Да там, по большому счету, и делать-то — что? Нужно подстроить пару случайных встреч Пауля с Кейтрин. Ну как, случайных. На самом деле для девушки случайных, но, чтобы сторонние наблюдатели решили, что они неслучайны. Постоять, поболтать о том о сём пару минут. Нет, минут пять, да. Полюбезничать немного. Ну, чтобы все те же наблюдатели решили, что общение теплое. Все.

Пауль сомневался, что общение будет теплым. Нет, за себя он не переживал, ему и играть-то не нужно будет: морда у него при виде Кати точно станет масляная, похотливая. Очень уж ему эта «кобылка» нравится.

А вот сама Кейтрин? Пауль сомневался. Но Гюнтер был уверен, что все получится. Катя все-таки неравнодушна к Киршбауму. Не то, чтобы прямо — «Ах!», но нравится он ей. Это несомненно. Припоминалось, что, стоило лишь Паулю заявиться в гости к Майерам, к Генриху и Гюнтеру, как тут же где-то рядом появлялась и девушка. Вроде и занята домашними делами, и их общением не интересуется, но…

«Чего тогда вертишься рядом? Чего тут жопой крутишь?».

Пауль вздохнул, покачал головой:

— Как с этими бабами все-таки сложно. Вроде бы все правильно делаешь, но… То не так взглянул, то не то сказал. Чего на ровном месте огород городить?

«Ну да: «Вы привлекательны. Я — чертовски привлекателен. Приходите ночью к амбару, не пожалеете!».

— Со всеми сложно? — переспросил Гюнтер.

Киршбаум почесал подбородок, сделал глубокомысленную физиономию опытного, матерого ловеласа:

— Да почти со всеми. Ну, со шлюхами в борделе, с теми все просто. Но ведь то и не дамы. Шлюхе что? Заплатил ей, сколько скажет. Добавил сверху, чтобы была нежна и горяча. Все!

«Х-м-м… А вот интересно мне… Ведь у них и рабыни есть. Наверняка и молодые женщины среди них имеются. И что, Пауль с его похотливостью проходит мимо?».

Несколько косноязычно и попытавшись завуалировать смысл вопроса, Гюнтер, бекая и мекая, но все же поинтересовался. К его удивлению, Киршбаум отмахнулся:

— Да ну их… С ними неинтересно. Там же как? Выбрал момент, чтобы никто не видел, загнул ее, юбку задрал и все.

— Ты, похоже, уже всех перепортил? — как бы не хотелось Киду казаться равнодушным, но голос все же дрогнул, дал петуха.

— А чего их портить-то? — удивился Киршбаум, — Среди них девственниц нет. Ну, если не считать совсем молоденьких. Но моя мамаша за этим следит, что ты! Она же одержима желанием всех их переженить, создать им семьи. Отец ворчит, что деньги для постройки каждой семье рабов отдельного дома уходят большие.

— А сколько у вас рабов? — этот вопрос интересовал Плехова для общего понимания ситуации в целом. Или в среднем.

— Восемнадцать. Это взрослых. Восемь мужчин и десять… Да, десять женщин. А детей… Не помню, много! Они же плодятся как кролики. В каждой семье по три, а то больше ребятишек.

— А как подрастают, куда вы их? Продаете?

Киршбаум возмутился:

— Ты что? Продавать рабов? Нет, мои старики никогда на это не пойдут. Это… Это позорным считается. Тех, кто продает своих рабов, вообще считают аморальными людьми. Так делать нельзя, гнусно это. Вот помню, возле Минца… Ну, знаешь, это туда, ближе к Аллегейни. Там старый плантатор умер, так сын его продал все, решил на Миссисипи податься, в речных перевозках себя попробовать. Так вот… Рабов у него было мало, то ли десять, то ли вообще восемь. Так люди этих рабов раскупили, чтобы они здесь остались, на месте, где жили. А этому молодому наследнику даже руки никто не подал.

