Вечером, когда родители пили чай в гостиной и обсуждали папину предстоящую командировку, в детской шла оживленная беседа. То есть Нэнси достала свою карту сокровищ и болтала без умолку, разукрашивая свободное пространство карандашами, а Кэтти пыталась успокоить тревогу правильным дыханием и позитивными мыслями.

Однажды, когда у нее случился приступ паники, мама отвезла девочку к противному старому доктору, который помогал детям перестать тревожиться по пустякам. Так сказала мама. Доктор ничем не помогал, только шлепал своими старческими губами, над которыми торчали редкие седые усики, и театрально закатывал глаза, пока мама рассказывала ему о проблемах старшей дочери.

– Вы же не хотите, чтобы я прописал ей успокоительное? – спросил старик сурово. – Она еще слишком мала.

– А если у ребенка случаются панические атаки? – настаивала мама, сильно расстроенная.

Кэтти тогда считала, что никаких атак у нее не было. Просто стало трудно дышать, и сердце, казалось, разорвется на сотню кусочков. Она подумала, что сейчас точно умрет, и от страха уселась на пол, зажмурившись. Но страх все не заканчивался, он делал ее жизнь мучением. Хотелось, чтобы все кругом в одну секунду исчезло.

А все потому, что она видела, как в тот день ее одноклассник упал с лестницы и сломал себе ногу. И теперь от вида лестниц у нее кружилась голова. А что, если и она так же упадет и переломает себе все косточки? А что, если она упадет в одиночестве, когда никого не будет рядом и ударится головой? А вдруг ее мозги вытекут через нос и уши и забрызгают все стены мерзкой кровавой жижей? А вдруг она навсегда останется калекой, прикованной к инвалидному креслу или кровати и всю жизнь проведет так? А что, если родители отвезут ее в клинику для детей-инвалидов и она больше никогда никого из них не увидит? А вдруг ей будет настолько плохо, что ее решат усыпить?

Однажды у ее подруги котенок упал с высоты и сломал себе спину. В тот же день его усыпили. Подруга с гордостью рассказывала об этом, смакуя ужасные подробности, как будто ее саму это происшествие никак не трогало. Хотя потом девочка неделю не ходила в школу и не гуляла, а только сидела с каменным лицом и стеклянным взглядом во дворе на качелях и без устали качалась, как маятник.

Конечно, свои мысли Кэтти старику-врачу не озвучила. Они были до того страшными и странными, что доктор вполне мог бы решить, что она сошла с ума, положить ее в больницу и ставить над ней эксперименты. Поэтому она предпочла промолчать и только слушала мамины речи о тревоге и панике. В тот момент девочке казалось, что мама рассказывает врачу о своих симптомах, желая получить лечение для себя.

В конце приема доктор посоветовал девочке дышать животом и настраиваться на положительные мысли, побольше заниматься спортом и гулять, а еще крепко спать, как будто было возможно на это как-то повлиять.

Спустя несколько дней к Кэтти вернулись сон и аппетит, и родители решили, что кризис позади. На самом деле они крупно ошибались (впрочем, не в первый раз в жизни); девочка благоразумно решила не тревожить взрослых своими навязчивыми мыслями и фобиями, чтобы у них снова не возникло желания отвезти ее к ужасному доктору с жидкими усиками и с запахом тухлого яйца изо рта.

* * *

Кэтти размышляла, насколько долго способна мама хранить молчание и не доставляет ли ей это скрытого удовольствия. Может, женщина не горела желанием общаться с дочерью еще до инцидента на реке, и вот теперь представился прекрасный случай. Немного успокоившись и представив, как она летит по облакам ярко-розового и лавандового цветов на ослике, переодетом единорогом, Кэтти пришла к выводу, что больше не будет переживать из-за молчания взрослых. У нее полно интересов, и погода стоит отличная. Если ее жизнью, здоровьем и счастьем никто не заинтересован, то и она не будет тратить время на попытки пообщаться.

Для начала надо было перестать вести дневник от лица куклы – смелое решение. Даже если мама прочтет, то пусть ей будет понятно, что ее дети страдают. По крайней мере, один ребенок. И пусть ей станет больно. Сейчас Кэтти возьмет черную ручку и напишет: «У меня больше нет сил притворяться, что все хорошо. Если я предательница, то кто тогда они?».

