— Гюнтер! А ты что же — совсем забросил свою губную гармонику? — спросил его как-то Генрих, поставив тем самым Гюнтера в тупик, — Ты же раньше без нее — вообще никуда. А как заставлял злиться всех, особенно Кейтрин, пока не выучился на ней играть.

«Вот так вот! «Штирлиц как никогда был близок к провалу!». Вот так и сыплются тайные агенты и прочие Дж. Бонды: то навыки куда-то пропадают — вдруг! Или, наоборот — новые неожиданно появляются. То ложечку из стакана забудут вынуть. А я-то все голову ломал: что это за предмет такой у меня в ящике стола? Футляр, не футляр. А если футляр, почему не открывается? Почему такой странный? А это оказывается, моя любимая губная гармошка! И, выходит, я на ней умею играть, да? Как интересно, как новизной-то пахнуло!».

— Ну… Ты же помнишь, Генрих, я поперву, после того случая, вообще несколько дней не вставал. Да и потом… Тут помню, тут не помню. Забыл о ней совсем, представь. Не удивлюсь, если вовсе играть разучился! — отговорился Гюнтер от явного «палева», но зарубочку себе поставил: непременно опробовать, проверить свои навыки.

Была у семьи Майеров еще одна особенность…

«Еще одна? А что — еще какие-то были? Х-м-м… Пусть будет первой особенностью — мое здесь появление. Что, не тянет на особенность? Да бросьте вы, еще как тянет! Правда, о моих способностях целителя-руконалагателя… Или как правильно? Рукоположителя? М-да… Ладно, пусть хоть как будет, только не рукоблуда. Хотя… Опять же, актуально, черт возьми. Если откровенно. Но мы об этом — никому, никогда, ни за что! Не расскажем! Еще и этот поганец, Пауль, уехал. И вот как жить, а? Как там в одном фильме было:

— Как жить, немцы?

— Как, как… Каком кверху!

Ведь здесь и сам стал немцем, то есть глупо спрашивать немцу у немцев же, обращаясь: как жить, немцы? Бред!

Да, скотина этот Киршбаум — уехал, не разрешив мою проблему. «Пусть не решит он всех проблем, не решит всех проблем…». А не уехал бы, и впрямь стало бы радостнее жить, пусть не всем, а одному только озабоченному сновидцу. Сволочь, Пауль! Транспарант, что ли, подготовить, и на воротах в имение Киршбаумов повесить: «Пауль — сволочь!». Готикой написать, конечно, немцы же — как еще-то? Что, скажете — умом двинулся Гюнтер-Евгений? Тут недалеко уж до этого!».

А почему — недалеко? Да потому что снова Катя выступила на весь рубель! Сука нехорошая. Перед теткой Сюзанной, как неудобно-то! Оправдываться пришлось, а ведь известно, что кто оправдывается, тот и виноват. Но ведь сказано, что «Рауфик — невиновник!». И ведь всего-то, немного забыв об осторожности, предложил Марте помочь ей в подполье: бочонки там перекатить, ящики переставить. Девчонка порядок там наводила, ну и вот… Ну и что, что разговаривали? Это что — запрещено? А Марта хихикала? Так это он ей анекдот рассказал. Ну, да, немного неприличный. Но — смешной же!

Нет, Гюнтер перед теткой не так оправдывался, конечно же. Попроще, немного испуганно от неожиданности наезда. Сука нехорошая наплела, что он Марту в подвале, как бы это… Потискивал. Не было такого, он к ней даже близко не подходил! Ну как, близко не подходил? Ящики-то вдвоем таскали, то есть все же подходил. Но — не было ничего! Вот и лепетал Кид, как тот ребенок: невиноватый я, поклеп и прочее. Отчего сейчас еще более стыдно. И противно самого себя, что лепетал. И Сюзанна-то особо не наезжала, просто строго спросила… Типа… «А что вы там делали?». И все — поплыл «дурилка картонная», как подруга Ручечника.