— Так как же ему было поступить, если он насовсем уезжал? — хмыкнул Гюнтер.

— Ну, отец сказал, что мог бы и вольную им дать. Там же все рабы были немолоды, давно у прежнего хозяина работали.

— А твой отец давал кому-нибудь вольную?

— А как же? На моей памяти троим. Один сейчас служит в доме брата, в Нью-Йорке. А двое в нашем доме, в Ричмонде живут. Кучер и дворник. Джеки, который кучером работает, иногда сюда приезжает, когда надо что по хозяйству помочь. Смышлёный малый.

— Х-м-м… Пауль… А вот их, рабов то есть, часто бьют? — старался расширить свой багаж знаний Плехов.

— Бьют? — задумался Киршбаум, — Ну, бывает. Иногда. Но наказывают, а не бьют. Бьют — это когда ни за что. А наказание — за проступок. Вот месяца два назад у нас Боб-коротышка напился и давай приставать к Эллис, это жена Мартина, другого раба. С Мартином подрался. В общем, всыпали ему десять плетей, когда в амбаре, связанный, проспался.

«Ну, десять плетей — это за такое даже не наказание. Вон, Влас рассказывал, что у них в станице частенько так наказывали за разное. Смеялся казак, что ему частенько на той скамье лежать приходилось. И десять плетей, по его словам, было минимальное наказание!».

— А бывает, что бьют не за что?

Пауль переспросил:

— Не за что? Х-м-м… Странно. А зачем бить не за что? Не знаю, может, где и бывает такое, только я не слышал. Раб же работать должен, а если его избить, он же, пока не выздоровеет — какой с него работник? Тут же как, Гюнтер… У нас-то рабы давно уже живут. Многие… Да большинство! Здесь и родились. Это еще дед мой их покупал. Я же с ними рядом и вырос.

— Х-м-м… Пауль… А вот ты сказал, ну… Юбку там рабыне задрать. А они же у вас давно. Может, и дед твой также юбки задирал, а может и отец…

Киршбаум засмеялся:

— Ну, про деда не знаю, маленьким был. А отец… Ну… Думаю, не без этого. Ты к чему это ведешь?

— Так получается, что среди этих женщин, которым ты юбки сейчас задираешь… Могут ведь оказаться и тетки твои, а то и вовсе — сестры. Если по деду или по отцу.

Пауль убежденно отмахнулся:

— Ерунду говоришь! Не могут они быть моими тетками или сестрами. Они рабыни. А кто их матерей покрыл… Да какая разница? Они рабыни и все тут.

— А я слышал, что бывали плантаторы, которые жили со своими рабынями и детей общих имели. И признавали их за своих детей. Вольную им давали, учили их, к работе пристраивали.

Киршбаум хмыкнул:

— Ну, если вольную… Да и вообще — каких только чудаков на свете нет! Я вот слышал, как один старый плантатор умом тронулся да завещал все свое имущество своей собаке.

Парень расхохотался:

— Ну и пришлось же потом его наследникам по судам побегать, пока не доказали, что он сумасшедший.

— А у вас есть среди рабов явные мулаты? — продолжал настаивать Кид.

— Да чего ты прицепился к нашим рабам? — рассердился Пауль, но ответил, — Ну да, есть у нас те, кто кожей посветлее, и что? Вот, к примеру, мой слуга Майк. Наполовину светлее, чем обычные негры. И что из этого?

— Так может быть, он твой дядя? Или вообще — брат?

— Тьфу, ты… Прилип же! Не может он быть моим дядей, он младше меня на год. А братом… Все! Отстань, надоел. Он раб, понял? Раб и все тут. Нашел мне тут брата…

Гюнтер видел, что тема для Пауля была не очень приятной, но решил все-таки понять:

— А ты его наказываешь?

— Кого? Майка? Да за что мне его наказывать? Он парень сообразительный, все делает правильно. За что же мне его наказывать?

