Получив разрешение от деда на дополнительные занятия, Гюнтер вовсе не избавился от необходимости заниматься хозяйственными работами. Их, работ этих, стало даже в какой-то степени больше: а чего, в школу же не ездит! Вот и приходится выгадывать время, каждый раз заранее отпрашиваясь у Карла.

С этой школой еще… Нет, он, говорившись и получив карт-бланш на фактическую сдачу предметов экстерном, смог договориться и по поводу учебников, что они останутся у него до конца обучения. И даже о том договорился, что будет примерно пару раз в месяц приезжать, чтобы проконсультироваться с учителями по вопросам, вызывающим затруднения.

«Мне нетрудно, а они будут знать, что я и правда учусь. Отношение же на экзаменах будет лучше: парень не может приезжать в школу ежедневно, но учиться старается!».

Тут выплыло другое: младших «иванычей» нужно кому-то возить на занятия. Раньше-то этим занимался Кид, а теперь, как быть. Им самим ездить? Так малы еще: одной десять, а другому — двенадцать. И тут Гюнтер совершил диверсию в семье Майеров, так сказать, заложил мину: выгадав момент, когда тетка Сюзанна о чем-то зацепилась языками с теткой Амалией, он вроде как мимолетно, но брякнул, что пока малые учатся, можно пройтись по лавкам, посмотреть, что продают; поболтать со знакомыми женщинами, зайти к кому-нибудь в гости. Да к дядьке Фридриху, к примеру!

Краем глаза хитрый племянник увидел, как задумчиво переглянулись женщины.

«Время-то зимнее, горящих полевых работ нет, а развеять скуку женщинам… Теперь они по очереди в Кристиансбург катаются, сплетни собирают!».

И та и другая тети, как женщины фронтира вполне могли обращаться с ружьем. А потому двуствольный дробовик всегда сопровождал эти поездки. Да и с конями управиться — тоже им знакомо.

— Дед! А вот когда ты служил, у вас какие занятия были? Ну, там — фехтование, рубка, может, гимнастика какая? Мне может что-нибудь пригодиться.

Таким вопросом Гюнтер решил подольститься к старику. Кому не нравится вспомнить лихую молодость, когда суставы не скрипели, а усы черненые без седины, торчали, как у дворового кота, когда сам весь был — о-го-го! Когда бабы были красивыми и податливыми.

Старик затянулся из трубочки, подумал, вспоминая, подкрутил ус:

— Новички постоянно на «бочках» сидели. Сначала просто сидели, потом бочки такие были — на подвесах. Стоит унтер и качает ногой рычаг, а бочки те — качаются, и с боку на бок, и вперед-назад.

«Ну, это знакомо по учебе Плещеева в Школе юнкеров!».

— С саблей занимались, конечно. С карабина и пистолей стреляли.

— А гимнастики никакой не было? — уточнил Кид.

— Гимнастики? Это больше в школе унтеров было. А вот полковник наш — затейник был. Он какое-то время в России служил, так вот увидел там, у русских, такую забаву: садят двоих гусаров на бревно, друг напротив друга, дают в руки по мешку с опилками. Вот и мутузят они друг друга, пока кто-то с бревна не свалится. Уклоняйся, значит, не подставляйся под удар. Дальше — больше! Понравилась полковнику эта забава, только решил он ее развить: вместо мешков с опилками, давали в руки палку, тряпьем обмотанную. Палками уже бились.

— Так поубивать же друг друга можно? — поразился Гюнтер.

— Ну, как поубивать? Каскетку на голову, ватную куртку еще надевали. Убиться — не убьешься, но без синяков не обходилось, конечно. А полковник состязания устраивал: кто из полка лучшим станет, всех с бревна посшибает, тому командир талер дает. Офицеры еще и ставки делали, споры затевали. Доводилось и мне несколько раз талер получать!

Карл прижмурился от воспоминаний, заулыбался.

«Сурово их готовили! Там, думаю, не только синяки были. Руки переломать очень даже просто!».

