомнив, чем завершился разговор с девушкой, но ответил неопределенно:

— Разговаривал. Вроде бы все нормально, по крайней мере, пока она мне не пакостит. Но ты же знаешь этих женщин? У них никогда не поймешь, что они хотят и что предпримут. Думаю, надо как-то еще поговорить…

Пауль глубокомысленно кивнул:

— Это — да! С бабами никогда ничего не поймешь…

И так это получилось забавно — несоответствием смысла фразы и внешнего пафосного вида парня, что Гюнтер не выдержал и расхохотался. Пауль, не понимая причины его смеха, секунду помолчал, но потом заржал, как конь, присоединяясь к веселью.

Но все-таки лучше всего у него получалось заниматься, когда Кид был один. Необходимость экономить порох и свинец привела к тому, что ему приходилось больше тренироваться «на холодную». Изготовка к стрельбе, выхватывание револьвера, наведение на цель, обработка спуска. Раз за разом, десять раз, сто раз… Много, в общем. Получалось все увереннее и лучше.

Немало «вышибали» его купленные кобуры. Штатные кожаные для кавалеристов, они были расположены предельно странно на взгляд Плехова — рукоятями револьверов вперед. Для извлечения оружия руку приходилось разворачивать ладонью вовне, задом наперед…

«Через жопу!», матерился про себя Кид.

Причем длина револьвера, а, соответственно, и кобуры, способ ее крепления к поясу, приводили к тому, что для извлечения оружия необходимо было задрать и так вывернутую руку куда-то подмышку.

«Как гланды вырезать автогеном через задницу!».

Мысли по возможной переделке были, но — финансы, опять все те же финансы. Мастеру-скорняку тоже нужно платить.

«Странно, да? Зачем ему платить, зачем ему деньги? Он что, не может мне все сделать бесплатно?», злился на грустные реалии парень.

Но несмотря на все это, Кид упорно занимался с тем, что есть сейчас. Так и с саблей: вспоминал правильные стойки, удары, переходы, связки. Дед Карл многому их с Генрихом научил, но ведь гусар многого и не знал. После пройденных дедом войн, наука сражаться не стояла на месте, и, к примеру, на том же Кавказе было много ухваток, о которых старый гусар даже не догадывался.

Пластать саблей получалось все лучше, но и времени Гюнтер тратил на это немало. Стойка, парирование удара противника, плавный переход в другую стойку, контратака. Снова и снова, меняя связки, стараясь двигаться все быстрее, но и следя за правильностью выполняемого.

А кустов вокруг полянки изрядно поубавилось: порубил он их в процессе занятий. Вот и сейчас Гюнтер, периодически смахивая пот с лица, уже больше на автомате передвигался по поляне с саблей в руке, думал о другом.

Поездка их с дедом, Паулем и его папашей в Кристиансбург прошла нормально.

«А папаша у Пауля — фактурный дядя!».

Ростом Киршбаум– старший был под метр девяноста — точно! Не сказать, чтоб прямо уж здоровенный, но кряжистый мужчина. И хоть имелось немалое брюхо, но было видно, что силищи господин Максимилиан Киршбаум имеет немало.

Выехал папаша Пауля из ворот имения на двухместной пролетке и сразу предложил деду Карлу составить ему компанию. Коня дедовского привязали сзади, и соседи поехали, приятно проводя время в разговоре. Мелькала и фляжка, явно не с питьевой водой. На Гюнтера Киршбаум-старший посмотрел мельком, но с интересом, кивнул головой доброжелательно. Вот и все общение! Они с Паулем приотстали, чтобы не мешать взрослым, да и чтобы взрослые не слышали их разговоров.

— Папаша в задний ящик повозки сложил столько выпивки и закуски, что боюсь я — как бы нам в городе заночевать не пришлось! — буркнул негромко Пауль, — Это же какой повод от мамаши смыться, да еще и иметь надежное оправдание, чтобы заложить за воротник. Он же с уважаемыми людьми общаться намерен, серьезные вопросы будет обсуждать!

Пауль смешно передразнил отца, старательно изображая важный тон. Кид хихикнул: было и впрямь смешно.

— Ты волнуешься? — спросил у него приятель, — Там, говорят, и проверить могут, как ты стреляешь, как на коне держишься.

Гюнтер прислушался к себе, помотал головой:

— Нет, не волнуюсь. А чего волноваться, если мы с тобой и верхом неплохи, и стрелять умеем. Не думаю, что все члены дружины отличные стрелки и хорошие наездники.

— Да, папаша говорил, что сейчас люди все больше разнеживаются, мало стало умелых всадников, а уж стрелять и вовсе разучились.

— Ну, все-таки стрелять-то все умеют, — засомневался в корректности такой оценки Кид.