— Ну, мало ли…

— Да уймешься ты уже с этими неграми?! Заладил же… Слушай! А может, ты этот… Аболиционист? Хотя нет… — Киршбаум немного смутился, — Ты не можешь быть аболиционистом, они же твоего отца убили.

Кид демонстративно нахмурился:

— Вот именно! Ты думай, что говоришь! Еще обзывается… Как дам сейчас в глаз, будешь знать, кто аболиционист, а кто нет.

— Ха! — усмехнулся Киршбаум, — В глаз он мне даст. Еще кто кому в глаз даст! Ишь, разошелся, мелкий.

Гюнтер нахмурился:

— Точно, дам в глаз. А сам не справлюсь, вон — Генриха кликну, и мы с ним вдвоем тебе наваляем!

Пауль насупился:

— Вот же вы, Майеры, все-таки какие: чуть что, так норовите вдвоем навалиться. А так разве честно?

— Честно, не честно… Победителя не судят, он всегда прав. Понятно? Вае виктис!

— Чего ты сейчас сказал? — удивился Киршбаум.

— Это на латыни: Горе побежденным!

— Ага, ну ты всегда умником был. Латынь, смотри-ка ты! Вот тоже странно: чего хорошего в этой учебе? Учишь, учишь, зубришь, зубришь… А зачем? Научился читать, писать, ну и хватит! — цыкнул Пауль.

Им пришлось прерваться: в темноте было слышно, как вроде бы забеспокоились кони. Спавшая рядом на попоне собачонка приподняла голову, сонно уставилась в темноту, прислушиваясь. Потом гавкнула пару раз лениво и снова свернулась клубком.

— Лиса, должно быть! — пробормотал Киршбаум.

Гюнтер кивнул и отложил в сторону карабин, подтянутый поближе. Подкинул в огонь несколько сучков потолще, пристроил рядом остывший кофейник. Киршбаум вытащил из-за пазухи фляжку, взболтнул ею:

— Будешь? — протянул ее Киду.

— Ну, давай, если немного! — согласился парень.

Пауль развеселился:

— Может, и трубочку табаком набить?

— А, давай и трубку! — махнул рукой Гюнтер.

— Ну вот, другое дело! — повеселел приятель, — А то — рост ему нужен, от виски отказывается. Тут же дело не в том, чтобы допьяна напиться. Я, кстати, как-то раз нализался… Скажу тебе, дружище, ни хрена хорошего в том нет. Наутро мутило, как будто что тухлое сожрал, голова болела — жуть просто! Нет, ну его… А вот так, по глотку возле костра — замечательно! И тепло в брюхе, и приятно становится в общем. А ведь я, Кидди, понял, к чему ты все эти разговоры про негров завел…

Киршбаум засмеялся довольно:

— Про рабынь, про их юбки… Решил, значит, наш Кидди, от девственности своей избавится, по-настоящему мужчиной стать. Да, Гюнтер? Ну скажи, угадал же я, угадал?

Гюнтера кинуло в пот, накатило вдруг понимание, что свет клином на той же Гленне или Марте не сошелся: вот сидит человек, который играючи может решить проблему с этим неприятным побочным эффектом взросления — гиперсексуальностью.

— Ну, чего молчишь? — с чувством превосходства усмехнулся Пауль, — Или как Генрих — тоже в последний момент откажешься, да? Тоже стеснительный, как братец?

Кид глубоко затянулся дымом, почувствовал, как до звона закружилась голова, помотал ею, прогоняя муть:

— Нет, не откажусь. И не постесняюсь. Надоело уже через день поутру кальсоны застирывать.

Киршбаум расхохотался, захлопал руками по ляжкам в восторге. Так закатился смехом, что завалился на спину. Вновь усевшись, приятель доверительно пробормотал:

— Эх, друг Гюнтер! Ты даже не представляешь, насколько сладко быть с бабой. Это же… Даже не знаю, как объяснить. Ну, ничего… Я подумаю, как это дело лучше обстряпать. Только уж и ты — никому! Если моя мамаша узнает, что я опять принялся рабынь валять… Да еще и дружка своего притащил?! За это мне немало влететь может.