Гюнтер, начав заниматься, постарался провести некий анализ того, что он имеет в самом начале. У себя в комнате разделся и тщательно осмотрелся:

«Задница — крепкая, ноги тоже очень даже подкачены. Тут не удивительно: наездник же, постоянно эти мышцы в работе. Спина, кстати, тоже крепкая!».

Еще понравилось, что регулярные занятия с саблей сформировали у него очень даже развитые мышцы предплечья, а также крепкие запястья.

«Потому и «кистелом», что не привыкли местные кавалеристы саблями махать, не нарабатывают нужных навыков и, соответственно, мышц и сухожилий. Это не Европа, с ее многовековой школой фехтования. Как слышал, на западе, на границе с индейскими территориями, даже кавалеристы сабли не носят, все больше огнестрелом воюют. Конные рубки здесь не с кем устраивать!».

Осмотреться получше не дало отсутствие зеркала. У кого-то из женщин в спальне оно было, но не станешь же напрашиваться, чтобы полюбоваться собой. Не поймут! А то зеркало, маленькое, круглое, что висело на стенке в комнате Гюнтера… Так там что разглядишь? Понял только, что плечи нужно качать, да и грудные мышцы — так себе, слабо выражены. Но вообще, пацан стройный, жилистый. Не худой, а именно жилистый. Постоянный физический труд — лучшая диета!

Что оказалось хреново: дыхалки у Кида не то, чтобы совсем нет, но слабая она, очень даже слабая. Парень предпочитал больше верхом скакать, чем бегом бегать. Тут еще работать и работать.

«Как говорил лысый поклонник кукурузы, «цели поставлены, задачи определены. За работу, товарищи!».

Кейтрин как-то затаилась, парня старалась не замечать, если и встречались где-нибудь, в доме или во дворе, шмыгнет мимо, как мышка, только ее и видели. Гюнтера это напрягало, становилось понятным, что нужно еще поговорить, выяснить, чем дышит двоюродная сестра.

«А то подсыплет стекла в кофе, и — ага!».

Его попытки выяснить что-то по поводу способности чувствовать эмоции окружающих, пока ни к чему не приводили. Все было непонятным: как это проявляется, с чего начинать, как развивать, что делать? Попробовал он, как-то исподволь окунуться в эмоции родных за ужином, но лучше бы даже не начинал. В голове появилась такая какофония, что впору было убегать из-за стола. Здесь был такой густой клубок всякого-разного, что просто — ох! Стоило только признать, что практически все эмоции были более или менее положительными, без яркой черной окраски. Задумчивость, легкое раздражение, некая досада — самые сложные, из тех, что удалось нащупать. А уж кому, что принадлежит — тут оставалось только догадываться.

— Пауль! Не стоит с ним связываться! — прошипел Генрих, растирая ушибленный учебной саблей бок, — Он в последнее время на занятиях какой-то бешеный стал. Ни правил не соблюдает, дерется, можно сказать, в полную силу. Какие-то ухватки подлые все время использует.

«Ну да, в полную силу. Да я даже не напрягаюсь! Просто вспомнил кое-что из того, что мы отрабатывали с Власом и Айдамиром. Эх, Генрих, не видел ты тех наших занятий! Вот где был «фулл-контакт»!».

Иногда на их занятиях присутствовал приятель, тоже пытался что-то пробовать. Но терпения Киршбауму явно не хватало. При всех его физических данных, которым можно было только позавидовать, лентяй напрягаться не хотел, почему-то полагал, что все умения должны свалить каким-то волшебным способом.

Гюнтер, убегая в лес на занятия, старался вспомнить все, что он знал ранее: и из реальности — те же занятия по «рукопашке» с Ильей; учебу Каннута у Седрика; занятия Плещеева, как в Школе, так и позднее, на Кавказе. Не все вспоминалось «ровно», не все из припомненного легко удавалось воплотить. Да, можно сказать — ничего не удавалось воплотить! Тело было непривычным к такому, не было той мышечной памяти, а нарабатывать ее — дело долгое и муторное. Оставалось только заниматься, заниматься и заниматься!

