Кэтти расшибла лоб о каменную столешницу и порезала руку осколком пузырька с красителем, заляпала кухню и ковер в коридоре, и выдернула кухонную розетку, сломав дорогой миксер, – все это можно было бы назвать пустяком. Но тот вид, в котором она предстала перед родителями в темноте с фонарем в руках, особенно после случая с Нэнси, надолго вверг всех членов семьи в нервозность и уныние. С тех пор мама наказала: ни в коем случае Нэнси ножницы не давать.

Вспоминая об этом случае теперь, Кэтти поежилась и напомнила сестре:

– Может, не надо ножницы? Помнишь, что случилось, когда ты брала их в прошлый раз?

– Помню, – ухмыльнулась младшая сестра. – Но я тогда была совсем маленькая и глупая. Теперь я взрослая.

Кэтти попыталась воскресить в памяти мамино вечернее платье, решив нарисовать его в своем дневнике.

– Скажи-ка, зачем ты испортила мамино платье? – тихо спросила она.

– Ну… – Нэнси часто изображала, что не помнит своих проказ, но теперь отпираться было бессмысленно. Она только что подтвердила, что помнит тот вечер. – Были причины.

Нэнси тогда лежала в кровати, сопливая и всеми покинутая. Какао с зефирками кончилось быстро. К тому же она первым глотком обожгла язык, потому что мама сделала напиток очень горячим. Но плакать ей не хотелось, потому что иначе насморк разыгрался бы еще сильнее.

Снизу доносились смех Кэтти, мамины песенки и гул миксера. У девочки болела голова и опухли глаза, но она все равно хотела бы быть с ними на кухне. А ее не взяли. Потому что она заразная и противная. А еще заболела накануне праздника – что за несправедливость!

Недавно в мультике девочка видела, как принцесса, уснувшая столетним сном, лежала в своей кровати, украшенной дивными цветами. Даже в волосах были цветы, и на руках тоже. Вот уж она была не противная и не сопливая. И все думали: «Какая прекрасная принцесса здесь лежит!». Но где ей взять цветы посреди долгой серой зимы?

И Нэнси вспомнила про мамино платье. Оно было расчудесным. И цветочки на подоле дивные. Их бы рассыпать по комнате и по кровати.

Нэнси потрогала спутанные волосы – она пару дней не расчесывалась и не видела в этом проблемы. Только ее прическа не была похожа на прическу принцессы из мультика, поэтому надо было что-то придумать. Нэнси вылезла из кровати и порылась в комоде. Там лежали ажурные белые колготки Кэтти. Девочка нацепила их на голову, спрятав в них волосы, и скрутила чулки в виде косы. Одного взгляда в зеркало хватило, чтобы понять, что получилась чушь. Нэнси кинула колготки на кровать сестры и огляделась. Сначала она вырежет цветы с подола – это будет долго и трудно. А потом придумает что-нибудь с прической.

Так она и вырезала, сидя в кровати, представляя, какой красивой она покажется маме, когда та войдет в комнату. Ножницы от нее никто не прятал – они стояли на письменном столе Кэтти в подставке. Очень острые, с розовыми ручками. То что надо.

Неожиданно Нэнси пришла идея отрезать юбку. Без цветов она была уже не так хороша. Все шло как по маслу. Но в последний момент маленькая ручка Нэнси соскользнула, и ножницы с силой вонзились ей в ладонь. Было больно, но не слишком. Как-то раз девочка наступила на ржавый гвоздь на детской площадке. Вот это было куда хуже.

Нэнси нацепила юбку от платья на голову и рассыпала вырезанные цветы. Получилось очень красиво, только к левой руке постоянно все липло. Нэнси снова вылезла из кровати, подошла к ночнику и расправила ладонь. Из нее потоком полилась кровь, капая на пол и на ноги.

Нэнси вернулась в кровать и хотела вытереть кровь одеялом, но сделала только хуже. Бурый ручеек заструился и стал усиливаться. В этот момент девочке сделалось страшно, и она закричала.

* * *

С того дня мама спрятала все ножницы, в том числе и те, которыми пользовалась Кэтти для поделок. Но Нэнси была любопытной, и вскоре она нашла не только ножницы, но и мамины новые серьги с голубыми камнями в красивой коробочке, и папин складной нож, и пачку купюр, скрепленных заколкой и засунутых в повязку для волос. Нэнси конфисковала ножницы сестры и засунула их в разодранного плюшевого медведя, зашвырнув подальше под кровать.