— А ты что же — всех их перепробовал? — томился явным чувством предвкушения парень.

Пауль немного смущенно потер нос:

— Ну как — всех? Там же у нас и старые есть. Некоторым уже за тридцать!

«Ну да, старше тридцати — старая! Эх, молодость, молодость!», поскрипел про себя старым дедом Плехов.

Получалось, что объектами сексуальных нападок Пауля были лишь трое из десяти рабынь. Одна, по его словам, по имени Лени, была толстая, как пятисотфунтовая бочка.

— Повариха это наша! — с ухмылкой пояснил Пауль.

Еще одна — вроде и ничего, но ябеда страшная! Стоит только Киршбауму потискать ее за бочок, не говоря уж о большем, как девка тут же бежит жаловаться мамаше. Тьфу, ты… А ведь симпатичная и стройная. Выходило, что те трое — сами были не прочь позабавиться с сыном плантатора.

От всех этих разговоров у Гюнтера сладко заныло внизу живота. Теперь вот сиди, терпи и жди, пока приятель все организует!

Разбудив Генриха, как только небо на востоке над горами начало светлеть, Кид завалился спать. И снились ему почему-то знойные мулатки в юбочках из листьев и более — без ничего. «Гавайи? При чем тут Гавайи?».

Киршбаум уже на третий день начал поднывать от скуки и засобирался домой. Братья же занялись хозяйственными делами, чтобы не томиться бездельем. Навели порядок в хижине, хотя там и было-то все нормально. Кое-где подмазали глиной стены, заменили несколько стропил на примыкающем к хижине навесе для дров. Заготовили последние, натаскав и порубив гору хвороста. И на пятый день, не торопясь, отправились домой, оставив коней на лугу под присмотром приехавшего на смену Лиама.

Гюнтер какое-то время выжидал, подгадывая благоприятный момент для разговора с дедом. Не так-то это и просто: попасть старому Карлу под хорошее настроение. Но все-таки дождался. Дед сидел у себя в комнате, читал привезенные свежие газеты. Ну, как свежие? Всего-то недели две, как отпечатанные в Ричмонде и к ним, Майерам, попавшие уже через вторые или даже третьи руки.

— Дед… Я с тобой поговорить хотел… — начал Гюнтер.

«Почему важный разговор всегда у меня начинается с того, что я не знаю, с чего начать? Потом вроде бы и доводы, и аргументы находятся, а вот начало — всегда тяжко идет!».

Карл с явно видимым неудовольствием отложил газету.

— Дед… Скажи мне… Ты во сколько лет сбежал из дома, чтобы поступить в гусарский полк?

Карл немного удивился, хмуро уставился в стену, но потом ответил:

— В пятнадцать лет. Но зачем это тебе знать?

Кид почесал лоб.

— А почему ты это сделал? Может, в доме нечего было есть? Или тебя наказывали без причины?

Дед хмыкнул:

— Жили мы и впрямь небогато, но что поесть у нас всегда было. И отец был строг, но справедлив. И что дальше?

— Так почему ты убежал?

Карл задумался, нехотя ответил:

— Потому что мне до черта надоели бочки. Разные: большие и маленькие. Готовые и в заготовках. Я их видеть не мог, они мне снились по ночам. Запах свежего дерева меня просто бесил!

— Ага… Понятно. И ты не жалеешь об этом? — Кид задумчиво выстраивал дальнейший диалог.

Дед развеселился:

— Жалею ли я? Да никогда! Порой бывало тяжко, иногда бывало страшно. Я и голодал, и мерз, меня заливало дождем. Порой я спал в луже. Я убивал врагов, хоронил друзей. Сам загибался по госпитальным палаткам. Но никогда я не жалел о том, что ушел из дома. Я повидал столько стран, сколько не видел никто в нашем сраном, зачуханном городишке. Перед нами ложились города, а девки сами задирали юбки.