«Ножи метательные заказать некому: папаша Гленны, Бьорк — так себе кузнец, его и кузнецом-то не назовешь. Тот же кузнец, который приезжал из города, чего-то долго уже не показывается, совсем запропастился. Да и опять же: ему платить надо, а чем я ему заплачу? В кармане — вошь на аркане! Твою-то мать… Первый раз со мной такое, чтобы ни копейки за душой! Одежонка уже маловата, ботинки… Эх, пальцы в носок упираются, нормально наступить больно. Сказал Карлу, так тот почесал затылок, покрутил ус и промолчал. Хотя… У него тоже, думаю, не Форт-Нокс в подвале. Деньги-деньги, дребеденьги… Где тот рояль, который принесет мне финансовую независимость и даже достаток? Не наблюдается. Может, не в тех кустах его ищу?».

Но Гюнтер зря наговаривал на деда. Перед самым Рождеством Карл сказал ему и Генриху собираться на ярмарку в Кристиансбург.

— Погоним чалую кобылу на рынок. Кроме того, двух пони, тех, что трехлетки. Они уже объезжены нормально. Под седло… Под седло не пойдут, но в упряжку — вполне! — дал указания и пояснения Карл.

— Дед! А чалую-то зачем, хорошая же кобылка. И умная, и спокойная. Может, себе ее оставить? — попробовал возразить Кид.

Дед нахмурился, возражений он не любил:

— Чалую я уже пообещал знакомцу хорошему. Да и вообще, я плохих коней не продаю, ясно? Я не румын какой-нибудь, что всякую заваль людям за арабского скакуна впаривают!

Кроме них, в Кристиансбург отправлялись еще несколько человек из взрослых родственников: Рождество на носу, самое время — подарки покупать. Хоть и жили Майеры небогато, но традиции блюли: надо что-то детям от имени Кристкинда вручить! Детьми в семье считались лишь Гретта-младшая и младший же Карл.

«Интересно получается: Гюнтер вроде и сопляк, и никто с его мнением не считается, даже не прислушиваются, но ребенком уже не является. Экое подвешенное положение! Надо, надо записываться в милицию!».

Генрих, кстати, к этой его затее отнесся с непониманием и даже сердито высказывал:

— Зачем тебе это нужно, Кидди? На кой хрен болтаться по округу в компании с такими же обормотами? Мокнуть под дождем, жариться под солнцем, мерзнуть в снегу? Наступит время, и до нас очередь дойдет. Вот станет нам восемнадцать, тут хочешь не хочешь, а надо. Но самому, заранее туда лезть? Не понимаю!

Но было то, что только упрочило решение Гюнтера: как-то услышал парень разговор деда с братом и племянником Рудольфом, влезать не стал, но обдумал услышанное. Сама запись в милицию и участие в патрулировании была своего рода инициацией. А точнее — актом эмансипации для подростка. Несешь обязанности? Получи и права. Одно без другого невозможно. И это по факту делало юношу, вне зависимости от возраста и бытовавшей для остальных традиции, взрослым. Вот так вот — взрослым! А это… Это было сейчас для Плехова-Гюнтера очень важным. А вот для Генриха, выходит, неважным. Как, впрочем, и для Пауля! На вопрос Кида Киршбаум почесал затылок, хмыкнул и протянул:

— Ну, да. Получается, так и есть. Только я об этом не задумывался. А какая разница, взрослый ты по факту или по записи милиционной?

«Большая разница, дружище! Очень большая. Ты, друг мой, Паша, можешь себя считать хоть каким взрослым, но для окружающих ты сопляк. И отношение — соответствующее!».

Но он не стал объяснять другу, что к чему. Если тому до керосиновой лампы этот вопрос, зачем объяснять, чем и почему это важно для тебя?