Теперь же она с удовольствием извлекла его и раздумывала, нажалуется Кэтти матери или нет.

– Ты же не скажешь маме? – спросила девочка, угрюмо глядя на сестру.

Их взаимоотношения нельзя было назвать дружескими. Кэтти любила рассказывать родителям про планы маленькой проказницы и всегда говорила, что это с благими целями. Если благими целями назвать то, что у Нэнси что-нибудь отбирали, не разрешали, ругали, то, конечно, так и было. Но Кэтти утверждала, что она таким странным образом проявляет заботу. Как бы не так.

Кэтти прервалась в рисовании маминого платья в дневнике. С одной стороны, нельзя давать Нэнси ножницы ни в коем случае. С другой, родители оставили ее одну дома в тот ужасный вечер и не подумали, как ей будет страшно и одиноко и что с ней может произойти что-нибудь плохое. Значит, их слова и поступки не так уж дальновидны. Кэтти понимала, что бойкот, которому ее подвергли взрослые, может продлиться долго. Она не понаслышке знала, как они умеют молчать и обидчиво хмуриться. Поэтому общение с сестрой было как никогда ценным.

– Не скажу, – пожала плечами Кэтти. – А что ты задумала?

– Вырезать картинки, – ухмыльнулась Нэнси, в предвкушении закусила нижнюю губу и раскрыла книгу о пиратах.

– Прямо из книжки? – забеспокоилась старшая сестра.

Почему эта девчонка вечно портит хорошие вещи? Чем ей помешала книга? Папа повторял, что книги нужно беречь, это кощунство – резать или рисовать в них. Даже закладки клеить не стоило.

– Тебе она нужна? – спросила Нэнси строго. Чего доброго, старшая зануда испортит все веселье. Ни разу в жизни никто не брал в руки эту скучную толстую книгу. Строчки там были маленькие и узкие, не для детских глаз. Пару раз Нэнси просила маму прочитать про пиратов, но всякий раз мама отказывалась, потому что устала, болела, были дела и другие взрослые отговорки. После этого девочка сделала неутешительный вывод: книга никому в доме не нужна. На ней даже ценник сохранился.

– Сейчас нет. Но, может быть, потом я ее прочту, – соврала Кэтти.

Она никогда в жизни не стала бы читать подобное: это было не в ее вкусе. Куда интереснее медицинские энциклопедии и журналы с яркими душераздирающими картинками. Последнее, что она видела, была фотография старика, лежащего на аппарате для гемодиализа, и далее – подробный рассказ, для чего его применяют и как проводят.

– Потом – суп с кротом, – махнула рукой Нэнси.

– С котом, – поправила Кэтти и глубоко вздохнула.

Пусть режет. Книга безобразная, хоть и дорогая. Вероятно, когда бабушка выбирала подарок, если вообще выбирала, была не в себе. Хотя дети догадывались, что с маминой мамой было совсем плохо. Родители беседовали о ее состоянии по вечерам, когда мама возвращалась из санатория, где бабуля якобы отдыхала.

В последний раз, когда девочки приезжали в гости, старушка никого не узнавала, кричала, что ее украли чужие люди, и звала на помощь. На ней был подгузник; Нэнси громко сообщила об этом и рассмеялась, за что мама больно дернула ее за руку.

Кэтти пожалела бабулю, и было ясно, что место, куда их привезли, не санаторий. Кругом одни старики с ходунками и в инвалидных креслах, дряхлые и беспомощные, и тошнотворный запах немытого тела и лекарств, а еще – леденящие душу крики с просьбой о помощи и глухие стоны.

– Так ты не скажешь маме? – повторила Нэнси чуть громче.

– Не скажу, – ответила Кэтти, слезла с кровати и села на пол рядом с сестрой. – Может, я помогу с вырезанием?

– Давай ты просто посмотришь, – сурово заявила Нэнси.

Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь лез и указывал. Она так долго ждала, чтобы побыть в одиночестве и сделать карту, а Кэтти, как назло, не хочет отстать. У нее, что ли, нет другого дела?