— Не знаю. Но папаша говорит, что в те времена, когда он со своим отцом и с твоим дедом выгоняли отсюда краснокожих, воинами были все поселенцы. А сейчас, говорит, одни бабы, если судить по умениям!

Гюнтер тихо засмеялся:

— У меня дед тоже часто ворчит, что раньше и деревья были больше, и трава зеленее, и охота лучше. И бабы были красивее! Это таков удел всех старых людей, ворчать, что все стало хуже.

Пауль усмехнулся:

— Да, согласен. Слушай… Тут, если о бабах вспомнили…

Киршбаум наклонился ближе к приятелю, понизил голос:

— Не знаю, известно ли тебе… Но, видишь ли, в чем дело… Похоже, у моего папаши в молодости что-то было с твоей теткой Сюзанной. Я и раньше слышал, как мамаша выговаривала ему, только не понимал, о ком идет речь. А когда твоя тетка вновь сюда приехала, то моя мать как взбесилась: папашу поедом сколько времени грызла. Потом немного успокоилась, но все равно иногда поминает ему эти проделки.

Кид подумал, почесал затылок, пожал плечами:

— Ну-у-у… Не удивлюсь, если так и было. Твой отец и сейчас мужчина видный, а тогда, наверное, и вовсе красавец был. А тетка… Х-м-м… Она женщина и сейчас симпатичная, а тогда-то… Есть в кого Марте и Кейтрин быть красотками!

— Да, вот и я говорю — чего только между соседями не случается! — хмыкнул довольно двусмысленно Пауль и усмехнулся, подмигнув Гюнтеру.

— Дело твое, конечно, — принял игру парень, — Только боюсь, что это не будет легким приключением. Скандал может разразиться, если вплывет что.

И почувствовал, что ему, Гюнтеру, уже почему-то неприятно о таком думать. А ведь чуть раньше он бы даже хотел, чтобы Пауль с Кейтрин… А теперь — вот так. Странно. А уж про Марту… И говорить нечего, неприятно все это!

— Если слухи о твоем папаше и моей тетке Сюзанне на чем-то основаны…

«А ведь и неприятности тети там, где она жила со своим мужем, могут быть отголосками той, давней истории!».

— То, выходит, что возможно ты и Кейтрин — брат и сестра. Получается, что это вовсе не интрижка. Какая может быть интрижка между родными? — раздумывал вслух Кид.

Пауль всплеснул руками:

— Вот же ты… То тогда придумал, что среди наших рабов есть мои сестры или братья, то сейчас ерунду какую-то говоришь. Нет, не могло бы такого быть! Да и непохожа Кейтрин ни на моего папашу, ни на меня. Она на тетку Сюзанну похожа.

— Ну, всякое бывает…

Киршбаум рассердился на Гюнтера, и какое-то время они ехали молча. Но характер Пауля не позволял ему долго молчать.

— А вообще, если хочешь знать… Я как-то подслушал, как отец матери рассказывал. У него много знакомых имеется, он часто ездит: то в Ричмонд, то в Теннесси, то в Каролину. Вот и рассказывал, что в Теннеси переполох случился. Жила там, стал-быть, семья плантаторов. Довольно богатые люди. И старшего сына отправили в Вест-Пойнт учиться. Сколько-то он там отучился, потом, говорят, на Западе с индейцами воевал, ну и приехал на побывку домой. А тут сестра его младшая подросла. Когда он уезжал на учебу, она еще маленькой была. Родители ему уже невесту присмотрели, тоже из семьи плантаторов. А он вдруг воспылал… Представь себе — к своей родной сестре!

— Да ну! — поразился Гюнтер.

— Вот тебе и да ну! А у той уже тоже жених из местных был. Как тебе история? — самодовольно усмехнулся Пауль.

— Ну… Чего только не бывает на свете, — покачал головой Кид, — И чем закончилось? Выдали ее замуж, а его оженили?

— Ха! Да если бы?! Нет, так-то все и произошло, но! Видно, что-то у них там уже случилось, успели чего-то… После свадьбы уехал этот молодой офицер с женой на службу, но в очередной приезд — снова-понова! Вроде бы в гости к сестре приехал. Со своей женой, ага. А ночью его ловят в спальне у сестры. Скандал! Муж-рогоносец орет как лось по весне, жена офицера в обморок брякнулась…

Пауль с жаром рассказывал так, как будто он лично был свидетелем всего происшедшего.

— Ну, а потом что? Замяли это дело? — засмеялся Гюнтер.

— Да прямо там! Стреляться затеяли, придурки. Ну и офицерик ухлопал зятя как кролика.

— И чем же все закончилось?

— Странно все закончилось. Уехал он куда-то. С женой. И, что самое странное, с ними уехала и его сестра, то есть — уже вдова. Вот так вот! А ты говоришь: сестра, не сестра…

Гюнтер вдруг засмеялся:

— Скажи честно — сам придумал?

