Кэтти лежала в кровати, пытаясь пошевелиться. У неё болело все тело, ломило кости, голова была ватная, а в горле пересохло. Она попыталась открыть глаза, но не смогла – свет был слишком ярким. Девочка попыталась позвать маму, но язык не слушался.

Видимо, ее так здорово наказали, что теперь она не может даже двигаться и говорить. Что ж, поделом ей. Еще хорошо, что Нэнси осталась жива.

А потом Кэтти провалилась в тяжелый, вязкий, похожий на кошмар сон. Ей снилось, что она лежит в кровати в детской, а Нэнси постоянно заглядывает в комнату, качается на двери и впускает белых, похожих на лебедей, птиц. Они гоготали возле Кэтти, смешно трясли крыльями и забирались к ней на кровать. Она угощала их спелыми яблоками с красными бочками, а птицы хлестали ее по лицу и щипали за руки. Ей было больно, но она не смогла бы прогнать целую стаю. Из их клювов падали мелкие кусочки яблок, пачкая простыни фруктовым соком.

Потом она увидела маму, сидящую в кресле у окна. Та читала книгу, монотонно и грустно, но слов было не разобрать. Птицы наконец скатились по покрывалу с кровати, как с горки, и начали водить хоровод вокруг, а вся простынь была засыпана их кипенно-белыми перьями с нежными розоватыми краешками. Мама встала и подошла к кровати. Лицо у нее было очень задумчивое и отечное, будто она долго не могла уснуть. Она осторожно взяла одного лебедя на руки и что-то прошептала ему на ухо.

Огромная птица тут же вспорхнула и улетела в открытое окно. Кто и когда открыл его, было трудно сказать, потому что комнату наполнил звон и дребезжание стеклянной посуды.

В дверь въехал сам по себе длинный стол, на котором стояли чашки и тарелки с разными блюдами, и Кэтти поняла, что сильно проголодалась. Она уселась на кровати, а птицы облепили стол и стали жадно пожирать вафли со взбитыми сливками и клубникой, и омлет с помидорами, и жареный сыр с клюквенным соусом, и зефир с ягодными прожилками. Девочке не досталось ни кусочка, и она была страшно расстроена. «Обязательно попрошу маму приготовить такой завтрак, как только проснусь», – подумала она и погладила одну из птиц по голове, отчего она ощерилась, показав зубастый клюв, и грозно зашипела.

Потом громко плакала Нэнси. Мама выбежала из комнаты, чтобы успокоить младшую дочь, а Кэтти осталась одна с птицами. Она залезла на пустой после завтрака стол, и лебеди принялись катать ее по комнате и кружить, отчего у нее страшно закружилась голова.

Затем раздалось гудение, неясные голоса, которые считали не то секунды, не то ее пульс. А потом лебеди собрались в кучу, и один из них, самый огромный, кивком предложил девочке залезть к нему на спину. Кэтти всегда мечтала о подобном с тех пор, как прочитала сказку о Нильсе и его путешествии с дикими гусями.

Она без страха вскарабкалась на спину птицы и обняла мощную длинную шею. И в этот момент один за другим лебеди стали вылетать из комнаты сквозь распахнутое окно. Легкий ветер щекотал кожу девочки. Она обнаружила, что на ней прекрасное белое платье с рюшами и кружевами, но ей ничуть не холодно. И вся стая направилась прямиком к солнцу, так что его свет слепил ей глаза. Этот свет наполнял все ее существо, гладил по волосам, целовал в макушку. И ей стало настолько легко и радостно, что девочка рассмеялась.

Наутро сад был окутан туманом. «Наверное, ночью шел ливень, а я все проспала», – подумала Кэтти, выглядывая из окна детской.

Она проснулась отдохнувшей и легкой, боль прошла, озноб исчез, и ей показалось, что она проспала не одну ночь, а целую неделю кряду. Одна вещь удивила ее, когда девочка только открыла глаза. Оказалось, что ее переодели в тонкую белую ночнушку с кружевами. До этого момента она не знала, что в ее гардеробе есть такая. Юбка в форме колокольчика так забавно шелестела и приподнималась, если немного покружиться. Но Кэтти не стала долго танцевать по комнате – боялась, что еще слишком слаба и не стоит испытывать организм на прочность сразу после болезни.