«Да он поэт! Философ!».

— Вот! — поймал суть Гюнтер и с удовольствием поднял верх палец, — Вот оно! Дед. Приближается война…

Карл удивленно поднял брови, недоверчиво хмыкнул.

— Да, да, война. Ты же читаешь газеты…

— Мальчик! Если ты про этих сраных янки, то все это — ерунда! Они уже давно облизываются на наши фермы, наши земли, наши деньги. А мы уже десятилетиями показываем им дулю и посылаем их к черту. Они торгаши, а не воины, Гюнтер. Торгаш может тебя обмануть, если ты будешь излишне доверчивым. Он облапошит тебя, всучив гнилой товар. Он залезет к тебе в карман… Это непременно, если ты будешь ловить ртом мух. Но торгаши не воины. Духа у них нет!

— Дед. Ты воевал с Наполеоном, так ведь? — «заплыв издалека» продолжался.

— Да, Гюнни. И мы надрали ему задницу, хоть он и был силен…

— Наполеон говорил, что для хорошей войны ему нужны три вещи…

Карл заинтересованно замолчал.

— Бонапарт говорил, что для войны нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз — деньги. И согласись, у северян деньги есть. Они строят фабрики, они строят заводы… Они льют сталь и пушки, они ткут наш хлопок, они изготавливают оружие. У них пороховые заводы, у них флот, как торговый, так и военный. Они торгаши, но скажи мне — когда торгаши почувствуют за собой силу, будут ли они медлить? А солдаты… Солдат им привозят каждый день из Европы. Каждый день корабли высаживают в Нью-Йорке и Бостоне сотни и тысячи новых людей. Если этим людям заплатить по сто долларов и пообещать еще больше, дать им ружье и показать, куда идти… Сказать, что вон там живут враги, что врагов можно и нужно убить, а их женщин — изнасиловать. Что имущество врагов можно будет безвозбранно грабить, что их остановит?

Дед явно разозлился и отчеканил:

— Эти оборванцы, которых привозят на кораблях из Европы — они не солдаты. Они отребье!

— Ты тоже когда-то приехал из Европы. Но ты же был солдатом, не так ли? А сколько еще солдат приезжает в толпах этих оборванцев? Пусть их немного, но… А сколько солдат ты видишь здесь, у нас? Готовых солдат. Да, почти все наши земляки умеют стрелять, но уметь стрелять и уметь воевать — это же разное, да? На Севере живет двадцать два миллиона человек, у нас — только девять. Из этих девяти, почти четыре миллиона — это рабы. То есть, у нас мужчин, готовых встать на защиту дома, лишь два миллиона. Даже меньше. А у янки — восемь миллионов мужчин призывного возраста. Четверо на одного! И еще раз, напоминаю — каждый день их число увеличивается. На тысячу, на две тысячи — я не знаю. Но быстро! А наши власти сидят на жопе ровно и ничего не делают. Ругаются с янки со страниц газет, спорят с ними в Конгрессе. Ни к чему хорошему это не приведет.

Карл недовольно пробурчал:

— К чему ты все это?

— К тому, что будет война. И я хочу быть готовым к ней. Дед! Я хочу стать солдатом.

Дед всполошился:

— Ты решил пойти в армию? В эту банду тунеядцев, разгильдяев и неумех?

Кид помотал головой:

— Нет. В армию янки я не хочу. Просто я хочу готовиться к этой войне. И для начала я хочу поступить в милицию. Постепенно привыкать к службе…

Карл отмахнулся:

— Да какая это службы? Курам на смех…

— Пусть так. Но лучше уж так, чем вообще никак. К тому же я смогу заменить дядьку Рудольфа, когда подойдет его очередь ехать в патруль. Согласись, что для семьи это будет к лучшему.