После этого девочке нужно было перевести дух. Слишком смелым и отважным шагом показалось содеянное. Она встала с кровати и подошла к окну, раскрыв створки настежь. Вечерний ветер защекотал лицо и наполнил комнату ароматом цветущих роз. В прошлом году они с отцом посадили чудесный куст нежно-розового цвета, который отец назвал «щечкой напуганной нимфы». Кэтти несколько дней размышляла об этом, пытаясь представить, чего испугалась нимфа и почему ее щеки сделались именно пудрового персикового цвета.

Розы пахли дивно. Среди многих кустов лишь этот был постоянно усыпан благоухающими бутонами. Нэнси несколько раз воровала едва распустившиеся цветы, обрывала лепестки и засыпала в бутылочку с водой, а утром наносила жидкость на волосы. И несмотря на ее неопрятный вид, сестра пахла просто изумительно.

– Ты давно не собирала розовые лепестки, – сказала Кэтти, обернувшись на девочку.

– Это правда, – согласилась Нэнси. – Но все потому, что папа меня застукал. И сказал: «Если я тебя еще раз здесь увижу…» – и пальцем мне погрозил. Жадина.

– Как твои желуди? Удалось посадить?

Нэнси на мгновение замерла, будто вспомнила о чем-то важном.

– Да, я нашла хорошее место. Наверное, они уже выросли, надо пойти посмотреть.

Кэтти улыбнулась. Ее сестра была особенной девочкой. Пусть иногда несносной и непослушной, но очень доброй и отзывчивой. Много лет спустя, когда они обе будут взрослыми женщинами, они обязательно подружатся и будут ходить друг к другу в гости. Кэтти сознательно выкидывала из своих фантазий родителей, так как решила, что, повзрослев, вряд ли захочет с ними общаться.

Нэнси убежала во двор, а Кэтти так и замерла у распахнутого настежь окна с закрытыми глазами, наслаждаясь ароматом роз. Сегодня они пахли чудесно. Видимо, ночью будет дождь.

Открыв глаза, девочка заметила на улице старушку Какао Джонс. Она неподвижно стояла и смотрела прямо на Кэтти через занавески, колышимые ветром. У женщины было встревоженное лицо и, кажется, появились новые морщины. Она, видимо, шла из магазинчика домой и засмотрелась на их дом. Джонс много раз завидовала пышному ухоженному саду и просторному дому семьи, но, когда отец пару раз предлагал старушке свою помощь по саду, та смущалась и отвечала, что у нее не хватит терпения и сил поддерживать созданный им порядок.

И вот теперь женщина стояла и смотрела в их окна. Кэтти не знала, видела ли ее Какао или просто раздумывала о своем, поэтому она дружелюбно помахала и улыбнулась. Видимо, старые очки соседки запылились, потому что она сняла их и принялась отчаянно тереть подолом длинной льняной рубашки. А когда надела на нос, замахала рукой в ответ и улыбнулась.

* * *

Нэнси вернулась к своим желудям. Раскопала их и вытащила из земли, тщательно изучив гладкую скорлупу. Ни одного листика, или корешка, или росточка. Наверное, прошло слишком мало времени. Что ж, она умеет ждать и проверит их завтра утром. За ночь многое может измениться. Ей лично сотню раз говорили, что за ночь она здорово выросла.

В окно гостиной Нэнси видела, как родители сидят на диване и беседуют. Мама даже улыбалась, пока отец махал руками, что-то изображая. Когда он не вредничал, он был славным. Жаль, что этого не случалось практически никогда.

Завтра с утра папа должен был улететь в другой город с курсом лекций в какое-то важное учебное заведение – так сказала мама. И его не будет по меньшей мере пару недель. За это время все успеют отдохнуть друг от друга. И к его приезду двор украсят два огромных дуба, под которыми можно сделать шалаш и закопать клад.

* * *

Нэнси вернулась в комнату. Кэтти сидела на полу и рассматривала карту сокровищ.

– Не выросли? – спросила она, поднимая голову.

– Пока нет. Но вырастут. А что ты там делаешь?

– Рассматриваю твое произведение искусства, – Кэтти провела рукой по бумаге.

Ей было по-прежнему жаль акварели, но теперь уже ничего не поделать. Вряд ли она когда-нибудь снова попадет в художественную школу, ведь туда ее возила мама. А в нынешней ситуации на помощь и поддержку родителей рассчитывать не приходилось.

– Это не произведение. Это карта. Нам надо ее спрятать. Вот дубы вырастут – и закопаем.

Кэтти улыбнулась. Почему у сестры все просто и ясно? Никаких волнений и тревог, что что-то пойдет не так. Никаких препятствий и сложностей.

– Мама заходила, – сказала Кэтти как бы между прочим. – Я ее спросила, долго ли она будет дуться.

– Прямо так и спросила? – не поверила Нэнси. Сестра ни за что на свете не стала бы грубить родителям, она была слишком трусливой.

– Ну, конечно, не так. Но смысл был такой.

– И что же ты спросила?

– Сколько я еще буду наказана, – Кэтти ужасно старалась быть невозмутимой и смелой. Ее игнорируют, но хотя бы не ругают, а это уже маленькая победа.

– И что сказала мама?

– Ничего. Посмотрела на меня в упор и фыркнула.

– Как лошадь или как чихающая собака? – Нэнси покатилась со смеху.

Иногда она представляла родителей в роли разных животных: лучше всего из мамы получалась собака, рыжий кокер-спаниель, который забавно морщил нос и поднимал одно ухо, настораживаясь.

Кэтти улыбнулась. Мама была похожа на злую колдунью, но эту мысль девочка озвучивать не решилась. Сестра стала бы симпатизировать злодейке.

В этот момент на первом этаже раздался шум: кто-то со всей силы хлопнул входной дверью, после чего послышались папины вопли.

– Кто выдрал мои черенки? Кто изуродовал мою клумбу?

– Наверное, это я, – пожала плечами Нэнси.

Ей стало страшно; она мгновенно сделалась маленькой и жалкой и приготовилась плакать, и весь ее воинственный вид испарился. Отцу в ярости никто из них не мог ничего противопоставить. Он был в миллион раз хуже матери в самом отвратительном настроении.

– Прячься в шкаф, – шепнула Кэтти. – Я возьму вину на себя. Мне уже нечего терять.

Младшую сестру долго уговаривать не пришлось. Она мелькнула в темноте гардероба и закрыла за собой дверь, а старшая осталась стоять и ждать своей участи.

Папа появился в комнате через полминуты, задыхаясь и тряся руками, в которых можно было разглядеть палочки с бумажками, выдернутые Нэнси с утра.

– Кто изуродовал мою новую клумбу?! – завопил он вновь. – Кто выдернул черенки, с которыми я возился весь проклятый месяц? Мои сортовые гортензии, с которыми я возился. Целый. Уродский. Идиотский. Паршивый. Месяц!

Звучали грубые слова, а значит, отец был вне себя от ярости. Он часто сдерживался, но если доходил до кипения, остановить его было невозможно. Кэтти же приготовилась к самому худшему сценарию. Внутри у девочки каждая клетка тряслась от ужаса. Она убеждала себя, что истерика не продлится долго и в худшем случае ее могут побить. Их с Нэнси никогда не наказывали телесно, но, кто знает, может, родители пока не доходили до точки невозврата.

– Это я, – тихо сказала Кэтти. – Но я не знала.

Отец смотрел на нее в упор и злобно пыхтел. Бегать вверх по лестнице с каждым годом ему удавалось все хуже.

– Зачем надо было трогать клумбу? Кто разрешал? Кто давал право?

– Я не знала, – повторила Кэтти, готовясь, что родитель схватит ее за локоть и потащит вниз, чтобы заново посадить дурацкие палки с бумажками, пока он будет стоять рядом и кричать, что все неправильно и неаккуратно. Может заставить носить ведра с водой и удобрениями в назидание. Может запереть дома до конца лета, чтобы близко не подходила к его бесценным растениям. Их он обожал куда больше, чем собственных детей.

Вместо этого отец зарычал и, выйдя из комнаты, затопал по лестнице. Матери, видимо, в этот момент рядом не оказалось, иначе она неизбежно прибежала бы на крик. Но она беззаботно сидела на лавке в саду и болтала по телефону, машинально накручивая на палец прядь волос.

– Как тебе удалось? – спросила Нэнси, выбираясь из шкафа, отодвигая длинное платье Кэтти, которое свалилось на нее с вешалки. – Ты даже не извинялась.

– Я сама не знаю. Я очень испугалась. Думала, что он схватит меня и потащит во двор.

Девочки выглянули в окно. Мама по-прежнему сидела на лавке и разглядывала свои ноги в новых босоножках.