«Нет. С этой курвой надо что-то делать. Вот упустил за повседневностью, отложил как будто на потом — получай, фашист, гранату!».

Возможность подвернулась как по заказу. Видимо, смотрел г. Бог сверху и увидел, как мальчонку низа́што, нипро́што угнетают…

«Как того Ваньку Жукова!».

Ну и решил подсобить, известно же, что он: добрый — это раз! что справедливый — это два! И что за всех униженных и оскорбленных, без вины виноватых — это три!

Женщины семьи Майеров по субботам стираются. Привычка какая-то дурацкая, как говорил один гражданин, тоже любящий баню. Стирают они довольно долго, что и понятно: и постельное белье на всех перестирать, и нательное, и вещи носимые. В общем, долго: чуть не с самого утра, как только вода в мыльне нагреется, так и до послеобеденного времени. Замачивают, стирают, кипятят, потому как «Тайда» еще нет, полощут, потом развешивают все это хозяйство на длинных веревках во дворе дома. Потом снова набирают воды во все емкости: и для горячей воды, то есть, те, что стоят на большой печи, так и для холодной — семья-то большая, много воды надо, чтобы всем помыться. Последний, кто остается, подкидывает дров в печь, шурудит там кочергой и уходит. Времени, чтобы вновь нагрелась вода, чтобы первой партии «грязнуль» пойти в мыльню, проходит никак не меньше часа.

«Да нет, больше! Часа полтора проходит!».

Вот и заприметил Гюнтер, что все женщины подались из мыльни, а Кейтрин за кочегара оставили. Не специально наблюдал, опять случайно получилось: из конюшни, где он возился с вороным, дверь в мыльню хорошо видна, и женщины, возвращаясь в дом, проходили мимо конюшни.

«Так, так, так… Как говорил товарищ В. Пух: это «жу» — неспроста! Ну что, работаем? А что делать — надо! Сцыкотно, конечно, но ведь я уже попробовал пустить дело на самотек и что вышло? Нет, мы не будем ждать милости от природы… Вперед, лишенец!».

Дверь в немецкую мыльню, как водится, не скрипнула. Здесь все и всегда в порядке: что надо — прибито, что надо — вовремя смазано, лишь на миг в мыльне стало чуть светлее от открытой двери. Но Кейтрин не заметила, подкидывая дрова в печь. В мыльне было сумрачно: небольшая керосиновая лампа — это не двухсотватка в реальности и не диодная лампа. Так что, когда девушку вдруг схватили сзади, развернули и засунули в угол, она даже пискнуть не успела. Лишь мелькнул испуг в глазах. Мелькнул, но сразу и пропал — разглядела Катя, кто ее ухватил.

— Совсем сдурел, придурок? — возмутилась она.

— Цыц! Сейчас я говорить буду. А ты будешь молчать и слушать. Ферштеен зи?

«Нет должной эмоциональной окраски в произнесении слова «ферштейн» носителю языка. Обидно!».

— Отпусти, вот как закричу сейчас! И вообще — пошел на хрен! — «бля… сколько экспрессии!».

— Стой спокойно, сука! — «а вот сейчас ее вроде бы проняло»

«У Майеров вообще не принято материться, особенно в сторону родных. Нет, бывает, в столярке дядька Рудольф выскажется емко, если вдруг по пальцу молотком. Но по причине высокой квалификации и профессионализма, это бывает крайне редко!».

Катрин опешила. Вряд ли ее кто-нибудь обзывал, тем более так грязно.

— Ты на кой хрен меня все время подставляешь, зачем лжешь, ведь сама знаешь, что ничего того, что ты доносишь — не было!

Девушка усмехнулась, качнула головой:

— Чего бы ради? Все так и есть — вечно свои глаза блудливые не туда нацеливаешь. Скажи, что не так? И девок ты постоянно смущаешь, намеренно смущаешь. Все это к тому и ведет, что не вмешайся другие, соблазнишь ты их.