— Тебе четырнадцать лет, Гюнтер…

— Весной будет пятнадцать. Ты в пятнадцать лет записался в гусары.

Дед явно искал аргументы, но, судя по всему, не находил.

— Вот же… Подрос мальчонка… Как-то быстро ты повзрослел, Гюнтер. И придумал же — заменить Руди! Если Иоганн, и уж тем более, старая Гретта узнают, они вцепятся в это руками и ногами. Но тебе четырнадцать, мальчик мой!

«Ага… Других аргументов нет. Это хорошо!».

— Я же и говорю: не сейчас, а ближе к весне, когда мне исполниться пятнадцать. Я уже сейчас повыше тебя и даже дяди Рудольфа. Пусть силой еще не сравнялся, но если упорно заниматься в течение зимы, то я прилично еще подрасту. На коне я получше многих, ты сам меня учил. С оружием — тоже неплохо. Так почему — нет? Мы говорили с Паулем, он тоже хочет записаться. А его отец поможет нам в магистрате, чтобы записали, не глядя на возраст.

— Еще и Киршбаум-младший?! — воскликнул Карл, — Тогда понятно, откуда ноги растут. Тот — сорвиголова, каких поискать, и ты следом за ним. Чего вам дома не сидится?

— Дед. Вспомни бочки! — ухмыльнулся Кид.

— Тьфу, ты… Рассказал, на свою голову! — дед с досадой покрутил головой.

Гюнтер постарался скрыть довольную улыбку:

— Дед, ты же старый гусар. Неужто не поймешь меня? Конь, сабля, карабин, пара пистолетов в ольстрах…

«Вот так и надо добиваться своего!».

Но дед поставил условие: он съездит к Киршбаумам и поговорит с отцом Пауля. Вот если тот не будет против, если подтвердит свое согласие, то…

— Договорились. После Рождества съездим в Кристиансбург, поговорим с кем надо, — недовольно буркнул дед, вернувшись через несколько дней от родителя Пауля.

«И явственно от него перегаром попахивало!».

Гюнтер встретился в школе с директором и договорился, что он будет продолжать числиться в списках учащихся, но готовиться к экзаменам в начале лета будет самостоятельно и сдаст их вместе со всеми учениками.

— Хорошо. Я согласен, но поблажек на экзаменах не жди, — заявил напоследок директор, — А ты повзрослел, Гюнтер Александр Майер.

«Х-м-м… А с этой «кобылкой» все получилось, как будто само собой, и прошло все как по нотам. Она сама зацепилась языками с Паулем у ограды нашего дома и вполне добровольно с ним любезничала и даже звонко смеялась. Все получилось настолько складно, что тетка Сюзанна потом выговаривала Кейтрин о необходимости вести себя скромнее, я сам слышал! Ну, второй раз пришлось подвести Пауля умышленно, рассчитать, когда Катя будет работать в саду, вместе с Мартой и теткой Амалией, женой дядьки Рудольфа. Прохвост Киршбаум поулыбался девушке, сделал пару неуклюжих комплиментов, и тетке даже пришлось напомнить Кейтрин, что работа сама себя не сделает. Вот так-то — трампам-пам! Осталось только придумать, как на нее, «кобылку» эту, наехать, как построить разговор, чтобы она заткнулась и оставила меня в покое. То есть, вопрос: где, когда ее выхватить, чтобы никто не помешал. Ну и стратегию поведения!».

А вот вопрос с наиважнейшей проблемой Гюнтера — подвис в воздухе! Что-то там у Киршбаума не получалось. Точнее, у него вдруг появилась куча первостепенных проблем, которые требовали скорейшего разрешения. А потом Пауль вообще укатил с отцом в Ричмонд, но обещал вернуться не позднее Рождества.

«Мля… Он улетел, но обещал вернуться! Карлсон сраный! А мне тут изнывай без женской ласки!».

Да, долгожданный обряд инициации откладывался! И это чертовски раздражало Кида.

«Осталось только напевать, как в одном старом мультике: