Хозяина дома не было. Он вместе со старшим сыном, Яном, был где-то в лесу. Насколько знал Гюнтер, именно промысел был основным занятием индейца. Дома была его жена, Ама, младшая дочь Салали, и сама бабка Эмма.

— Вовсе не Эмма она, — шепотом поясняла ему Гленна, — А — Эммет, что на их наречии означает Истина.

— Ишь ты как — Истина! — немного поерничал Кид, но также шепотом.

— А Йона, чтобы ты знал, по-ихнему, Медведь. Сын его и вовсе не Ян, а именно: Яно, то есть Волк. Ама же — Вода. А Салали — Белка. Только там не совсем так… Там как-то сложнее, и я не очень хорошо понимаю. Это не просто, к примеру, медведь, а медведь, что-то делающий. Или, например, Быстрая белка. Или же — Текущая вода. Ну, как-то так… Но это не точно. Просто, чтобы ты знал.

Индианка внешне тоже не понравилась Плехову. Не было в ней ничего, к чему мы привыкли из фильмов, мультфильмов и прочего. Ни широко распахнутых оленьих глаз, ни стройности гибкой лозы, ни… В общем, ничего. А была женщина невысокого роста. Было видно, что она молода, но вот сколько ей лет — вообще было непонятно. Вероятный диапазон был слишком велик. Невысокая, коренастая, с широким, плоским лицом и узкими, как будто припухшими глазами.

«Разочарование, блин!».

И девчонка малая была примерно такая же.

«Вот в чум к нашим эвенкам посади — за свою сойдет!».

Украдкой, чтобы не показаться вовсе уж бестактным, Гюнтер осматривался в жилище индейцев.

«Ну, не вигвам, конечно, но недалеко ушло!».

Обстановка была самая простецкая, а имеющаяся в наличие мебель грубая. Да и было той мебели не так уж много. Только самое необходимое: стол, лавки, пара сундуков, да пара топчанов.

«Вот именно об этом я размышлял как-то: помещение единое, то есть, живут все в куче. И взрослые, и дети. Какие уж тут пестики-тычинки?!».

После того как их напоили каким-то травяным отваром, приятным на вкус, стоило признать, старуха провела их в небольшую комнатку с низким потолком.

«Х-м-м… Как бы уже не в пещере эта комнатка!».

Бабка потребовала, чтобы он сперва разделся. Гюнтер хмыкнул, покосился на Рыжую и с улыбкой спросил:

— Не застесняешься, Гленна? А то ведь не доросла ты до вопросов отношений мужчины и женщины.

Девчонка возмущенно фыркнула и демонстративно отвернулась. Эмма же усмехнулась и покачала головой. Когда осмотр спины завершился, индианка что-то негромко пробухтела Рыжей, та перевела:

— Она сказала, что теперь только ждать. Пройдет.

Бабка с усмешкой уставилась на Кида и потребовала:

— А теперь штаны. Снимай.

— Зачем? — опешил он.

— Ногу смотреть буду. Нога болит, сам говорил.

Покосившись на девушку, секунду подумав, он махнул рукой…

«Она за мной сколько ухаживала? Какое уж тут стеснение?!».

…и стянул сначала штаны, а потом и кальсоны.

«Вот же черт! Денег нет и трусов нормальных портному не заказать!».

Бабка ухватила его за бок, за ягодицу…

«Блин! Больно же!».

Потом не менее беспардонно размяла ногу, от самой задницы и вниз, к ступне. Гюнтер приложил немало усилий и выдержки, чтобы не выматериться: ногу начало дергать болью немилосердно, и казалось, что под кожу насыпали горящих углей. Но индианка не придала никакого значения ощущениям и эмоциям пациента: мяла и щипала его сосредоточенно…

«Врач полностью ушел в процесс! Но я спокоен… Спокоен, как сто индейцев. Я презираю боль, я стою выше нее! Как там у японских каратэк: Осс! Но больно-то как, блядь!».