«Неправильно я себя повел, ой, неправильно! Тут не переговоры вести надо, не диалог строить, а наезжать, шантажировать, запугивать. А сейчас она в себя пришла, правоту свою доказывать будет. Или вообще — сама в атаку бросится!».

Гюнтер встряхнул девушку, прижал плотнее к стене, прошипел яростно:

— Сейчас я отсюда выйду, пойду в дом и всем… Прежде всего твоей матери и бабке Гретте расскажу, как ты с Паулем миловалась.

— Сдурел? — глаза девушки, только что метавшие молнии, ошарашенно раскрылись, — Не было такого!

— Не было, говоришь? А ты потом и оправдывайся! Все видели, как ты с ним любезничаешь, как ты млеешь от одних только разговоров с ним!

Катрин вдруг попыталась вырваться, рванулась в сторону, отталкивая Кида. У нее бы, возможно, и получилось, но она избрала неправильный путь: одновременно вырываться, отталкивать, да еще и ударить попыталась. Гюнтер довольно ловко уклонился от оплеухи, снова рванул девушку на себя и отбросил в стене, прижав покрепче.

— Так вот, слушай, змея и шлюха! Тебя видели не раз в разговорах с ним, и всем понятно, что не о погоде вы разговаривали. А я добавлю к этому, что видел, как вы в кустах возле плотины обнимались, целовались, как он юбки тебе задирал. Говоришь, не было? Ну так вот и попробуешь, как оно — отговариваться от того, чего не было.

— Я девственна, идиот! И та же бабка это сразу поймет, если дойдет дело до проверки! — приводила аргументы Катя, отдуваясь и пытаясь сдуть с лица выбившуюся прядь.

Гюнтер расхохотался. Постарался сделать это максимально гнусно.

— Чтобы удружить парню, девке вовсе не надо раздвигать перед ним ножки. Это можно сделать рукой, вот так…

Гюнтер схватил ее руку и прижал к своему паху. Прижал и понял, что сделал это он — зря! Ибо девушка сразу почувствовала, что такое эрекция. Глаза ее стали еще больше.

«Прямо аниме какое-то! Но вот мне-то, что теперь с этим делать?».

— Так вот… Рукой! — он постарался сделать максимально достоверный покерфейс, — Губами и языком… Рассказать, как это делается?

Кид сделал паузу, отслеживая реакцию «кобылки». По залившему лицо румянцу, понял, что что-то о таком она слышала.

— Или своей попой, как еще один вариант. Девственность при этом остается в сохранности. Вот и догадайся, какие варианты будут крутить в голове твои родные.

— Но Пауль… — попыталась возразить Кейтрин.

— Пауль? — усмехнулся Кид, — Пауль — мой друг. И если у тебя, дура, возникнет желание обратиться за опровержением к нему… А это уже позор, согласись?! Ведь не сделаешь это тайно, и его родители об этом узнают. Каково, а? Красотка Кейтрин с родственниками приходят к парню, чтобы тот подтвердил, что не драл ее. Вот картина! Ха-ха-ха…

Катя снова попыталась вырваться, но делала это уже так неубедительно, что Киду не составило труда удержать девушку.

— Ну-ну-ну… Ишь, какая горячая! Вот и Пауль сколько раз так и говорил: нравится мне Кэт, горячая она, норовистая. Так бы и залез ей между ног!

— А ты и завидуешь, да? — логики в последнем возгласе Гюнтер не нашел, но… девушка же!

— Не буду отрицать. Всегда считал тебя красавицей. Не буду отрицать и того, что не раз смотрел на тебя с вовсе не братскими чувствами…

Долгая работа с водой в горячей мыльне, привела к тому, что одежда Кейтрин была далека от сухости, и сейчас и юбка ее, и кофточка максимально плотно облегали тело, прилипая к нему примерно так, как Гюнтер сейчас. Сам не понимая как, Кид сначала держал ее за плечи, потом, почувствовав, что сопротивление спало, опустил руки на талию, и в последние мгновения, объясняя девушке «всю глубину наших глубин», ощутил в ладонях уже ее ягодицы.