В Кристиансбурге они даже на рынок не поехали. Покупатель уже ждал деда, и коней продали моментально. И пони тех тоже! Тот же фермер их и купил, решив, что ему — надо. А вот потом дед повел их по лавкам:

— Штаны вам нужно покупать. Растете быстро, не уследишь. А тебе, Гюнтер, через неделю-другую перед уважаемыми людьми вставать. И кого я им представлю? Пацана сопливого, в коротких штанишках? Эх, расходы, расходы… А ведь я думал на другое дело деньги пустить. Ну да, ладно…

Плехов с удивлением увидел в лавке джинсы. Да, да, джинсы! А ведь вроде бы Леви Страус их только в семидесятые годы девятнадцатого века изобретет. То есть еще лет двадцать до того.

«Или я что-то путаю?».

Но джинсы, точнее, нечто их очень напоминающее, правда, на помочах, сейчас висело перед ним. Когда он попытался обратить внимание деда, что вот, дескать, хорошие штаны, Карл осерчал:

— То пусть шахтеры носят, или другие оборванцы! А приличный человек надевать это не должен.

«Вот как? Х-м-м… Интересно. То есть, джинсы сейчас в дресс-код приличного человека никак не входят? Однако, как изменились вкусы людей и их мнение!».

Но от предложенных в качестве приличных брюк полосатых штанов, Гюнтер уже и сам отказался наотрез. Очень уж у них вид был… Непривычным уже для сновидца. Точнее, может, и привычным, но такое впору носить… В цирке! Широкие полосы светло-серого и черного цвета? «На хуй, на хуй, кричали пьяные пионеры!». Это на одежду каторжников похоже.

— Дед! Я не клоун и носить это не буду! — заявил парень.

После довольно продолжительного торга, в течение которого Карл не на шутку рассердился, сошлись на штанах буро-серого цвета, хлопковых, плотных.

— Это рабочие штаны! — выговаривал старик Гюнтеру, — Как ты в них появишься в приличном обществе?

— Дед, я не собираюсь появляться в приличном обществе. Я не плантатор, и ассамблей у нас не проводится. А вот когда разбогатею, непременно обзаведусь приличным костюмом. Нормальные штаны, чего ты на них наговариваешь? И всего за доллар!

Генрих же попал под щедрую руку деда благодаря Гюнтеру, иначе обновок он еще долго бы не дождался. И брат это понимал, больше молчал, немного сконфузившись.

— А эти штаны… Вон, Генриху купите.

Дальше было проще — «затыки» больше не возникали. Куплены были сорочки… Кид настоял на более темных тонах.

«Нет более хренового зрелища, чем светлая грязная рубаха. А мне придется много ездить и не в самых комфортных условиях. Стирать их каждый день? Данунах!».

Жилетка… Ну, жилетка здесь была обязательной для всех взрослых мужчин. Даже ребятишки «при параде» их носили. Штаны, сорочки, жилетка. Что забыли? Сапоги, конечно же! Вот против предложенных сапог Гюнтер не возражал, они были очень недурны.

— У нас такие сапоги называли «веллингтоны», — щупая кожу товара, бормотал Карл, — Но это глупость, конечно. Все в угоду «лимонникам»! Это наш Блюхер их придумал, так же, как и ту саблю, кстати.

Сапоги и впрямь были удобными и выглядели симпатично, чем-то напоминая Плехову гусарские ботики.

«Те, правда, пониже будут!».

Ну и, конечно — шляпа! Какой же мужчина без шляпы? До сих пор братья носили банальные простые кепки, что являлось признаком детей и подростков, либо бедняков, либо… Ирландцев! Хотя бедняки и ирландцы — почти синонимы. Но тут Плехова ждало разочарование: оказалось, что десятигаллонного Стетсона еще нет, не придумали пока.

«Ну какой же я буду шериф без этой шляпы? Пародия, а не шериф!».

Выбранные шляпы все же немного напоминали знаменитую, но были поскромнее размерами и тульи, и полей. Когда Карл уже выдохнул, решив, что его расходы и мытарства позади, Гюнтер вдруг встал как вкопанный: впереди была оружейная лавка.