А когда он уже не мог стоять на истязаемой ноге, и готов был послать на хер и саму Эмму, и Гленну, и этот дом, и этот лес со всеми окрестностями… Даже Союз пяти индейских племен был готов послать туда же, всех вместе и каждого в отдельности! Бабка удовлетворенно хмыкнула и отправила Рыжую за кипятком.

«Еще и кипяток? Инквизиторы, мля! Палачи! Незабудемнепростим!».

Но оказалось, что кипяток нужен для приготовления какой-то люто целебной жижи. Гюнтер чуть выдохнул и, присев на топчан, стал с любопытством наблюдать за процессом приготовления панацеи. Через некоторое время в глиняной миске получилась какая-то бурда буро-зеленого цвета, но с вполне приятным травяным запахом: чуть пряным, отдающим перцем и еще чем-то неуловимо знакомым. Над бурдой поднимался легкий парок.

— Х-м-м… Может это… Подождать, пока остынет? — засомневался Кид.

Бабка без слов сунула в жижу указательный палец, недвусмысленно указывая, что температура лекарства вполне терпимая. Обреченно вздохнув, он улегся на топчан и уткнулся мордой в шкуру, заменяющую покрывало.

«Обманула, старая! С-с-у-у-ка! Тв-в-о-ю-то мать! Печет-то как!».

Однако через малое время либо он притерпелся, либо жижа остыла, но боль уже не терзала так его ягодицу, не пекла огнем бедро, да и колено более благосклонно отнеслось к процедуре. Парень начал медленно выдыхать ранее задержанный в груди воздух.

«Ф-у-у-х-х… Слава тебе хоспидя… М-м-м… Знал бы заранее, хрен бы кто меня сюда затащил!».

Потом Гленна тщательно обтерла его влажной тряпкой, на что бабка гнусно хихикала.

— Катарсис, бля! — пробормотал Кид.

— Что ты сказал? — переспросила Рыжая.

Гюнтер, как мог, постарался объяснить и ей, и бабке значение этого слова:

— После боли всегда приходит облегчение. И чем сильнее была эта боль, тем сильнее облегчение. Вплоть до состояния экстаза, которое испытывает мужчина в результате соития с женщиной. Так и говорят: «Блядь! Я чуть не кончил!».

Сначала Гленна застыла, пораженная чеканностью его формулировки, а потом, когда до нее дошел смысл концовки, она вспыхнула аки маков цвет и набрала в грудь воздуха, чтобы высказать резкую отповедь похабнику, но… Замерла, глядя на индианку. А та, мало того, что скрипела, хрипела и кашляла — смеялась, значит — так она еще и принялась хлопать себя по коленям и раскачиваться.

— Я так понял, что зрители в восторге. Ну, вы обращайтесь, если что. У меня в запасе много шуток, анекдотов, побасенок. Стендап комик Гюнтер Майер, к вашим услугам! Прайс невысок, договоримся…

Наконец, старуха успокоилась и, дождавшись, когда он натянет одежду, подала ему кружку с каким-то отваром, коротко буркнув: «Пей!». В совокупности его мучения привели ко вполне хорошему результату: боль в ноге успокоилась настолько, что он ее и не чувствовал вовсе.

«Народная медицина — форева!», мелькнуло у него в голове.

После этого индианка усадила его на стул возле стола и потребовала:

— Рассказывай!

Гюнтер покосился на Рыжую:

— А что рассказывать? Сказку какую или стишок?

Бабка хмыкнула, кивнула и кинула Гленне:

— Пойди Аме помоги. Ужин нужно готовить.

Рыжая удивилась, но попробовала немного поуросить:

— Бабушка Эмма, ну как же так? Ведь я тоже учусь, мне тоже интересно…

Старуха цыкнула и повторила:

— Ужин готовьте!

Девчонка, надувшись мышью на крупу, вышла из комнаты. С чего начать рассказ, Плехов не знал.

«Сначала было Слово. И Слово было — Бог!».

