Кекс мама печь не стала. Она оставила творог в пакете на кухонном столе, а сама отправилась в душ, сказав, что на улице жарко и она потная, «как свинюха». Нэнси покатилась со смеху, сидя на полу. Мама даже не взглянула на то, чем были заняты ее девочки. Она ушла в ванную, включила воду и принялась напевать хиты своей юности в довольно визгливой манере.

– Что собираешься сказать маме, когда она увидит твое творчество? – прошептала Кэтти.

– Как всегда, ничего, – пожала плечами Нэнси, схватила остатки книги и запихнула их на полку, до которой смогла дотянуться. Хорошо, что обложка была твердая и снаружи было не заметно, что ее брали.

Основная задача была спрятать ножницы, чтобы их не конфисковали. Поэтому медведь снова стал хранителем артефакта и отправился в путешествие по пыльным пещерам «подкроватья».

Кэтти тем временем писала в дневнике: «Пигля опять творит чушь и думает, что никто ее не накажет. Но я думаю, что так и будет. Опять. Почему меня наказывают за любую ерунду, а ей можно все?».

– Нужно и карту спрятать тоже, – не поднимая взгляда от тетради, сказала старшая сестра.

– Зачем это?

– Потому что мама сразу поймет, что ты брала ножницы и вырезала из книги. Видишь, по краям осталось немного букв? – продолжила Кэтти, постукивая по губам ручкой.

– Какая ты умница! – с почти маминой интонацией произнесла Нэнси и поспешила засунуть карту за стеллаж, так как по коридору послышались мамины шаги в тапочках.

Дверь открылась, и на пороге оказалась мама, веселая, свежая и порозовевшая после душа.

– Что тут происходит? – спросила она, улыбнувшись. – Такой чудесный день! Нечего в доме сидеть. Нэнси, надевай кепку и беги играть с Томом. Я его встретила, когда возвращалась. Он с удовольствием поиграет с тобой в саду. Только не сидите долго на солнце.

– Можно мне тоже пойти? Я уже достаточно здорова? – спросила Кэтти, не поднимая взгляда. Она заранее готовилась, что ее проигнорируют, из-за чего смотреть на маму было еще больнее.

Но женщина даже не повернула головы на дочь, из чего девочка сделала вывод, что бойкот продолжается. Только сейчас ей стало немного проще переносить странное поведение взрослых. Рано или поздно им надоест играть в игнорирование, и все вернется на круги своя.

– А Кэтти можно пойти? – Нэнси стало жалко Кэтти. Хоть она вредная и занудная, но ей тоже нужно внимание. Да, у нее не все дома, раз она пыталась убить родную сестру из-за пустяков, и не раз. Но мамино молчание было уже чересчур.

* * *

Оказавшись на улице, сестры увидели Тома, игравшего в беседке. Его впустила мама девочек и позволила ему взять игрушки Нэнси, которые валялись повсюду. Младшую девочку это здорово расстроило – ее учили сперва спрашивать разрешения у хозяина вещей, а не у проходящей мимо женщины. Несколько раз Нэнси по доброте своей давала или дарила мамины вещи разным людям, и почему-то мама всегда была страшно недовольна.

Помнится, когда Нэнси было около трех, у них была замечательная няня – полная, веселая, очень громкая, с толстой светлой косой. Маму она безумно раздражала своей оживленностью. Приходя в дом, няня заполняла его звуками: она болтала, пела, перебирала посуду, пылесосила, общалась с кем-то по телефону, хлопала дверями и окнами, бегала за девочками, улюлюкая, включала фильмы и какие-то заумные беседы про чакры и энергию, гудела, гремела, шуршала. Нэнси она ужасно нравилась. Девочка даже не называла няню по имени. Только говорила «моя слоня», и няня безудержно хохотала, отчего бокалы в стеллаже на кухне позвякивали.

И в один день Нэнси поняла, что безумно любит «свою слоню», гораздо больше, чем маму, и готова подарить ей все что угодно. Девочка побежала в комнату родителей, залезла в нижний ящик комода и достала шкатулку, где хранились драгоценности. Там она обнаружила широкий браслет – обруч с россыпью сияющих камней – и решила, что лучшего подарка, чтобы выразить свою любовь, не найти.

С блестящими от счастья глазами Нэнси понеслась в гостиную, где няня на тот момент сидела с Кэтти на руках и звонко на разные голоса читала книгу.

– Бабушка, а почему у тебя такие большие ушки? – пищала няня, подражая Красной Шапочке.

Нэнси застыла в дверях, наблюдая за женщиной. Как же можно быть такой доброй и хорошей? «Моя слоня слишком милая», – подумала Нэнси, подбежала к женщине, забралась к ней на колени, попутно спихнув Кэтти, и обняла ее полную, слегка влажную шею. От няни пахло свежими булочками и творогом.

– Вот, – прошептала она, протянув няне браслет.

Женщина улыбнулась. Она крепко обняла Нэнси и поблагодарила, а затем велела девочкам собираться на прогулку, так как на улице ярко светило солнце, и утки в городском парке наверняка проголодались.

Это был последний день, который девочки провели вместе с няней.

Мама решила, что женщина украла браслет из шкатулки, но вскоре, мучимая угрызениями совести, решила вернуть драгоценность, свалив вину на ребенка. На самом деле мама, конечно, так не думала, просто нашла удобный повод, чтобы избавиться от надоедливой няньки, которая ее раздражала одним своим видом и к которой она безумно ревновала собственных детей.

Нэнси с того дня вела себя как дьяволенок. Она не поверила тому, что у няни неожиданно заболели ножки и она больше не может приходить. Девочка слышала, как мама сердитым и гадким голосом выговаривала «ее слоне» какие-то глупости. А няня тем временем молчала – удивительное для нее поведение. А потом Нэнси заметила, как женщина освобождала ящик в кладовой, которую ей отвели под разные нужные вещи, а на глазах у нее были слезы. Нэнси подбежала сзади и снова обняла няню, на что она тихо и печально прошептала:

– Я больше не смогу прийти, детка. Но, обещаю, когда-нибудь ты придешь ко мне в гости.

* * *

Кэтти сидела на крыльце и смотрела, как играют Нэнси и Том. Ее не приглашали, да и у нее самой не было особого желания возиться с малышней. К тому же на солнце дико резало глаза. В медицинской энциклопедии девочка читала, что подобный симптом бывает при менингите, бешенстве и инсульте. Вряд ли у нее было что-нибудь из перечисленного, но Кэтти это беспокоило, поэтому она вернулась в прохладный коридор и прислушалась. В доме стояла тишина, и только часы тикали в унисон с сердцебиением. А из кабинета едва слышно доносились отцовские клацанья по клавишам.

Кэтти подумала, что лучшего времени, чтобы снова поговорить с мамой и попросить прощения, не будет. Она была готова, что в ее адрес посыпятся оскорбления и крики, ведь, как говорила с утра Нэнси, это не страшно. Страшно, если молчание продолжится, хотя, как оказалось, и к этому можно привыкнуть.

Мама лежала на диване в гостиной, накрывшись тонким пледом с единорогами. Она достала его из шкафа Кэтти – это был подарок Какао Джонс на прошлый день рождения. Девочка видела ее еще влажные волосы, рассыпанные по подушке, и руки, лежащие поверх покрывала.

– Мама! – позвала девочка, стоя за валиком дивана, не видя лица матери. – Мамочка!

Женщина едва пошевелилась, и ее рука сползла с дивана и повисла.

– Мамочка, можно мне с тобой поговорить? – настаивала Кэтти.

Ее губы дрожали; она была готова разреветься, но знала, что стоит сохранять хоть каплю спокойствия, чтобы разговор получился. Поплакать можно будет потом, в своей комнате, от горя или радости – не столь важно.

– Ах, Кэтти, доченька, – едва слышно произнесла женщина. Она не двигалась, не поворачивалась, почти не дышала. Девочке даже показалось, что это был просто шумный вздох, а не голос ее любимой мамы.

– Мамочка, мне очень жаль, – сказала Кэтти, с силой сжимая указательный палец ногтями, чтобы вернуть себе самообладание. – Я очень расстроена.

– Я тоже расстроена, – прошептала мама. – Как же ты могла?

Кэтти стояла в оцепенении. Она не была готова услышать претензии и упреки в свой адрес, хотя мысленно готовилась к ним.

– Как ты могла так поступить? Как же ты посмела бросить нас? Это предательство, настоящее предательство.

– Мамочка, я очень сожалею, что так случилось… – Кэтти заплакала. Ее душа не могла больше вынести мучений.

– И я сожалею, но ты бросила нас, когда мы так сильно в тебе нуждались. Мы так любим тебя до сих пор, а ты… ты просто ушла. Когда я думаю, сколько времени растила тебя, занималась с тобой, мне начинает казаться, что моя жизнь абсолютно бессмысленна.

Кэтти сделала вдох, насколько хватило ее сил, чтобы сдержать рыдания:

– И как же мы будем жить теперь?

– Вот так и будем, – с трудом произнесла мать. – У нас нет другого выхода. Когда-нибудь, может быть, все переменится. Но это случится еще нескоро. Очень нескоро.