Пауль возмутился:

— Да ну тебя! Тут ему рассказываешь, рассказываешь… Вон, можно было бы у папаши спросить, он же и рассказывал. Но ведь не спросишь!

— Вот именно, что не спросишь. А ты, оказывается, фантазер, Пауль…

— Тьфу, ты… Не буду с тобой разговаривать! — насупился Киршбаум.

В мэрии их встретили трое мужчин: толстенький и невысокий помощник мэра, мистер Мартен; высокий, худой, как жердь, капитан милиции, мистер Джонсон; и молодой парень, писарь мэрии, по имени Клаус. Это Киду Пауль, отошедший к тому времени от обиды, пояснил. Встречавшие раскланялись с Киршбаумом-старшим, уважительно поздоровались с дедом Карлом, мельком посмотрели на парней.

— Я же говорил тебе, что папаша обо всем договорится, — шепнул Гюнтеру приятель.

После того как юноши перенесли в кабинет капитана все корзинки с провизией и с булькающим содержимым, то сели ожидать результата во дворе на лавке.

— Похоже, что это надолго! — буркнул непоседливый Пауль.

Ждать было скучно.

— А этот, который Мартен, он что — из французов? — спросил Кид.

— Вроде бы из лотарингских немцев, — почесав лоб, вспомнил Пауль.

— А про Джонсона что скажешь?

— Ну-у-у… Из бывших военных. В Техасе, в войне с Мексикой участвовал.

— А этот Клаус?

Пауль отмахнулся:

— Да чего про него говорить? Писака, чернильная душонка. Он старше меня года на четыре, что ли. Я еще помню, как его за школой поколачивали. Сопля заумная!

Снова помолчали.

— Плохо, что в Кристиансбурге борделя нет, — задумчиво кусая губы, пробормотал Киршбаум.

— Так нам же сказали сидеть и ждать, что нас позовут! — возразил Кид.

— Ага… То-то слышно, как бутылки звенят. Погоди, еще петь начнут! — убежденно кивнул приятель.

— А что, в городе никогда шлюх не было? — спросил, чтобы не молчать Гюнтер.

— Да почему не было? Они и сейчас есть, но только летом. Приезжают. То ли с Атланты, то ли с Саванны. Летом-то тут поживее жизнь идет. И шахтеры с севера часто бывают, они сюда уголь по железной дороге возят. И сезонные рабочие, поденщики то есть, здесь с весны чуть не толпами. Хлопок с юга везут, цинк с цинковой фабрики вывозят. А сейчас… Скучно все. А шлюхи… Вроде бы слышал я, что есть парочка, но они дам из себя строят, принимают мужчин втихушку и берут дорого. Эх! Знать бы, сколько они еще просидят, можно было бы в пивную сходить. А то что-то я проголодался, а ведь там неплохо кормят.

Через некоторое время во двор вышли переговорщики. Судя по их лицам, глазам и носам, переговоры шли и шли успешно. Капитан, делая вид строгого экзаменатора, прошел к лошадям и осмотрел вооружение и снаряжение парней, признал, что подготовились они отменно. После этого высокие договаривающиеся стороны вернулись за стол переговоров. Завершились они, когда уже начало смеркаться. Консенсус был достигнут, и приятели были записаны в милицию округа. О времени выезда на патрулирование им сообщат…

— Д-п-олнит-но! — еле выговорил писарь мэрии Клаус, стараясь не качаться или качаться, но не слишком заметно.

А вот когда повозка с дедом и старшим Киршбаумом выехала из города, новобранцам пришлось наслаждаться хоровым пением. Певцы пели невнятно, но громко и душевно. Что-либо разобрать в этом было невозможно, лишь изредка слышались знакомые слова, но при всем желании в песню они не складывались.

Гюнтер потерпел малость, а потом достал из сумки свою губную гармошку и запиликал. Получалось у него уже неплохо, и певцы ртом потихоньку затихли, слушая музыку. Плехов же пытался вспомнить слова одной совсем старой песни…

«Трум-пурум– пурум… Да. Так-так-так… Х-м-м… А потом? А потом — вот что!».

Откашлявшись, он сначала негромко затянул:

Было слышно, как сначала коротко промычал дед, но потом начал подпевать своим глуховатым голосом. Чуть позже к нему присоединился и папаша Пауля. А еще через несколько минут они оба ревели песню, и не в склад и не в лад.

«Похоже, зря я это затеял!», мелькнула у Гюнтера запоздалая мысль.

Вот так закончился их поход… За зипунами? Нет, поход для записи в реестровые казаки!

Через несколько дней Пауль, посмеиваясь, рассказал, что Киршбаум-старший дома все объяснял жене, насколько хороший певец внук Карла Майера. Что, вот прямо… Ух, какой душевный парень, этот Гюнтер!