Помялся, поерзал по топчану, но потом решился:

— Вокруг нас лес. Лес — он живой…

Посмотрел на индианку и, не дождавшись реакции, продолжил:

— Все в лесу обладает силой. Даже маленькая травинка, только у травинки той силы очень мало, почти и нет вовсе. Но у деревьев сила есть, и чем больше дерево, тем больше той силы. Эту силу можно попросить у дерева, и оно ее отдаст. Не всю, конечно, но отдаст. Потом эту силу через ладони…

Гюнтер посмотрел на свои ладони:

— Можно влить в человека или животное. Им станет легче, боль уйдет, и постепенно человек… Или животное… Выздоровеют. Если несколько раз так повторить.

Он сам не мог понять, почему он стал так говорить: короткими, как будто рублеными фразами. Возможно, полагая, что индианка так лучше его поймет?

— Сила бывает плохой, — буркнула бабка.

Кид кивнул:

— Я чувствую это. Плохую силу я не беру.

— А как узнаешь? — индианка была сама лапидарность и лишь чуточку выказала интерес.

— Не знаю. Чувствую. Как хорошую еду или плохую еду. В елях вот сила мне очень не нравится. Темная она и… Невкусная. А в других деревьях — лучше.

— А в воде сила есть? Видишь ее?

Гюнтер кивнул:

— Есть сила. В текущей воде она хорошая, в стоячей — хуже. В болоте — плохая сила. Но из воды ее сложно достать. Проще из деревьев.

Старуха казалась удовлетворенной, как будто услышала то, что и до этого знала.

— Учил кто силу брать?

Плехов слукавил:

— Во сне приснилось. Как будто какой-то человек… Знающий… Может быть, лекарь или знахарь? Показал мне, как это делать. Может быть, шаман?

Бабка убежденно покачала головой:

— Не шаман. У них другое. Сложное там у них. У тебя проще и лучше. А вот взять плохую силу и передать ее человеку, своему врагу — сможешь?

Плехов задумался:

«Вот же ж… Никогда не думал об этом. Но почему-то кажется, что это — плохая идея!».

— Нет, не смогу. Ведь сначала я должен ее впитать в себя, эту силу. И лишь потом отдать другому. Боюсь, что и сам могу отравиться. Кому я хуже сделаю — себе или своему врагу?

И опять бабка лишь покивала в согласии головой, никак не комментируя его слова.

— Себя так лечишь? — уставилась на Кида своими буркалами.

— А иначе как бы я так быстро выздоровел. Только тут еще что… Тот человек из сна, говорил, что часто так делать нельзя. Это как объесться, вроде и еда вкусная, но ее настолько много, что только хуже сделаешь.

Уже в самом конце их беседы, бабка призналась:

— Слышала о таких людях, как ты. Сама не видела, но слышала. Давно было, моя бабка рассказывала, но то, что ее бабка ей рассказывала. Был человек в племени, умел лечить людей. Вот как ты!

Она ткнула в его сторону своим скрюченным, коричневым пальцем. Помолчали. Не зная, что спросить или сказать, Гюнтер попробовал наобум:

— Тебя надо лечить? Я вижу, что у тебя руки болят, колени болят, спина болит.

Бабка коротко засмеялась:

— Меня лечить? Это старость, она не лечится. А боль я и сама снять могу: припарками, настоями, мазями. Вон, Лену лечи…

Она снова заперхала:

— А лучше — вот так…

И изобразила руками всем известный и понятный жест, заставив Гюнтера смутиться:

— У нас так нельзя. Я считаюсь молодым для этого. Она — девственна и тоже совсем юная. Нельзя. Она должна достаться мужу целой.