Нэнси тихонько сопела в своей кровати, и сестре до смерти захотелось ее разбудить и поговорить о том, что случилось. Пигля важно восседала на подушке с видом хозяйки дома. Почему мама до сих пор разрешает сестре брать чумазую старую куклу в кровать? На ней проживало по крайней мере миллиона три разных микробов.

Кэтти попыталась смахнуть Пиглю на пол будто случайно, но упрямая кукла только прилегла рядом с Нэнси, продолжая излучать спокойствие и надменность.

Кэтти прошмыгнула в коридор и заглянула в спальню родителей. Ей хотелось попросить прощения за свое несносное поведение и немного полежать с мамой рядом.

Женщина мирно спала, но ее лицо стало как будто угрюмее и старше своих лет. Глубокие морщины исказили уголки некогда прекрасных губ, потянув их вниз, и между бровей образовалась основательная складка. Кэтти села рядом и погладила маму по волосам, разбросанным по подушке.

– Прости меня, мамочка. За все. За мое ужасное поведение. Я не хотела никому навредить, – прошептала она.

Мама нахмурилась во сне, и глаза под закрытыми веками задергались.

– Если можешь, прости меня, пожалуйста, – повторила Кэтти и легла рядом с женщиной, прижавшись к ней всем своим невесомым телом. От мамы шло приятное тепло и умиротворение, она пахла как в детстве, когда они обнимались, сидя в кровати перед сном, и женщина целовала пятки своей маленькой девочке. Сейчас бы она ни за что не стала так делать.

Кэтти хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно. Здесь не было Нэнси, которая постоянно отвлекала мамино внимание своими проказами и воплями, и отца, присутствие которого маму явно расстраивало. Весь дом был тихим и уютным, и только надоедливая птица скакала снаружи и заглядывала в стекло, желая достать дохлую муху с подоконника.

Кэтти вздохнула и закрыла глаза. «Вот бы уснуть так, уткнувшись в маму носом. А когда она проснется, и не подумает ругаться. Она поймет, как сильно я ее люблю и сожалею о своем поступке», – подумала Кэтти и еще раз посмотрела женщине в лицо.

В этот момент мама открыла глаза и взглянула в упор на дочь. В первую секунду по ее губам поползла нежная улыбка, но тут же рот скривился будто от страдания и из глаз потекли крупные слезы, и женщина заплакала навзрыд, закрыв лицо руками, и ее грудь стала нервно дергаться.

Кэтти поняла, что ее не простили. Что один ее вид заставляет маму переживать, поэтому она вскочила с кровати и поспешила удалиться из комнаты.

– Прости меня, – прошептала она едва слышно, выходя в коридор.

Девочка вернулась в комнату, села на свою постель и взяла книгу, чтобы скоротать время, пока дом не проснется. Она намеревалась вести себя тихо, чтобы к ней больше не было ни одной претензии или вопроса. И тогда, может быть, они снова заживут прежней жизнью. Она и так была страшно благодарна, что ее не отправили в детский дом после происшествия. Но читать она не могла, только перескакивала глазами по словам, ожидая, что в комнату ворвется мать и выволочет ее вон.

Солнце начинало вступать в свои права, и вскоре туман рассеялся. По дому гулял теплый летний ветер, жужжали надоедливые мухи, шелестели ветви с усталой листвой, а отец вышел в сад, чтобы полить цветы перед жарой.

* * *

Нэнси проснулась поздно. Она долго крутилась в кровати, пытаясь продлить сновидение, но солнечные лучи проникали через занавеску и щекотали ей нос. В конце концов она звонко чихнула, и Пигля свалилась на пол.

– Ура, ты проснулась! – крикнула со своей кровати Кэтти.

