Накануне маминого дня рождения Лукас-почтальон принес огромную коробку, якобы подарок от троюродной тети, о которой никто никогда не слышал. Кэтти тогда подумала, что мама сама заказала себе что-нибудь к празднику, и, чтобы у отца не возникло лишних вопросов, она попросила Лукаса принести покупку под видом посылки.

Внутри лежало вечернее платье удивительной красоты, нежно-голубое с серебряным отливом, а по подолу разбегались россыпью мелкие вышитые цветы. Оно приятно шелестело, и мама была в нем потрясающе красива. Отец согласился, что ей идет, и поинтересовался, куда она собралась в таком наряде. Но мама, крутясь перед зеркалом и примеряя украшения, не расслышала вопроса, так что мужчина удалился в кабинет, не проронив больше ни слова.

Девочки сидели на полу и наблюдали за мамиными движениями: как она накрасила губы, как причесала и заколола волосы, как брызнула капельку духов на шею, как улыбнулась сама себе. У Нэнси на тот момент был сильный насморк, и она постоянно вытирала под носом рукавом старого свитера.

– Как будто Золушка, – сказала она и звонко чихнула, так что содержимое ее носа разлетелось по комнате мелкими брызгами.

Мама поспешила уложить младшую дочь в постель, сделала ей какао с зефирками, а сама вернулась в комнату, переоделась и убрала новое платье в коробку. У нее было замечательное настроение. И пусть за окном дуют пронизывающие весенние ветра и снег с дождем покрывают глазурью деревья, дороги и здания, она может нарядиться дома и устроить праздник для себя.

* * *

В тот вечер они сидели с Кэтти на кухне и придумывали меню для праздничной вечеринки. Должен был приехать мамин брат, но он, как всегда, ничего не обещал. Миссис Какао Джонс обещала заглянуть. Может быть, Том с родителями. Но Нэнси болела, так что они боялись, что девочка может заразить их ребенка.

Погода стояла скверная: третий раз за неделю шел ледяной дождь, и около дома образовался каток, так что, выходя на улицу, взрослые брали с собой ведро песка или золы из камина, чтобы посыпать дорожку. Поэтому мама думала, что никто не придет на праздник, но была абсолютно спокойна по этому поводу. Кэтти всегда удивлялась, насколько невозмутимо взрослые воспринимают свои дни рождения. Как будто это простой день, один из тысяч таких же. Ей бы не хотелось, чтобы ее постигла та же участь. Ждать вкусного ужина, торта и подарков, шариков по всему дому и прихода близких друзей – одно из божественных удовольствий в жизни, и жаль, что взрослые этого не понимают.

Мама планировала испечь на ночь бисквит, пропитать его вишневым сиропом, а утром украсить кремом и вишнями из баночки, которая месяц стояла в кухонном шкафу и гипнотизировала обеих девочек. У них в запасе были курица, и ветчина, и маленькие помидорки черри, и продолговатые картофелины, которые папа запечет с травами и сыром. И еще куча всякой еды, чтобы гости, если явятся, не ушли голодными.

Кэтти помогала маме замешивать тесто для бисквита. На самом деле она просто стояла рядом с миксером и читала ингредиенты по старой бабушкиной книге рецептов. Но быть с мамой наедине и вместе готовить было огромным удовольствием. По кухне летали миски и яичная скорлупа, сыпались мука и сахар. Мама хохотала и крутилась, как заводной волчок, напевая песенки разными дурацкими голосами. Кэтти всегда говорила, что ее мама могла бы самостоятельно озвучить целый мультфильм. И пела она просто потрясающе.

Когда ароматное тесто со взбитыми белками, сахаром и капелькой вишневого ликера превратилось в густую пену, в кухню забрел отец.

– Что вы здесь делаете? – спросил он сонно, хотя и так все было понятно.

– Печем вишневый торт, – улыбнулась Кэтти. – Хочешь с нами?

– Нет, – приподнял бровь мужчина. – Это женские штучки. Точно такие же, как платья.