Бабка сморщила физиономию:

— Белые — странные люди. Много правил. Непонятных правил. Ненужных. Девка бросила кровь, значит, уже готова. Парень готов, он воин и охотник, что еще нужно? Девство, целость… Зачем это? Разве воин и охотник откажется от девы, если она будет хорошей женой? Будет готовить ему, будет рожать детей, будет поддерживать порядок в вигваме. А целая она или нет, какая разница? Мало ли как она потеряла девство? Глупо… Женский век короток. Охотнику и воину нужно много сыновей, тех, кто будет кормить его, когда ослабнут его глаза и руки. Когда рожать женщине, если вы сами укорачиваете и так недлинное время, когда она может?

Киду оставалось только развести руками:

— Юра лекс сед лекс.

— Что это?

— В старину люди, которые жили в Европе, говорили: «Закон суров, но это — закон!».

Эмма закурила свою маленькую трубочку:

— Да. У нас тоже хватает своих дураков.

В завершении разговора она потребовала:

— Придешь еще дважды. Посмотрим, как будет действовать мой способ и твои способности. Х-м-м… Ты взрослее, чем кажешься.

Щелястый дощатый сарай, где летом и осенью сушили табак, вполне подходил для занятий с саблями. На Гюнтере и Генрихе были надеты защитные нагрудники, похожие на толстые кожаные кирасы. Чтобы не повредить локти и колени — такие же налокотники, наколенники. После разминки братья сошлись в учебном поединке. Дед Карл, кутаясь в овчинную доху, попыхивал трубкой, сидя на попоне.

— Ан-гард! — старый гусар помнил команды, которые в него вдолбили когда-то давным-давно.

— Дзынь, дзынь… Дзынь-дзынь-дзынь… — тупые клинки, по мнению Плехова, звучали некрасиво.

«Боевое оружие и звенит по-другому!».

В свое первое после выздоровления занятие Гюнтер продул все схватки брату. Продул позорно, всухую! В памяти Кида были занятия, на которых Генриху приходилось прилагать все силы, чтобы вытянуть хотя бы две из пяти схваток. А сейчас — вот так! Дед был крайне недоволен, но, сердито пыхтя, признал, что нужно время для возвращения прежней формы. И Гюнтер старался!

— Хальт! — подал команду дед, — Ты чего в нее вцепился обеими руками? Забыл, что ли? Левая рука на поясе сзади.

Это он высказал Гюнтеру, когда тот положил левую руку на правую, ухватив эфес двумя руками и выставив клинок перед собой.

— Мы же не на дуэли! — возразил Кид, — На войне все способы хороши. И единственный результат — когда противник повержен. А как, каким способом — какая разница? Или ты в боевых схватках соблюдал дуэльный кодекс?

Дед хмыкнул, зыркнул из-под густых бровей, но разрешил продолжить бой.

— Дзынь, дзынь, дзы-ы-ы-нь… — Гюнтер, приняв удар на клинок, увел саблю Генриха влево — вниз и коротко пнул его, чуть провалившегося вперед, ногой в грудь.

От неожиданности брат засеменил назад, споткнулся и сел на задницу:

— Так нельзя! Так нечестно! — завопил он.

Прижав клинок брата к земле левой ступней, Кид коротко, только кистью, махнул перед собой саблей:

— Честно, нечестно, но ты — убит!

Выпучив глаза, Генрих молча уставился на деда. Тот посидел, вздохнул:

— Гюнтер прав. А я — не прав. Надо было учить вас драться, а я учил вас дуэлировать. В бою правил нет. Ты жив, а враг мертв, вот единственно верный исход. Я забыл об этом. Все! Со следующего раза правил нет, биться будете, как посчитаете нужным. Надеюсь только, что не поубиваете друг друга.

Но что хреново? Генрих и ранее-то не сильно любил эти занятия, а сейчас и вовсе старался улизнуть с них под любым предлогом.

В доме деда было два настоящих боевых клинка: старая дедовская «блюхеровка» и кавалерийская сабля, состоящая сейчас на вооружении кавалерии Штатов. Несмотря на понимание заслуг старого боевого оружия, Кид засомневался, сравнивая их, и спросил Карла:

— Дед! А почему ты считаешь, что «блюхеровка» лучше?

Дед посопел недовольно:

— Она ловчее. Полегче немного, чем эта французская дрянь, да и рубить ей куда сподручнее.

Гюнтер знал, что сабля, принятая на вооружение кавалерией Штатов, фактически копирует саблю французов, начала двадцатых годов.

— Согласен, рубить — да, ею лучше. Вон у нее какой изгиб, так и проситься рубить бегущую пехоту противника. Сверху с коня — куда как ловко! Но вот в конной рубке, разве вот эта не лучше? Ею и колоть удобнее.

— Не знаю… Не доводилось мне такой воевать. Но! Победили-то тогда мы, а не французы, вот тебе и весь резон.

«Ну-ну… Они победили. А русских вроде как будто и не было. Да и на нашу гусарскую, эта французская сабля больше походит, мне привычнее из прежнего сна. Видно, дед по молодости ностальгирует, да память о знаменитом маршале не дает признаться, что не прав!».

Кроме холодного оружия, в доме имелось и изрядное количество огнестрела. Кроме нового карабина Шарпса, все остальные экземпляры «длинноствола» были дульнозарядные, а, значит, Плехова интересовали слабо. Все эти «Браун Бессы», «кентуккийские винтовки», Энфильды… Вроде бы и хороши, привычны, надежны, но… Долгая перезарядка, не поражающая воображение дистанция действительного огня. Прошло уже их время, и предстоящая война это покажет очень четко.

«Короткий» ствол был представлен двумя дульнозарядными кавалерийскими пистолетами, а также почти новым револьвером Кольт Драгун. Но и последний, пусть и довольно новой модели, Кида не вдохновлял, один только вес в два килограмма заставлял ужасаться этим «девайсом». И все равно, при случае он старался потренироваться с револьвером. Мешало только то, что порох, капсюли и свинец для пуль все-таки денег стоили, что добавляло бабке Гретте поводов для ворчания. Приходилось больше заниматься «на холодную». А ведь Гюнтер видел в лавке в Кристиансбурге новую модель револьвера Ремингтон, 1858 года.

«Новье, муха не сидела! Вот это уже совсем другое дело. С таким «пестиком» я бы позанимался с удовольствием. Но пятнадцать долларов за штуку! Карл хрен, когда даст мне такие деньги. А их хотелось бы два, в пару!».

Каждый раз, приезжая в Кристиансбург, он заходил в оружейную лавку и стал настолько частым ее посетителем, что хозяин, он же продавец, Билл Клеменс, показывал и рассказывал парню про новые модели оружия, давал «помацать», увидев в Гюнтере такого же «оружейного маньяка», каковым был он сам. Кольты, как тот же Драгун, так и Патерсон и Волкер, парня не привлекали совсем. Не нравились они Гюнтеру, совсем не нравились.

Но… Где взять деньги?

«Мани, мани, мани, мани!».

Так что, оставалось только пару раз в месяц чистить весь этот арсенал, да раз в две недели выпускать по паре десятков пуль в распадке, где Карл тренировал внуков. Тут поневоле станешь аккуратным стрелком, тщательно выцеливая мишень. И здесь Кид наглядно опережал Генриха, чем доставлял последнему поводы для досады и раздражения. Хрен его знает почему, но ловчее был младший брат в обращении с пистолетами-револьверами, и точнее, при стрельбе с длинноствольного оружия.

«Эх, мне бы пару Ремингтонов, пороха и свинца в достатке, да я был за год-полтора таким ганфайтером стал, что куда там Биллу Хикоку. Ведь все предпосылки и физические данные у этого тела в наличии!».

Но как говорят хохлы, «маемо, шо маемо!».

Несмотря на окончание особо горячей поры уборки основного урожая, повседневные хозяйственные хлопоты съедали большую часть времени населения фермы. Работали все — от мала до велика. Здесь и работы во дворе, со скотиной, птицей и лошадьми, и домашние повседневные хлопоты. Плехов поражался работоспособности этих людей, они беспрекословно выполняли все, на них возложенные обязанности, относясь к этому, как к вполне обыденным, житейским мелочам.

Но разделение труда женского и мужского все же было. Мужчины выполняли более физически тяжелую работу, женщины… Х-м-м… Женщины летали как пчелки. И тут Гюнтер опять «отличился»: ну не принято было мужчинам предлагать помощь в женском труде. А Плехову не казалось зазорным собрать постельное белье в стирку, унести его в мыльню, натаскать туда воды, раскочегарить печи. Даже помочь развешать выстиранные вещи — почему нет? И это всем казалось странным. Но списывали на общую придурковатость после травмы.

Со «змеищей»-Кейтрин он после того случая почти и не сталкивался. При встречах в доме или во дворе она проходила мимо него, как мимо пустого места, даже не здоровалась. Делала вид, что в упор не замечает. Но пару раз Кид заметил прищуренный, злой взгляд, брошенный в его сторону.

«Что же ей неймется-то? Чего она так окрысилась на меня?».

Судя по всему, вздорная девка за его спиной не прекращала пакостить и строить ковы. Так, столкнувшись как-то с Мартой возле коровника, Гюнтер улыбнулся той, а когда девушка попыталась прошмыгнуть мимо, не поднимая взгляда, придержал за руку:

— Марта… Ты чего в последнее время, как будто нарочито меня не замечаешь. Я же вроде бы, ничем тебя не обижал.

Девчонка незаметно огляделась и прошептала:

— Не обижал, да. Только Кидди… После того случая Кейтрин нашептала маме, как будто я с тобой подозрительно часто и нежно любезничаю. Чересчур, как она сказала! И еще несколько раз повторяла, что как бы чего не вышло… Дескать, с Гюнтера, как с дурочка, что взять: не было ума, а сейчас и последние мозги отбил. А парнишка-то взрослеет, и Марта-то — тоже умом не блещет. Вот… Как бы чего не вышло!

— Вот же… сука. Не было же ничего, ведь так, Марта?! Мы же просто… Ну, общались, разговаривали. Мне с тобой интересно поболтать.

Но к удивлению Гюнтера, Марта вдруг покраснела и отвела взгляд:

— Ну, Кидди… Ты иногда и впрямь так шутил или что-то рассказывал, что… Вполне можно принять за ухаживания. Мама сказала, что… Пусть лучше ирландку совратит, чем меня! А ты ведь и правда с Гленной в последнее время… Много времени проводишь.

В интонациях Марта появилась некоторая язвительность, озадачив парня еще больше.

— Да где много-то? Три раза съездили к бабке-индианке и все. Так ведь та лечила меня, что тут непонятного?

— Ага, ага… Лечила. Бабка-то лечила, а рыжая эта — зачем с тобой таскалась? Да мне-то что? — вдруг сердито заговорила Марта, — Делайте, что хотите. Хоть в стогу ее валяй!

И девчонка, фыркнув возмущенно, убежала.

«Бля… Санта-Барбара какая-то. И разве я давал повод думать о себе так? Нет же! Или… Или все же давал? Вот же… сцуко! Времена меняются, а бабы остаются прежними! Ни слова в простоте. Ты ей: «Какая погода чудесная!», а кумушки уже «переведут»: «Он ее приглашал в лес, на прогулку. А там-то, в лесу… Ой, чё деется, бабоньки!».

«Нет, ну делать-то что-то нужно! А то у меня и впрямь мозоли на ладошках образуются. Только не трудовые, а… Или, как еще шутили — волосы на ладонях расти начнут. Но вот в чем права Сюзанна, мать Марты, так это в том, что с Мартой… Ни-ни! Никак нельзя. Сейчас впору повторять слова Пауля про Кейтрин, что очень бы он хотел с нею поваляться. Вот уж по кому моя совесть бы никак не страдала! Отодрал бы «кобылу» со всей пролетарской ненавистью. И удовольствие бы получил, и… Мьстя бы свершилась!».