— Хватил меня лапать…

«А ведь никакой ярости в ее словах уже нет. Ни ярости, ни даже просьбы. Это, скорее, предложение!».

— С чего бы это? — усмехнулся Кид, — Хочу и лапаю. Как только перестану, пойду и все расскажу…

— Пауль не станет врать, он не такой мерзавец, как ты…

«Спорный тезис!».

И опять в ее интонации не было убежденности.

— Ну, Кэтти… Я его знаю получше, чем ты. Врать он, возможно, и не будет. Но если я его попрошу, как друга… Он просто промолчит, ни подтвердит, ни опровергнет. И как ты будешь выглядеть тогда?

— Пусти… Ну же… — «вот уже совсем, совсем тихо, почти умоляя».

«Дожимать ее надо, а как?».

И Гюнтер продолжил лапать девушку.

— И впрямь — хороша. Во всем хороша! И грудь отличная, — перечисляя «прелести», Гюнтер не забывал проверять свои слова пальпацией названного, — И попа… Очень хорошая попа!

«Что-то она затихла. Либо готовит нападение, либо совсем сдалась!».

Проявляя бдительность, держась настороже, он продолжил «постановку кобылы в стойло». И реакция Кейтрин на его действия была непонятной. Сильное ее тело казалось пластичным, как глина, таяло под его руками. Проверяя догадку, Гюнтер потянулся к ее лицу и поцеловал ее. Только губы дрогнули, а глаза закрылись.

«Она что — в обморок готовится брякнуться?».

Снова проверил поцелуем. Нет, не падает. Поцелуи становились все более продолжительными, уже не проверочными вовсе, а чувственно-нежными. Кейтрин вздохнула и, как на секунду показалось Гюнтеру, приготовилась снова вырываться. Но потом… Подняла руки и — обняла его!

«Охренеть, моя дорогая редакция! А ведь я могу ее сейчас и трахнуть. Но это будет уже и вовсе… Крайняя степень долбоебизма!».

Продолжая наглаживать девушку, он принялся шептать ей в ушко уже и сам плохо соображая, что именно. Вроде бы про то, что им лучше дружить, что тогда он будет вести себя с ней совсем по-другому, что все будет хорошо. И ей хорошо, и ему тоже.

Как его рука оказалась у нее на лобке, он и сам не заметил. Лишь мелькнула мысль, что можно попробовать, подать в ладонь силу, что он уже так делал, там — в другом сне. Итогом стало то, что Кейтрин глубоко вздохнула, мучительно простонала и полностью обмякла.

«Угу… Я тоже… обмяк! Доигрался, придурок? Ну хоть «девочкой» она осталась!».

Он еще поцеловал ее и с удивлением почувствовал, как дрогнули в ответ ее губы. Дождавшись, когда ее дыхание выровняется, он отпустил девушку и, заглядывая ей в глаза, спросил:

— Ну что — мир?

Кейтрин отвернулась, промолчав.

— Кэтти… Так не пойдет, я хочу, чтобы мы полностью доверяли друг другу. Ну же, красавица, скажи мне… Мы не будем больше враждовать? Нам же лучше, когда мы относимся друг к другу по-другому, да? Ты согласна?

— Согласна… — чуть слышно шепнула она.

— Ну вот и славно! — облегченно выдохнул Кид, — На самом деле, я очень хорошо к тебе отношусь. Честно скажу, не как брат к сестре. Но — хорошо! Я готов тебя защищать перед всем миром, чтобы никто не посмел даже посмотреть косо в твою сторону. Красавица…

Приподняв ее подбородок, Гюнтер снова поцеловал ее. Нежно.

— Все. Надо идти. Давай ты первая, чтобы никто не увидел.