Мама повернулась к мужу и хитро улыбнулась. Да, она сама себе купила дивное платье и будет носить его, когда захочет, хоть во время мытья полов, чувствуя себя при этом молодой и красивой женщиной. И ей абсолютно неважно, разделяет супруг ее чувства или нет.

– Платье очень красивое! – с жаром заметила Кэтти. – И мама в нем просто принцесса.

– Кто же спорит, – хмыкнул отец и потянулся к чайнику, чтобы его включить. – Вы долго еще тут намерены развлекаться? Я хотел бы перекусить.

– Долго, – прищурившись, ответила мама. – Ты можешь взять то, что тебе нужно, и уйти перекусывать в кабинет.

Кэтти знала, что родители в последнее время часто ссорились. Причину она редко могла понять. Конфликт начинался с пары фраз и нарастал с ужасающей силой, заволакивая весь дом мерзкой зеленой слизью неприязни и раздражения, когда каждое слово было сказано с целью обидеть не только смыслом, но и интонацией.

Родители обожали игнорировать друг друга. Иногда после ссор они могли не разговаривать неделями. Это было удивительно. Дом погружался в абсолютную тишину и напряжение; не звучало ни пожеланий доброго утра или спокойной ночи, ни слов любви и благодарности, словно взрослые стали призраками, которые живут в параллельных мирах и никогда не соприкасаются. Девочек удручали просьбы «скажи своей матери» или «передай отцу», особенно когда родители находились в одной комнате. Это было глупо – тратить бесценное время жизни на молчаливые обиды, когда кругом столько замечательных вещей, которые можно делать вместе. Но потом все непостижимым образом налаживалось. Поздно вечером взрослые лежали в обнимку в спальне и смотрели новости. Отец был в пижамных штанах без рубашки, а мама – в тонкой ночной сорочке с кружевами.

* * *

И вот теперь у Кэтти стало неприятно щекотать между ребрами – они опять хотят поругаться. Хотят, чтобы мамин день рождения прошел в атмосфере постоянных претензий и упреков, а еще хуже – тошнотворного молчания. Этого никак нельзя было допустить.

– Папа, давай я сделаю тебе бутерброд! С чем ты хочешь? – попыталась разрядить обстановку Кэтти.

– Я хотел бы омлет, но тут у твоей мамы все занято, поэтому, видимо, мне придется ходить голодным полночи, – скривил рот мужчина.

– И яйца кончились, – сказала мама и демонстративно разбила последнее яйцо из коробки в миску.

Кэтти горестно посмотрела на маму. Зачем она это делает? Неужели нельзя промолчать? Вот сейчас помолчать, а не потом, когда оба будут обижены и злы.

Чайник недовольно бурлил, пока родители таращились друг на друга, делая вид, что им все равно.

Кэтти чувствовала себя крайне некомфортно. Только что они весело проводили время и наслаждались моментом спокойствия, как вдруг все испарилось. Много раз девочка, лежа в темноте перед сном, задавала себе вопрос, почему так происходит. И у нее не было другого объяснения – во всем виноват отец. Он вечно приходил невовремя, вечно портил своим появлением атмосферу, вечно был недоволен тем, что слишком громко, душно, темно, светло, пахнет чем-то. Ему всегда мешали гости, мешали родственники, мешали собственные дети, мешала музыка. И даже если он сразу удалялся в кабинет, настроение было испорчено. Дети никогда не задумывались, почему мужчина так себя ведет. Он просто был причиной дискомфорта.

Родители стояли и сверлили друг друга взглядом. Мать размеренно ковыряла венчиком в миске, а отец постукивал пальцами по столу, ожидая, когда же наконец закипит чайник.

– Так и будешь стоять? – спросила мама, поджав губы.

– Я отдыхаю от сложной умственной работы, которой, между прочим, в этом доме занимаюсь только я. Кому-то ведь надо зарабатывать деньги на новые платья и вишневые торты, – повысив голос, сказал отец. Он часто приплетал деньги – это был веский и иногда единственный аргумент.

– Может, пока ты отдыхаешь, зайдешь к болеющему младшему ребенку? А я, так и быть, налью тебе чай. И даже отнесу в кабинет, – ответила женщина, пытаясь не перейти на крик.