Нэнси села, потирая заспанные глаза, пытаясь прийти в себя, и посмотрела на сестру так, будто видела ее впервые.

– Ты что тут делаешь? – спросила девочка, зевая.

– Жду, когда ты встанешь, – пожала плечами Кэтти. Видимо, сестра на нее совсем не сердилась, иначе она бы недовольно поджала губы и не стала разговаривать.

– А ты перестала спать? Мама сказала, у тебя очень глубокий сон, не разбудишь, – Нэнси все еще смотрела на девочку с удивлением.

– Ну, я просто болела, – пояснила Кэтти. – А теперь я выздоровела и проснулась. И чувствую себя очень хорошо. Не волнуйся, я тебя не заражу.

– Я не волнуюсь, – Нэнси пошевелила пальцами на ногах. Ей хотелось побегать по мокрой от росы траве, но родители наверняка будут против.

* * *

Мама готовила гренки, и по первому этажу расползался сладкий запах жареного хлеба и сливочного масла. Нэнси пришла на кухню прямо в ночнушке и уселась за стол. Женщина погладила ее по голове и положила на тарелку три золотистых кусочка с сахарной корочкой. На Кэтти она даже не взглянула.

– Кэтти тоже будет завтракать, – заявила младшая, подвигая к себе стул для сестры. – Ей тоже три кусочка, пожалуйста.

Кэтти, до этого тихо стоявшая в коридоре, зашла на кухню и села за стол. Мама молчала. Видимо, под утро ей приснился кошмарный сон, и она была не в настроении.

– Конечно, – согласилась женщина.

Перед Кэтти тоже поставили тарелку с гренками и стакан апельсинового сока, но аппетит куда-то исчез. Ей не хотелось расстраивать маму, но есть совершенно расхотелось. Она поковыряла краешек хлеба и задумалась.

– А папа не будет завтракать? – спросила Нэнси, и из ее рта фонтаном посыпались крошки.

– Нет, – сухо сказала мама. – Он занят в саду, а потом поедет по делам.

Кэтти выглянула в окно. Отец рьяно рыхлил землю под туями. Из-за засушливой погоды почва превратилась в камень, а он рассчитывал посадить под зиму в этом месте крокусы. И хотя до первых холодов было очень далеко, непорядки в саду и огороде выводили мужчину из себя.

– Зачем он это делает? Только пыль поднимается, – пожала плечами Кэтти.

Нэнси посмотрела на сестру с удивлением и рассмеялась:

– Потому что это весело!

– Что весело? – переспросила мама. Она включила воду, чтобы залить жирную сковороду.

– Папа весело пылит. Ему нужна защитная маска. Моя в виде кролика подойдет?

Мама налила себе черного кофе, не глядя на детей, и села за стол, обхватив чашку ладонями.

– Я пойду прогуляюсь до магазина, – сказала она тихо. – Хочу купить свежего творога, вечером испеку кекс.

Кэтти чувствовала себя ужасно. Мама была явно расстроена и подавлена. Она пекла, когда была в отвратительном настроении. А раз вечером планируется творожный кекс, дело плохо. И непонятно, кто тому виной. Вероятно, у них опять ссоры с отцом, или Нэнси испортила очередную вещь, или же мать не простила поступка старшей дочери. Кэтти со свойственной ей тревожностью стопроцентно решила, что дело в ней. Поэтому просто сидела и сопела, разглядывая коленки.

– Только я хочу пойти одна, – тем же тихим голосом продолжала мама. – Нечего за мной ходить.

Нэнси не возражала. У нее было полно дел в детской: вчера вечером она набрала в пластиковый стакан улиток и спрятала его под кроватью, накрыв книгой. Сегодня она намеревалась устроить гонки среди несчастных слизняков, которые всю ночь томились в заточении. Самые удачливые получили бы по маленькому листику капусты, который Нэнси раздобудет на отцовских грядках.

Еще девочке не терпелось взять ножницы и вырезать из старых книг картинки, чтобы сделать карту сокровищ. Конечно, портить книги ей никто не разрешит. Но если мама уйдет, то проблем не возникнет. Отец мало интересовался дочерями, если они тихо сидели в своей комнате. А еще надо было выпросить у Кэтти куклу – очаровательную скрипачку. Им с Пиглей давно следовало бы познакомиться и устроить прыжки с качелей – у кого дальше получится.

Так что Нэнси потерлась о мамину щеку носом и убедила ее поскорее отправляться в магазин. Они будут себя вести хорошо, честно-пречестно. Только пусть не забудет купить шоколадный пудинг и кислые лимонные конфетки.

Когда девочки вернулись в комнату, Нэнси залезла под кровать и достала стакан с улитками.

– Она опять пошла гулять с почтальоном, – как будто между прочим заявила девочка.

– Почему ты так думаешь? – Кэтти села рядом с сестрой, наблюдая, как она крошечными пальчиками достает скользких сопливых существ из стакана. Раньше Кэтти бы выбежала вон с рвотными позывами, почесываясь от омерзения. Теперь же ей было любопытно наблюдать за Нэнси – она ничего не боялась, придумывала разные интересные игры на пустом месте, пачкалась, прикасалась к противным вещам. Удивительное самообладание для маленького ребенка.

– Потому что они давно гуляют вместе. Как мы с Томом. Лучшие друзья и любимчики, – Нэнси захихикала, потому что улитка поползла по ее ладони, шевеля длинными гнущимися рожками.

Кэтти вспомнила, как они проводили вместе с мамой время в торговом центре и как женщина была счастлива, когда пришел Лукас. Конечно, отцу было неприятно, что у его жены есть такой красивый и веселый друг, но он сам мог бы таким быть, если бы захотел. Иногда отец напоминал ей лесное чудище, когда в своем старом потертом толстом кардигане с всклокоченными волосами крался на кухню в сумерках, не зажигая свет, чтобы утащить в кабинет пару кусочков лимонного бисквита. Он никогда не гулял с мамой, не дарил ей цветов, не смешил, а только угрюмо бубнил за столом, если они раз в сто лет вместе собирались за ужином. С таким мужем неинтересно и совсем не весело.

– Хочешь подержать? – спросила Нэнси, подвигая к лицу сестры огромную улитку на ладони, от которой оставался мокрый сопливый след.

– Спасибо. Не хочу, – смутилась Кэтти. – И что ты собираешься делать с ними?

– Сейчас пойдем на крыльцо и устроим гонки. Будет весело, – Нэнси швырнула слизняка в стакан и направилась к двери. – Хочешь посмотреть?

Кэтти неожиданно поняла, что ей ужасно одиноко. Конечно, она оправилась от тяжелой болезни и чувствовала себя отлично, но никто не порадовался этому факту. Как будто это был простой насморк и ничто не угрожало ее жизни, хотя сама девочка была уверена в обратном. Наоборот, взрослые сторонились ее, не говорили с ней, не спрашивали о самочувствии. Значит, они не простили ее поступка, и теперь придется жить так. Хорошо, что сестра не избегает ее, иначе пришлось бы совсем туго.

Девочки спустились по лестнице. Нэнси пару раз чуть не уронила стакан с улитками, а с последней ступеньки едва не полетела кубарем, но устояла и, шлепая босыми ногами, побежала на крыльцо.

Отец переместился в тень, к клумбе с цинниями и гвоздикой, и выдирал траву. Из-под старой выцветшей бейсболки было видно его потное небритое лицо. Он только мельком взглянул на девочек и, не сказав ни слова, продолжил работу.

Нэнси разместила улиток в линию возле стены и скомандовала: «На старт! Внимание! Кыш!», что означало начало слизняковых бегов. Только улитки не спешили выбираться из раковин; некоторые поползли наверх по вертикальной поверхности, а самые проворные, почувствовав дух свободы, рванули к ступеням.

– Давай твоя будет вот эта с большой ракушкой? – спросила Нэнси, помогая улитке пальцем сзади. – Она самая красивая.

Кэтти была тронута. Сестра не вредничала, а наоборот, уступила ей, и девочка кивнула.

– Мне она нравится, – прищурилась младшая сестра. – Но у тебя нет своих улиток. Так что, если она выиграет, отнеси ее на грядку.

– Солнце очень сильное, – прокричал отец из-за угла дома. – Может здорово напечь голову. Лучше оставаться в тени.

Нэнси на четвереньках следила за улитками, которые еще не завершили гонку. Она казалась старше своих лет, и только высунутый набок язык выдавал ее истинный возраст. Из дюжины улиток к воображаемому финишу пришли три. Девочка тут же схватила их и бесцеремонным броском упекла обратно в стакан, а остальных, кого смогла найти, покидала в траву с крыльца.

– Вот самые везунчики, – сказала она и потрясла перед лицом Кэтти грязным стаканом. – Им полагается приз.

Девочки тихо спустились с крыльца, чтобы миновать отца, торчащего возле клумбы в позе молящегося, и побежали к грядкам. Надо сказать, что все соседи завидовали лютой завистью, глядя на огород писателя. Здесь абсолютно все было по линеечке: любые сухие листья немедленно удалялись, почва была идеально взрыхлена, удобрена и полита, ни единой соринки, травинки и вредителей, а цветы и кустарники поражали обильным цветением. И все потому, что отец считал работу в саду полезной гимнастикой после долгого сидения за компьютером. Он практически не отлучался из дома, поэтому в перерывах между главами мог себе позволить заняться садоводством. И это нравилось ему куда больше, чем занятия с детьми.

Нэнси первой добежала до грядки с капустой. В середине лета ее сочные нежно-зеленые листья уже начали формировать маленькие кочаны, которые так и просились в салат. Девочки не любили капусту, но мама настаивала, так как в ней есть фолиевая кислота и много пищевых волокон, полезных для пищеварения. Нэнси всегда морщилась и говорила, что пусть моль в шкафу ест волокна, а она – человек, и можно ли ей лучше огурчик.

– Выпусти свою улитку прямо сюда, – девочка указала сестре на самый большой побег и протянула емкость.

Кэтти поморщилась. С одной стороны, Нэнси уступила ей и подарила самую большую улитку, хотя совершенно не была обязана. И давно они не играли так славно и расслабленно, как сегодня, без криков и ссор, без маминых причитаний и отцовых нотаций. С другой стороны, слизняк был до того мерзкий, что у девочки свело живот. Смотреть на него она могла, а вот взять в руки – не отважилась бы никогда.

– Ты струсила или что? – Нэнси задумчиво заглянула в стакан. – Улитка останется голодной, а она выиграла. Так нечестно. Я бы обиделась.

Кэтти собрала волю в кулак и протянула руку, когда рядом с ними возник отец.

– Это что такое? – закричал он неестественно громко и на мгновение застыл, изучая дочерей глазами. По его лицу текли омерзительные струйки пота, а глаза за пыльными очками расширились от удивления и гнева. Но в одну секунду к нему вернулось самообладание, и он снова прорычал:

– Я что сказал? Остаться в тени! Без головного убора не выходить! К грядкам не подходить! Ничего не трогать тут! Брысь!

Нэнси спокойно перевернула стакан над аппетитной зеленью, решив, что улитки и сами как-нибудь найдут свою награду, раз они такие скоростные, и ринулась в дом. Кэтти же осталась стоять на месте, придумывая, что сказать родителю в свое оправдание.

– Мы ненадолго вышли, – промямлила она. – Ничего страшного не случилось. Мы выпьем по стакану холодной воды, как только вернемся, и умоем лицо.

Но отец не стал слушать, он просто развернулся и ушел в дом. Кэтти поняла – доверие родителей навсегда потеряно.