— Дед! — как можно более проникновенно обратился Кид к старику, — Послушай меня, Карл Майер. В присутствии своего брата Генриха Майера я обязуюсь вернуть тебе все затраченное сегодня в десятикратном размере!

Карл опешил и даже перестал набивать трубку, которую вытащил, когда решил, что все плохое позади.

— Это ты сейчас к чему? — нахмурившись, с подозрением, уставился он на внука.

— Дед! Ты старый воин и прошел много боев и сражений. Ты же помнишь, что для воина самое главное — его оружие. Добрая сабля, надежные пистолеты. Можно остаться даже без штанов, но хороший воин никогда не бросит и не продаст свое оружие. Оно выручит его в самый тяжелый момент. Так ведь?

Карл задумался в поисках подвоха, но вынужден был признать:

— Все так и есть. А как красиво говорить научился… Только все же: ты сейчас к чему? — повторил старик, потом посмотрел на вывеску лавки и с чувством сплюнул.

— Дед, я пообещал вернуть тебе все затраты.

Генрих, с интересом переводящий взгляд с брата на деда, подтвердил:

— В десятикратном размере!

Гюнтер Кид Майер радовался как ребенок, давно ожидающий подарок на Рождество и наконец-то его получивший. Две деревянных коробки с револьверами Ремингтон, со всем снаряжением, по запасному барабану на каждый револьвер, две кавалерийских кожаных кобуры для револьверов; десятифунтовый бочонок с порохом, коробка капсюлей, изрядный брусок свинца на пули. И двуствольный дробовик «Обри» с коробкой латунных гильз и набором для их переснаряжения.

— Дробовик тебе зачем? — почти простонал дед, — У тебя же «Шарпс» есть!

— Дед, ты же сам понимаешь: Шарпс — он лучший до трехсот ярдов. Даже для пятисот, если потренироваться. А «Обри» для боя накоротке, футов на сто, сто пятьдесят.

— Так, на эту дистанцию револьверы есть!

— В каждом патроне дробовика восемь картечин размерами с пулю к револьверу! Восемь, Карл! Два выстрела из дробовика заменяют шестнадцать выстрелов из револьвера. Даже прицеливаться толком не надо — как метлой сметет!

Карл, в который уже раз за этот день, с досадой плюнул.

— Он пообещал отдать вдесятеро. То есть, он должен тебе, дед, пятьсот долларов! — потешался Генрих, правда, пряча смех, — Брат! Ты где возьмешь такую прорву денег?

Вспомнив классику, Генрих отмахнулся:

— Деньги — это дорожная пыль, и я буду собирать ее по мере необходимости. Я не обещал отдать эти деньги уже завтра. Год, а то и два у меня есть. Согласен, дед?

Карл тяжко вздохнул и пригрозил:

— Только посмей потерять или сломать это оружие! Тогда не вдесятеро, а в сто раз больше отдавать будешь.

— Я буду хранить его лучше, чем жид хранит свой кошель! — заверил старика парень.

Все купленное настолько захватило Гюнтера, что он забыл даже про свою основную проблему: юношескую гиперсексуальность. Ну как же? Он получил такие «цацки», которые не оставят равнодушными большинство мужчин. И теперь он мог рассматривать, «облизывать», чистить раз за разом «игрушки» целыми днями. А после их опробования, на которое был приглашен и Пауль, аналогичные появились и у приятеля. Ну кто бы сомневался?! Уж доходы-то Киршбаумов точно позволяли такое иметь.

А вот «Иванычи» отнеслись к происшедшему очень даже холодно, посчитав за баловство и глупый перевод денег.

«Мне, по большому счету, плевать на их мнение. Пусть и дальше бочки строгают. А вот когда сюда придут «геройские» кавалеристы Шермана, они их бочками встречать будут?».