Уже в дверях она негромко пробормотала:

— Ты все-таки придурок. У меня же юбка теперь мокрая. Там, где ты меня лапал, спереди.

— Но она у тебя и сразу не была сухой! — пожал плечами Кид.

— Она была по-другому не сухой. А сейчас еще и пахнет…

— А ты прошмыгни в дом, к себе в комнату и переоденься.

— А если там Марта? — укоризненно прошептала Кейт.

— Она не поймет.

— Мне кажется, что сейчас даже коровы в коровнике поймут, что произошло…

Гюнтер подошел к ней сзади, приобнял за талию, поцеловал в шею, туда, где кончались волосы.

— Не бойся, все будет хорошо. И еще… Ты по-прежнему девственна, хотя и попробовала женского удовольствия.

«Ты, Женя, все-таки долбоеб. По краю самому прошел. Тоже мне, великий переговорщик. Если бы нас кто-то застукал… Прибили бы втихушку, по-родственному! Помер Кидди, случился рецидив черепно-мозговой травмы. И девушке пришлось бы солоно. Ну, ладно… Обошлось же! А вот чего ты к ней полез с гнусными намерениями? Ведь план-то был совсем другой!».

Гюнтер, заскочив в свою комнату, переодел кальсоны, осмотрел штаны. Никаких следов вроде бы не заметил. Прихватив кисет с табаком и трубку… Трубку он стащил у деда, у того их было несколько, но пользовался Карл всегда одной и той же. Прошел в сад, уселся подальше от дома и принялся рефлексировать. Почему его шантаж злой и противной Кейтрин, вдруг превратился в сеанс петтинга? Кстати, доведенный до нужного результата.

«Ну-у-у… Не понимаю. Вроде бы в какой-то момент понял, что она не то, чтобы успокоилась, а… Направленность ее эмоций вдруг поменяла знак. То вдруг злоба, даже ожесточение, а потом… А что — потом? Потом… Потом точно был испуг. А после этого… Интерес, что ли? Интерес и предвкушение? Возбуждение? Ну, да, возбуждение точно было, но не сразу. Х-м-м… А как я это все почувствовал? Причем… Именно почувствовал, а не понял. То есть, эмоции ее считал, а не разумом понял. М-да, уж. Это примерно так же было, как я у вороного эмоции чувствую. Но там я до сих пор сомневался, думал, что все это я сам придумываю. Но ведь и правда — как можно чувствовать эмоции животного? Но… Получается, что я их и правда чувствовал. И вот сейчас, с Катькой. Интересно. Получается, что моя догадка про полученный спел, то есть способность — правильная? Так-так-так… И чем это мне грозит? И грозит ли вообще? Может быть, и поможет когда-нибудь. Ну, может, и так. А развивать этот спел можно? И если — да, то как? Надо думать, думать и пробовать!».

Выкурив вторую трубку, с непривычки Гюнтер «поплыл». Посидел, отдышался и пошел домой.

«А с Катькой что делать? Да «хэзэ», как говорится. Не прибила бы она меня, когда придет в себя. Ткнет ножиком и — привет! Приглядывать нужно. Но продолжать же с нею не будем? Не, не надо. Даже страшновато как-то. Разово еще — ладно, но это, если все пройдет нормально, а вдруг девчонка решит повторить, «наведется и зациклится»? Кончила же. Это тебе не цацки-пецки! Не, не надо нам такого. На хрен такие игры!».

Еще одной особенностью семьи Майеров было то, что долгими зимними вечерами они сами себя развлекали. Телевизоров же нет, и библиотека под боком отсутствует. Даже радио еще не изобрели, мать их, лентяев за ногу, да об забор! Развлекались тем, что играли на разных музыкальных инструментах, и пели. И что характерно, в памяти Гюнтера есть такое знание, что это все неединичный случай. Что многие сейчас так живут. То есть развлекая самих себя. Вот и Майеры… Гюнтер, к примеру, освоил губную гармошку. Причем это был не первый освоенный им инструмент. Ранее он вполне играл на гармонике обычной. Неплохо играл, но только Генрих играл на ней куда лучше. Вот Кид, в пику братцу, и решил развить свои способности. Тот же дядька Рудольф, а за ним и Иоганн-младший, неплохо играют на скрипке. Также Кейтрин — вполне умела на флейте.

«Так! Гусары — молчать!».

Марта тоже играет на какой-то трубочке. Свирель, что ли? В общем, в целом получается неплохой семейный оркестр. И вот они так и развлекаются.

«Интересно, а здесь гитару можно найти? Если уж Майеры — аналог «Второй поющей», почему бы не включить в состав оркестра гитару? Смогу же я научиться на ней играть? В реальности — мог, во втором сне — вполне и людям даже нравилось. Надо поискать инструмент и попробовать. Как там про девицу? «Умеете ли вы играть на фортепиано? Не знаю, я еще не пробовала!». Точно! Я же еще и рисовать умел. Вот что делают сильные удары по голове! Как выбили из меня все: не только навыки, но и память о них!».

Выбрав время, он выбрался в лес неподалеку и попытался что-то продудеть на гармошке. И ведь получилось же! Руки и губы сами, сначала несмело, но потом все увереннее, изобразили какую-то мелодию. За ней другую, потом — третью. Плохо только, что Гюнтер, точнее, Плехов, ни хрена не мог понять, что это за песенки. Незнакомы они ему были ранее. И память тела почему-то ничего не подсказывала. Лишь на четвертой он смог узнать «Августина».

«М-да… Охренеть какая веселая песенка. Обнять и плакать! Нет, гитару нужно. С гитарой-то мы — о-го-го! Завоюем весь мир, ага. «Мы к вам приехали на час. Привет! Бонжур! Хэллоу!».

Гюнтер набросал в голове план по захвату мира: гитара и песни, рисунки…

«А что может быть еще? Книги? А какие книги? Подумать надо. Стану всемирно известным музыкантом, художником, писателем. Ну-ну… Через три года Абраша Линкольн с компанией покажут тебе захват мира. Скажете: «это не наша война»? А вот почему-то так говорить не хочется. Совсем не хочется! И Майеров жалко. Вроде бы — кто они мне? Но вот почему-то… Деда жалко, и брата Генриха, и Марту, и даже Катьку, дуру такую — тоже жалко! И Пауля бросать не хочется, убьют ведь опёздола. Он же непременно в драку полезет! А ведь он тоже мне чем-то в душу запал. Распиздяй и долбоклюв, но… Вроде как друг. И-эх! Ладно, «я подумаю об этом завтра!».

Карл дал добро на ускоренную подготовку местного спецназа в его, Гюнтера, единственной морде. Нет, дед не поверил ему в тех выкладках про войну, но задумался. А подумав, решил, что для внука хуже не будет, если Кид научиться стрелять получше, коником управлять получше, сабелюкой махать увереннее. Ну и физически окреп, чтобы.

«Спросите: а что же Генрих? Почему бы ему не составить компанию брату? Ну, тут — как? Если у младшего есть такое желание — попыхтеть на упражнениях, почему нет? А вот Генрих пыхтеть не хочет, смысла не понимает, не видит. Как тут заставить сделать больше необходимого? Где найти нужную мотивацию? Потому… Беги, Форрест, беги! А я, Генрих, посплю лишних полчаса!».

Так что… Вперед в горы. Как принято: в горку пешком, а с горы — кувырком. Бегом, бегом, бегом. Смысл бега тут вообще никому не понятен. Потому Кид старается сразу от дома, по тропинке… «Долго прыгать и бежать!». Не в Африку, и даже не в соседний штат Теннесси. Но бежать, пыхтя, обливаясь потом, матеря сам себя, в поисках «второго дыхания». Успокаивая себя разными пошлыми поговорками… Или пословицами?

«Все, что нас не убивает, делает нас сильнее!».