Наутро Нэнси стало гораздо лучше, но девочка еще чувствовала слабость. Поэтому, когда мама предложила пойти прогуляться, младшая дочь отказалась. Они остались с Кэтти сидеть на крыльце, перебирая раскраски с принцессами. Честно говоря, ей не хотелось встречаться с Томом или с кем-нибудь из друзей, чтобы ее не подняли на смех из-за вчерашнего происшествия.

Был ужасный скандал. Особенно когда выяснилось, что праздничный торт безнадежно испорчен и его нельзя подать. Десерт мог бы улучшить настроение гостей, чьи дети оказались на батуте в момент, когда Нэнси стало плохо. Мама Тома была вне себя от ярости – велела сыну отправляться в комнату, чтобы его не было видно и слышно. Мальчик засопел и, демонстративно скрестив на груди руки, пошлепал по дорожке ко входу. Ссориться с мамой Нэнси на глазах у гостей хозяйка дома не стала. Она малодушно вытолкала их за ворота и молча удалилась.

Кэтти, сидя на ступеньках крыльца, слушала рассказ сестры о вчерашнем мероприятии с интересом. Оказывается, столько веселого пропускаешь, когда на тебя сердится мама.

– Я очень старалась быть леди, – огорченно произнесла Нэнси. – Но не вышло. Все из-за этой истерички. Это она начала. Том говорил, что не надо с ней дружить. Но потом я все-таки с ней подружилась. Не знаю только, будет ли она дружить со мной после того, как меня на нее вырвало.

Кэтти скорчила брезгливую гримасу. Пару раз Нэнси тошнило в машине сестре на колени, и это было мерзко. Поэтому Кэтти хорошо представляла, что чувствовала Стефани. Вряд ли она когда-нибудь захочет увидеться с Нэнси вновь.

– Лукас был моим принцем, – заявила Нэнси. – Он нес меня на руках. И не побоялся моей рвоты. Он очень заботливый и сильный. Мне нравится, что мама с ним дружит. Он очень хороший человек.

Кэтти открыла рот, чтобы рассказать сестре про вчерашнюю сцену в детской, но передумала. Лукас нравился ей все меньше; он был подозрительный и жесткий, и очень навязчивый. Кэтти никогда не нравились навязчивые люди.

В детстве с ней хотела играть одна девочка. Она была противная, наглая и неопрятная. Девочка грызла ногти, ковырялась в носу или чесалась в интимных местах, а потом этими руками брала чужие игрушки или лезла кому-нибудь в лицо. А еще у нее не было двух передних зубов и изо рта воняло. Она постоянно приставала к Кэтти, желая поиграть. От нее не было спасения нигде, ведь, только завидя Кэтти на детской площадке, она кричала:

– Моя Кэтти пришла! Давай играть!

И мама благосклонно говорила:

– Ну иди поиграй с подругой! Она соскучилась по тебе.

Маме было не понять, что с такими людьми не хочется играть и дружить. Они не уважают тебя, твои желания и твое личное пространство. Вот теперь она общается с Лукасом, который целыми днями норовит побыть с ней, оттесняя семью. И маме, похоже, нравится, что он постоянно пристает, контролирует и вторгается в их пространство без приглашения.

– Для принца он старый, – ответила Кэтти, выставив тонкие бледные ноги на солнце. Она знала, что ей долго загорать нельзя – можно получить ожог, но также помнила, что витамин D очень полезен для недавно болевших детей, так как помогает укрепить иммунитет.

– Чем мы займемся сегодня? – озорно спросила Нэнси. – Может, сходим наберем яблок и покидаем, кто дальше?

Кэтти покачала головой. Ей бы хотелось посидеть на крыльце и полистать книгу, чтобы вдохновиться. Как раз вчера она подумывала, не написать ли ей собственный рассказ о том, как мама крутит роман с почтальоном. Имена, конечно, изменить, добавить воображаемых подробностей, а потом, если мама не исправит своего отношения, дать почитать рассказ отцу и попросить оценить творчество.

Кэтти была уверена, что после возвращения папа забудет о наказании и будет разговаривать со старшей дочерью с удовольствием, так как соскучится. Но даже если игра в молчанку продолжится, она просто положит тетрадь с рассказом на его стол, и вот тогда он узнает. Девочка была уверена, что отец сразу обо всем догадается.

С каждым днем Лукас нравился Кэтти все меньше. От него возникало неприятное чувство: как будто ты в первый раз пригласил приятеля к себе в гости. И новый знакомый вошел в твою спальню, не снимая грязных кроссовок, стал бродить по комнате, трогая и рассматривая твои личные вещи без спроса, оставляя за собой на полу комья глины, а потом завалился на кровать, вытащив из-под покрывала твою подушку, и улегся на нее лицом.

Наконец на крыльце появилась мама. На ней был льняной комбинезон мятного цвета, на запястьях звенели браслеты-обручи, а в ушах – серьги-кольца с бриллиантами, подарок отца на годовщину. Мама была очень красивой. Излишняя смазливость молодости уступила место изысканности и очарованию зрелой женщины. От нее чудесно пахло духами с нотками цитруса и нарцисса.

– Мне нужно уехать, – сказала мама, окинув крыльцо взглядом поверх голов дочерей.

– Куда? – забеспокоилась Нэнси. Ей не хотелось бы, чтобы мама ушла развлекаться без нее. Да, вчера случилась неприятность, но это было вчера, и не стоит вспоминать всякую ерунду.

– Я поеду к бабуле, – изображая, что ищет что-то в сумочке, произнесла мама. – Я уезжаю надолго, до вечера, поэтому не стоит составлять мне компанию. Особенно тем, кому вчера было плохо.

Мама потрогала лоб Нэнси. К ее облегчению, с маленькой егозой все было в порядке.

Кэтти посмотрела на маму и поняла, что та врет. Мама прятала взгляд, хотела казаться спокойной, но вместо этого ее существо тряслось внутри. Это чувство было девочке до боли знакомо.

– Спроси у мамы про Лукаса, – попросила Кэтти шепотом. Она знала, что мама сделает вид, что не расслышала ее слова, поэтому решила действовать хитро.

– Ты поедешь с Лукасом? – спросила Нэнси, улыбаясь. Ей нравились такие игры. Как будто они шпионы и хотят вывести врага на чистую воду.

– Да, – будто между прочим ответила мама. – Мы зайдем в магазин, накупим разных продуктов. Мне не хотелось бы одной тащить тяжеленные сумки. И Лукас великодушно согласился мне помочь. Он – чудесный человек. Повезло, что он помогает нам, когда отца нет.

«Зачем мама принялась защищать его? Уж не потому ли, что понимает мое отношение? Или пытается себя убедить, что ничего предосудительного не делает? Еще и отца приплела», – подумала Кэтти. Ей захотелось схватить маму за руку и с силой сдернуть браслеты, оцарапав кожу. Но девочка не стала. Она уже привыкла к равнодушию со стороны матери. Было не так важно, разговаривает ли мама с ней или нет.

– Сейчас придет Каролина, и я сразу пойду.

В этот момент около калитки появился Лукас. Он был красиво одет и гладко выбрит, как будто они собираются на свидание в дорогой ресторан, а не в дом престарелых. Почтальон помахал рукой в знак приветствия, и Нэнси запрыгала на месте, чтобы показать, что с ней все в порядке и она полна сил. Мужчина не стал заходить; он нетерпеливо вышагивал взад и вперед по улице, как племенной жеребец. А когда показалась Какао Джонс, кивнул и постучал по наручным часам, давая маме понять, что хорошо бы поторопиться.

– Я ухожу. Желаю отличного дня, – пролепетала мама и птицей выпорхнула из клетки, сдерживавшей ее.

Какао Джонс доковыляла до крыльца и улыбнулась.

– Сидите, греете носы на солнышке? – спросила она.

– Наслаждаемся, – сказала Кэтти, зажмурившись.

– Хороший денек сегодня. Давайте еще погуляем, – и старушка с трудом поднялась по ступенькам, уселась в деревянное кресло и вытащила из большой сумки термос с какао и вязание.

* * *

Нэнси бегала по саду под пристальным вниманием Каролины, которая перебирала петли с одной спицы на другую. Сегодня в работе был детский плед цыплячьего желтого цвета с причудливым узором, с косами и ажурными дорожками. Кэтти с удовольствием следила за процессом, ей бы тоже хотелось научиться.

– Моя соседка заказала, – сказала старушка. – У нее в сентябре родится внучка. Нужно постараться и не подвести. Только пальцы сегодня крутит. Наверное, вечером будет гроза.

– Скажите, – нерешительно произнесла Кэтти, – вам нравится Лукас?

Какао Джонс остановилась и пристально посмотрела на девочку поверх очков.

– Почему ты спрашиваешь?

Кэтти молчала. Она не знала, как объяснить старушке свой интерес и мамино поведение, если об этом зайдет речь. Девочке было неловко беседовать со взрослым человеком на подобные темы; может, ей одной кажется, что ненормально гулять с другим мужчиной, когда ты замужем и у тебя дети.

– Потому что он очень часто бывает у нас, и мне хочется знать, что он за человек.

– Понятно, – хмыкнула Каролина, отхлебнув из чашки-крышки термоса теплое какао. – Сказать по правде, он не самый плохой человек, но мне лично он не нравится.

Кэтти насторожилась. Она была в курсе, что Какао Джонс жила в городе с рождения, и почти всех соседей знала; кто где учился и работал, семью и детей, достаток и положение в обществе, увлечения, предпочтения, маленькие драмы и моменты счастья. К тому же в магазин рукоделия часто заходили люди, приносившие разного рода сплетни и истории. И вот теперь девочка жаждала узнать, кто такой почтальон и почему старушке он не нравится.

– Мне он тоже не нравится, – смело сказала девочка.

– Почему? – с притворным удивлением произнесла женщина, поддевая дополнительной спицей петли косы.

– Потому что он очень навязчивый. Его слишком много в нашем доме. Он вцепился в маму, как паук в муху, и не отпускает.

– Навязчивый. Ты права, – согласилась Какао Джонс. – Он всегда таким был.

– От него даже жена сбежала. Так говорят. Неужели никто не может ему объяснить, что он ведет себя плохо? – Кэтти чувствовала, что у почтальона не самая идеальная биография и что он имеет отношение к неприятной или даже страшной истории.

Какао Джонс поднялась, чтобы убедиться, что Нэнси далеко. Маленькая девочка беззаботно скакала по лужайке, собирая в пластиковую корзинку семена травы: она вознамерилась завести парочку хомяков, откормить и выпустить на волю.

– Это очень давняя история, – начала старушка. – Я думаю, пришла тебе пора услышать ее.

* * *

Лукас родился в семье хозяина молочной лавки и учительницы математики. С детства умом не блистал, но был очень прилежным. В школе его дразнили «прилипалой», так как он не давал житья своим друзьям: ревновал, пытался контролировать, особенно по мелочам, надоедал постоянным присутствием. Пару раз его так называемые друзья жестоко лупили, из-за чего он записался в школу боевых искусств, накачал мускулы и научился драться лучше любого парня в округе. После этого ребята сторонились его, а девушки боялись связываться с ним, так как ревность и абсолютный контроль могли задушить кого угодно.

Лукас рано осиротел и понял, что рассчитывать может только на себя. Он вырос одиночкой, ни с кем особенно не конфликтовал, но и друзей не заводил. Отслужил в армии, вернулся в город с гордо поднятой головой, устроился работать на почту по случаю – старику-начальнику нужны были сильные рабочие руки, и Лукас был не против помочь. С его прилежанием и армейской выправкой ему не было равных – в почтовом отделении установился порядок, как в операционной.

Вскоре он встретил свою будущую жену – Оливию. Она работала стоматологом в местной больнице. Милая, скромная девушка, невысокого роста, с кукольным лицом и огромными голубыми глазами. Лукас влюбился без памяти, и за пару месяцев у них развернулся настолько бурный роман, что он сделал Оливии предложение, а она согласилась. Сцены ревности и постоянный контроль девушке нравились; она считала их забавными проявлениями любви и страсти. Лукас отводил ее с утра на работу, встречал в обеденный перерыв, ждал после работы вечером. Они были неразлучны, им было весело и интересно вместе. Если у почтальона случались приступы гнева, жена могла быстро успокоить его, рассмешить, пожурить – и мужчина быстро приходил в себя.

Правда, случались истории, за которые Лукасу до сих пор стыдно. В последней он увидел свою возлюбленную мило беседующей с мужчиной у дверей кофейни. Почтальон подлетел и с силой схватил неизвестного за плечо, выкрикивая претензии и грубые оскорбления. Оливия не успела слова сказать, как в лицо Лукасу прилетел мощный кулак – незнакомцу не понравился тон и манеры почтальона. Тут уж мужчина решил, что руки у него развязаны, и началась драка. После третьего удара Лукаса незнакомец упал, его лицо было в крови. А Оливия сидела на лавке и горько плакала. Она не имела возможности объяснить, что беседовала с постоянным пациентом, которому помогла восстановить все передние зубы. После этой потасовки, видимо, пришлось делать работу заново. Вечером того дня Лукас умолял простить его и обещал не повторять ошибок. Так он и поступил.

Но все резко изменилось с появлением Шелдона. Оливия не могла и шагу ступить без контроля супруга. Он должен был знать, что ребенок ест, как спит, с кем играет. А самое ужасное – он не разрешал жене общаться ни с кем, кроме него. Ее обязательно обманут, обидят, обворуют, наговорят ей глупостей, заразят опасными болезнями, украдут, убьют. Оливия целыми днями сидела во дворике с ребенком без возможности выйти в одиночку даже в магазин. Ее слова больше не действовали на Лукаса, и от любого неповиновения он свирепел. Он никогда не поднимал руку на жену или ребенка, но мог запросто запустить в стену тарелкой с едой, отчего осколки разлетались дождем по всей кухне, а на обоях оставалась уродливая клякса.

Оливия начала обманывать супруга. Наряжалась в платья и платки, чтобы покинуть дом, а после прятала их в специальной коробке на чердаке, запирая на ключ, старалась ходить по малолюдным улицам, чтобы никто из знакомых не мог ее увидеть. Несмотря на то что ребенок подрастал, Лукас так и не дозволил женщине выйти на работу. Она должна была хранить домашний очаг, готовить еду, создавать уют, заботиться о сыне и ждать появления супруга с работы, чтобы вместе выйти на прогулку. Оливия была категорически не согласна, и однажды, после очередного скандала, она заявила, что терпение ее кончилось и она хочет развода.

В ответ на это Лукас силой отволок жену на чердак и закрыл на ключ. «Она должна успокоиться, и тогда мы мирно поговорим обо всем, иначе я могу не сдержаться», – думал он в тот момент. Откуда же ему было знать, что ночью, пользуясь тем, что сильный ветер стучал ветвями по стенам дома, а крупный дождь тарабанил по крыше и ее никто не услышит, Оливия сможет вытащить стекло из слухового окна на чердаке и вылезти на крышу. Страх и отчаяние привели женщину в состояние, близкое к сумасшествию. Она решилась бежать от мужа, который из единственного и желанного превратился в деспота и тирана.

Оливия попыталась добраться по крыше до огромного дерева, росшего неподалеку. Она планировала перебраться на одну из толстых ветвей, которую Лукас собирался спилить прошлым летом, но так и не успел, а затем по стволу спуститься на землю. Она, безусловно, думала о сыне; Шелдону на тот момент едва исполнилось три года. Женщина понимала, что важно оказаться на безопасном расстоянии от мужа и уже оттуда потребовать ребенка через полицию и суд. В соседнем городе у нее жила тетя. Оставалось только выбраться, одолжить у кого-нибудь из соседей денег на билет и уехать. И больше никогда не пересекать порог этого дома и не видеть обезображенного злобой лица мужа.

Мысли о свободе окрылили Оливию, и она стала медленно спускаться по скату крыши, аккуратно переставляя босые ноги. Ветка дерева уже заботливо протянула длинные деревянные пальцы, чтобы поймать женщину в свои жесткие объятья. Но в этот момент левая нога предательски соскользнула. Пытаясь удержать равновесие, Оливия заскользила по металлу, но край был слишком близко, так что женщина упала спиной на железную ограду клумбы, стукнувшись головой о ветку злосчастного дерева.

К приезду полиции и скорой она была в спутанном сознании, говорила, что сама во всем виновата, плакала и просила Лукаса простить ее. До больницы Оливию не довезли: она умерла в машине скорой помощи.

После этого Лукас впал в ужаснейшую депрессию. Он не мог встать с кровати. Шелдона на время забрала тетушка Оливии, жившая в соседнем городе. Спустя неделю соседи обнаружили почтальона без сознания на крыльце собственного дома. Он был сильно обезвожен, изможден и походил на бездомного. Его поместили в специальное учреждение для душевнобольных, а спустя полгода отпустили домой.

Первым делом почтальон спилил дерево, росшее рядом с домом, забрал сына от родных покойной жены и снова стал работать на почте. Особенно всех поразила сцена, когда мужчина разгуливал по лужайке с включенной бензопилой и разговаривал сам с собой. Любой прохожий, видевший его в тот момент, холодел от страха и стремился укрыться в ближайшей подворотне, потому что взгляд почтальона казался безумным. Ноздри раздувались, как у быка на корриде, губы были плотно сжаты, а на шее проступали синие набухшие вены.

Никто из соседей больше не напоминал ему о трагедии, а всем вновь приехавшим сообщали, что жена Лукаса уехала.