Нэнси понимала, что у сестры получилось бы аккуратнее, но кому нужна аккуратность, когда речь идет о карте сокровищ для пиратов. Девочка взяла ножницы и принялась кромсать книгу. У Кэтти в первую секунду свело скулы от варварства, с которым орудовала сестра. Но потом, когда в разные стороны полетели клочки бумаги с мелкими буквами, она расслабилась и стала получать удовольствие. Оказывается, портить вещи так весело! Нэнси знала, что ей устроят головомойку за шалости, но ей было все равно. Она знала, чего хочет, и шла к цели любой ценой.

– Ты не боишься, что мама заругает, когда увидит? – спросила Кэтти, когда сестра, повернув вырезанную картинку обратной стороной, принялась щедро мазать клеем бумагу и пол вокруг.

– Что в этом страшного? – Нэнси трясла рукой, потому что кусок страницы из книги прилип к ладони и никак не отставал.

– Ну… – задумалась Кэтти. – Мама будет кричать и говорить гадкие вещи, тебе будет неприятно. А потом ты же расстроишь близкого человека.

– И что в этом страшного? – переспросила Нэнси, уставившись на сестру. – Орать, конечно, будет громко и противно. Но не страшно. И я больше расстроюсь, если не сделаю карту. А мама расстраивается по любому поводу.

Это было правдой. Мама частенько расстраивалась по мелочам, постоянно подмечала несущественные детали, которые складывала воедино, и делала вывод, что день был ужасным. Начиналось все с пролитого на халат кофе, потому что Кэтти слишком громко хлопнула дверцей холодильника. Потом в окно врезалась птица – точно к беде. Потом мама ударилась пальцем об ножку стола из-за лужи на полу, потому что Нэнси пролила молоко. День был испорчен. Мамин рот перекашивался от неудовольствия, и она начинала страдать. Страдала она довольно сильно, и всем становилось ее жаль. Если кто-нибудь из знакомых видел ее в таком состоянии, постоянно спрашивал, не умер ли кто.

Когда-то давно, после появления на свет Нэнси, мама ходила к врачу, который специализировался на тревогах, и он прописал ей таблетки, чтобы не так сильно переживать по пустякам. Сначала они помогали, но потом у мамы как будто остекленел взгляд. Она перестала грустить, но и не радовалась, не пела песни, не шутила, даже с отцом перестала ссориться. Так что супруг настоял, чтоб она прекратила прием лекарств.

– Очень вредно держать в себе чувства, – сказал он тогда за ужином. – Всем ясно, что ты страдаешь. Только теперь стало невозможно с тобой разговаривать, ведь тебя ничего не интересует.

На самом деле он просто хотел поссориться, подумала тогда Кэтти. Ей тоже не нравилась мама, принимающая таблетки. Но если мама сильно больна и от таблеток ей лучше, значит, нужно потерпеть. Рано или поздно ее состояние улучшится, и тогда они заживут веселой жизнью, полной приключений и развлечений.

Сейчас мамины «тревожно-грустные» дни случались гораздо реже. Или мама научилась контролировать себя и при каждой удобной возможности сбегала в сад, в ванную, в магазин, к подруге. Хотя за последнее время подруг у нее не осталось – у всех были свои заботы и дети. Одна радость – Лукас-почтальон. С ним мама становилась самой собой, не грустила и не кривлялась, не страдала и не делала мерзкое лицо.

Кэтти не сказала Нэнси, что видела мамины поцелуи с Лукасом. Это было ни к чему – еще проболтается отцу или начнет выдумывать глупости.

– Карта получается очень красивой, – ласково сказала Кэтти, желая подольститься к сестре.

На самом деле она так не думала. Ее педантичная натура кричала от той грязи, что Нэнси развела вокруг, и от тех жутких ляпов, которые наставила на чистый лист акварели, где должны были появиться ЕЁ этюды.

– Красиво мне не нужно, – заключила Нэнси, убрав с лица непослушную прядь волос. – Мне нужно, чтобы похоже было на старинную. Чтобы пираты поверили, что сокровища спрятаны здесь.

Нэнси взяла толстый красный маркер и нарисовала с краю листа жирный неровный крест.

– И что это будут за сокровища? – спросила Кэтти.

– Вот и увидим. Я еще сама не знаю. Но пираты хорошо ищут и наверняка найдут много денег или бус.

Потом девочки услышали, как хлопнула входная дверь. Это мама вернулась из магазина.