Ее всегда сильно ранили слова про деньги. В конце концов, когда родилась Нэнси с ее непростым характером, супруги договорились, что лучше девочке быть с мамой. Потому что с няньками им не везло – кто-то воровал по мелочи и потом сбегал, кто-то был чересчур жесток, а кто-то просто не выносил характера младшей девочки. С ней действительно было трудно. И, если бы могла, женщина пошла бы работать, пусть и принося в семейный бюджет меньше денег. Но по крайней мере, ее бы перестали попрекать.

– Чтобы она на меня чихнула и я свалился с простудой перед командировкой? Нет уж, спасибо! – и он опять начал подбираться к теме денег: что этот курс лекций позволит им жить и не тужить пару месяцев, что невозможно читать лекции, когда сел голос и болит горло, и что, если он будет в непотребном виде, ему наверняка не заплатят.

– Да прекрати ты уже! – закричала мама и бросила на пол металлическую миску, которую во время ссоры крепко держала в руках. Емкость с бешеным звоном покатилась по кафельному полу, обрызгав все вокруг липкой жижей. В этот момент со свистом закипел чайник. Отец заорал что-то про «неблагодарную истеричку». И почти никто не услышал душераздирающий вопль Нэнси.

Первой среагировала мама. Она вылетела из кухни, роняя все, что стояло на пути. Отец последовал за ней. Кэтти не спешила: во-первых, Нэнси любила поорать, во-вторых, с ней вечно что-нибудь случалось и вся семья к этому привыкла, а в-третьих, мелкая проказница частенько преувеличивала глубину проблемы, чтобы привлечь мамино внимание. Она терпеть не могла, когда мама была занята с Кэтти, и старалась всеми силами перетянуть одеяло на себя.

Поднимаясь по лестнице через ступеньку, мама знала, что сейчас это не простые капризы. Материнское сердце подсказывало, что случилась беда. Войдя в комнату, женщина едва не упала в обморок – на кровати сидела Нэнси и правой ручкой прижимала левую, из которой струйкой прямо на одеяло текла кровь. В первые пару секунд мама не поняла, как такое могло произойти, – она была уверена, что Нэнси спит глубоким сном. Но подойдя ближе, женщина была готова разрыдаться. Платье, которое она пару часов назад примеряла, наслаждаясь своим отражением в зеркале, было безнадежно испорчено. Младшая дочь раздобыла ножницы и вырезала с подола все мелкие вышитые цветы. Ими теперь было засыпано одеяло и пол. Часть из них прилипла к алому пятну крови. Юбку платья Нэнси отрезала и надела на голову как вуаль. Кровь тонким неугомонным ручейком текла из середины ладони.

К счастью, рана была несерьезной. Мать вытащила из шкафа полотенце и замотала девочке руку, а затем, схватив ее в охапку, понесла к выходу, с тревогой наблюдая, как ткань постепенно пропитывается бурой жидкостью.

– В машину, срочно! – закричала она вошедшему в комнату отцу.

– На дороге каток! – запротестовал он, все еще не остыв после ссоры. – Я не могу!

– Ребенок может умереть от потери крови! – Мама была ужасно зла. И сейчас муж был единственным, на кого она могла направить свой гнев.

Отец спорить не стал. Он нехотя нацепил пуховик и побежал к машине, скользя на мокром льду, а мама закутала Нэнси в пальто старшей дочери и только тогда вспомнила про Кэтти, которая молча следовала за ними по дому.

– Детка, тебе придется побыть одной, – сказала мама, натягивая на голые ноги всхлипывающей Нэнси зимние сапожки.

– Сейчас ночь, – испуганно произнесла Кэтти. – Я лучше поеду с вами. Подождите меня минуту.

– Нельзя, детка, – тихо продолжала мама, не глядя на дочь. – Это будет долго. На улице холодно. Я не знаю, сколько мы пробудем там. Ложись спать и ничего не бойся.

И с этими словами мама схватила одной рукой Нэнси, а другой – зимнюю куртку и исчезла за порогом. Кэтти услышала, как поворачивается ключ в замке.