Кэтти поднялась в свою комнату, пока Нэнси беседовала в гостиной с отцом. Девочка с совершенно наивным видом выясняла, можно ли ей сделать карту сокровищ и разрешается ли брать книги и канцелярские принадлежности. Конечно, последнее словосочетание она выговаривала плохо, но отец был уставшим и очень хотел в душ, так что ему было все равно, что она будет брать. Лишь бы без криков и беготни по дому. О том, что она собирается изрезать книгу про пиратов, которую бабушка подарила им на Рождество, Нэнси намеренно умолчала. Ей бы никто, разумеется, не разрешил. Но раз отец не против, то теперь она вольна делать, что хочет. Книжка была толстая и неинтересная, картинок очень мало, и чего ради им пропадать в куче нудных взрослых слов. Нэнси особенно нравилась иллюстрация, где мальчик в бочке, закрепленной на мачте, смотрит в подзорную трубу, прищурив левый глаз. Отец, правда, говорил, что эта бочка называется «марс» или «воронье гнездо». Но девочка подумала, что ее просто дурачат. Она прекрасно знает, как выглядит воронье гнездо. И шоколад пробовала много раз. Мужчина отправился в ванную, а Нэнси – в детскую, зажав в подмышке Пиглю.

Кэтти разложила на кровати пенал, фломастеры и большой сиреневый ежедневник. Сюда она каждый день записывала свои секреты. А когда никаких секретов не было, просто рисовала наброски из жизни. В глубине души она знала, что взрослые могут читать ее записи, хоть блокнот и запирался на символический замок. Ни отцу, ни матери не составило бы труда, воспользовавшись перочинным ножом или булавкой, открыть ежедневник, где их взору предстали бы тайны старшей дочери. Но Кэтти физически не могла носить в себе тяжкий груз секретов и грустных размышлений, а Нэнси несколько раз сдавала ее матери, поэтому девочка записывала наболевшее сначала в виде списка. А потом придумала вести дневник своей куклы, с которой она соотносила себя.

«Мои хозяева опять меня не замечают, – написала она красивыми ровными буквами. Так всегда получалось – первые слова выходили каллиграфическими. Зато потом, под влиянием чувств, буквы летели, иногда терялись, подпирали друг друга, собираясь сразу в одно слово на всю строчку. – Я никак не пойму, почему никто не хочет разговаривать со мной. Только Пигля. Она опять возилась в грязи. И мне пришлось провести все утро в ерунде. Мама (перечеркнуто два раза) Хозяйка ушла в магазин, но Пигля говорит, что она пошла гулять с соседом».

– Что ты делаешь? – спросила Нэнси, заходя в комнату с листом акварели большого формата, которую мама покупала Кэтти для этюдов в художественной школе.

– Кто разрешил брать мою бумагу? – ответила вопросом на вопрос старшая сестра. Она все еще была в своих мыслях и не смогла скрыть раздражения. – Акварель такого размера очень дорогая. Мама за ней почти месяц охотилась.

– Мама тебе не собака! Она не охотится, – возразила Нэнси, раскладывая лист на полу перед окном. – А тебе зачем бумага? Все равно не пригодится.

– Я, может, буду рисовать, когда полностью окрепну. Пойду в сад и нарисую тебя грязную, лохматую, с улиткой на голове, – ехидно ответила Кэтти. Когда уже эта негодница уяснит, что брать чужие вещи без спроса нельзя?

– Мольберта все равно нет, – у Нэнси на все был готов ответ. Она притащила все необходимое для создания карты сокровищ и полезла на полку за книгой.

Кэтти вспомнила, как утром сестра уступила ей самую красивую и крупную улитку, и раздражение немного отступило. В конце концов, там еще одиннадцать листов. Для этюдов хватит. Тем более, что за все это время она не написала ни одного.

«Пигля опять берет мои вещи, – нацарапала вместо этого Кэтти в своем ежедневнике. – Ей бы получше относиться к своим вещам. Тогда и чужие брать будет незачем. Но я ведь не жадная. Пусть развлекается».

Раздался грохот – Нэнси доставала с полки книгу и не удержала в руках. Из нее на пол посыпались засушенные цветы и листья, которые Кэтти собирала для гербария, и фотография. На ней девочки сидели в изящных платьях под шикарно украшенной на прошлое Рождество елкой в доме соседей и улыбались. Раньше эта фотография стояла на комоде в гостиной в рамке, из-за чего краски немного поблекли.