Гюнтер даже в чем-то понимал своих родственников. Ну, мещане, ну — «хатаскрайники». Обыватели, то есть. В общем-то, неплохие люди: хорошие работники, серьезные граждане, крепкие, мастеровитые. Но иногда они его раздражали. Упертостью своей, нежеланием далеко заглядывать, невниманием к чужому мнению.

«Обскуранты, блин! Хотя нет, я не прав. Они, по теории Гумилева, скорее — гармоники!».

Процесс перезарядки револьверов был небыстрый. Да чего там? Мешкотный он был! Извлечь барабан, оттянув курок и вытащив шток, потом засыпать в каморы порох по мерке, запыжевать. Потом вставить пулю, которая была чуть больше каморы по диаметру, то есть подавалась шомполом с трудом, оставляя на краю тоненькое колечко срезанного о кромки каморы свинца…

«Этим мы достигаем хорошей обтюрации!».

После этого, изрядно надавив шомполом, требовалось посадить пулю плотно к пыжу. И последнее: замазываем камору «салом» заподлицо. А нет, не последнее! Последнее — установка капсюля на «пенек» запального отверстия, штуцера, то есть.

«Ну, при должной сноровке… За пару минут можно перезарядить. Мля… А что делать? Ничего более достойного на этом этапе развития оружия просто нет. Это и так — новинка и почти «вундервафля»! А унитарные патроны к револьверам появятся еще лет через десять. Или все же раньше? А «Писмейкер»? Тот вообще только в семьдесят третьем выпустят!».

Гюнтер покосился на Пауля, который также колдовал со своими револьверами рядом с ним. Генрих помогал брату, снаряжая запасной барабан. Для чего тот и был приобретен: имея два снаряженных барабана, можно было сократить время перезарядки буквально до пяти секунд. Вытаскиваем один, отстрелянный, ставим на его место другой и вот, можно снова стрелять аж шесть раз!

Револьверы Пауля были той же модели, но изготовлены в подарочном варианте: накладки на рукояти были костяные.

«Слоновая кость!» — с пафосом заявил приятель.

«Сомнительно, что именно слоновая. Но да, костяные. И даже более того: явно неновая, свежая кость!».

Накладки не сверкали белым, а матово светились пожелтевшей, с патиной и паутиной трещинок, структурой.

«Понты корявые! Револьверы практически идентичны. Хотя у Пауля еще и рамка, и ствол хромированные, а не вороненные, как мои!».

«Пестики» работали ровно, без сбоев. И Киду очень нравился бой револьвера: резкий, хлесткий, но в то же время какой-то мягкий, доброжелательный к стрелку. Отдачей не лягался в руку, ствол не задирало неимоверно вверх. И клал пули ствол ровненько, точно туда, куда и целился Кид. Несмотря на сорок четвертый армейский калибр, вес и величина револьвера, а также его удачная развесовка, делали его очень прикладистым, даже эргономичным. Да и вообще — красивым он был, это револьвер, в отличие от того же «Драгуна».

«Моя ты прелесть!».

У Пауля со стрельбой получалось похуже, разброс присутствовал, но все равно прилично — махов не было вообще.

— Имей в виду, Пауль, — наставлял приятеля Гюнтер, — Чтобы научиться хорошо стрелять, надо почувствовать оружие. Этого не случится, если стрелять мало и редко. В неделю делай выстрелов сто, не меньше!

Генрих хмыкнул, покачал головой:

— Блин! Это сколько же пороха сгорит?!

Брат стрелял с удовольствием, но без того «затравного» интереса, который отличал и Гюнтера, и Киршбаума. Без восторга, в общем.

— Ну, получили детишки игрушки, позабыли обо всем! — подтрунивал он над ними.

— Заметь, Генрих! Игрушки наши — взрослые! — усмехался в ответ Пауль.

— Точно! — подхватил Кид, — А знаете, чем отличаются воины от детей?

И, дождавшись внимания парней, закончил:

— Тем, что у воинов письки большие и револьверы настоящие!

И с довольной усмешкой встретил их дружный хохот.