Кэтти ясно помнила тот день и почти ощутила вкус апельсинового щербета на губах. Их пригласили соседи один-единственный раз, потому что Нэнси дружила с Томом. Ну и еще потому, что обед был приготовлен на кучу гостей и кто-то не смог приехать. Соседи жили с размахом; большой дом обрамлял ухоженный сад, в котором и зимой, и летом работали сразу два садовника. Во дворе был бассейн и диковинный пруд с огромными золотыми рыбами и водяными лилиями – нимфеями. Внутри дом был обставлен с неменьшим размахом – зеркала, пафосная мебель с вензелями и бахромой, нависающие люстры, камин во всю стену. Никогда в жизни, даже в своих самых невероятных снах, Нэнси не видела настолько огромной украшенной ели. Девочкам показалось, что они попали во дворец. Особенно их поразила изящно изогнутая мраморная лестница с позолоченными перилами.

Гости были разодеты, как на званый бал у королевы. И мама девочек в своем самом дорогом платье сникла, чувствуя себя не в своей тарелке, простушкой среди знатных дам. Но через несколько минут ее представила хозяйка дома, и вечер прошел просто великолепно. Был шикарный ужин, танцы, веселая болтовня, фейерверк и шоколадный фонтан. За детьми следили специально приглашенные актеры, наряженные в пиратов. Нэнси была вне себя от радости. Особенно ее впечатлил говорящий попугай, сидевший на плече охотника за сокровищами в черной треуголке. С тех пор она грезила пиратами и мечтала встретиться с ними еще раз.

Дети ели апельсиновый щербет с мелкими кусочками карамели, которая пузыриками лопалась во рту, а родители танцевали в свете свечей и казались снова влюбленными и молодыми.

– Вот так находка! – обрадовалась Нэнси. Можно будет прикрепить фотографию на карту сокровищ, чтобы пираты знали, что здесь есть желающие поучаствовать в морских приключениях. К тому же богатое убранство елки могло заинтересовать охотников за драгоценностями, ведь бусы и гирлянды были чудо как хороши. – Что здесь написано? Прочти, Кэт.

Кэтти, погруженная в воспоминания о сказочном вечере, не сразу поняла, что от нее требуется.

– Последнее счастливое Рождество, – прочитала девочка написанные материнской рукой буквы. – Что это значит?

– Ничего хорошего, – отрезала Нэнси и потащила книгу и фотографию к окну, чтобы заняться делом. Она предпочитала не задумываться над взрослыми проблемами. У нее есть свои, поважнее. Когда мама вернется домой, можно будет спросить ее, что она там написала и зачем испортила фото.

– Наверное, она несчастна сейчас, – Кэтти залезла обратно на кровать и взглянула в ежедневник. Писать про несносную Пиглю расхотелось. – Как думаешь, это из-за папы?

– Я думаю, он сердитый, – с важным видом заявила Нэнси. – Он не разрешает веселиться. Поэтому все несчастные. Вот ты счастлива сейчас?

Внутри у Кэтти похолодело. Она была какой угодно, только не счастливой. Ее тревожили безразличие и отстраненность взрослых, ее пугала недавняя болезнь. И улитки могут быть переносчиками опасных бактерий и глистов – недавно она читала об этом в книге про животных и насекомых. За последнее время с ней произошло много неприятных событий, поэтому о счастье речи и вовсе не шло. Но озвучить вслух свою ужасную мысль девочка не решилась. Так что она просто пожала плечами и горестно вздохнула.

– Я стану счастливой, когда сделаю карту, – засопела Нэнси, высыпая на пол содержимое тряпичного пенала. – А где ножницы?

Кэтти насторожилась. Она знала, что Нэнси не разрешали брать ножницы ни в коем случае. В последний раз, когда девочка осталась с ними наедине, произошла катастрофа. Конечно, в итоге никто не умер, но недели две все обитатели дома были в стрессе.