Дождь лил без остановки. В темноте блестели крыши грузовиков, мокрые борта, черные лужи под сапогами. В свете фар — лица: немолодые, обветренные, с прищуром. Лица людей, которые когда-то научились не спорить со страхом, а держать его при себе, как неудобную, но обязательную ношу.

Никитин стоял перед строем. Он не подбирал слов, они сами выходили, простые, крепкие, будто не сейчас придуманные, а вынутые из тех военных лет, где все было просто, ясно и больно.

— Мужики… — начал он и на секунду посмотрел поверх голов, в ночь. — Мы с вами не первый раз идем туда, где стреляют без предупреждения. Туда, где обратно возвращаются не все.

Кто-то крякнул, будто соглашаясь. Кто-то, наоборот, улыбнулся одним уголком рта — без веселья, по привычке. В строю не было молодых, в каждого мужика вросло то, что однажды уже пережило невозможное.

Никитин шагнул ближе к правому флангу, остановился перед одним из фронтовиков — широкоплечим, с тяжелой шеей, с тусклыми глазами.

— Константин Ильич, — сказал Никитин тихо, но так, чтобы услышал весь строй. — Помнишь, как под Курском, в сорок третьем… немецкого офицера из-под самой канавы вытаскивали? Ты тогда меня за ворот оттащил, как щенка. Я еще потом матерился, будто обиделся…

По строю прокатился короткий смешок. Константин Ильич кивнул. Это движение было сильнее любых слов.

Никитин перешел к следующему.

— А ты, Петр Васильевич… Помнишь Днепр? Ледяная вода, снаряды сыпятся, а мы гребем. Я думал, не доплыву. Ты мне тогда сказал: «Доплывешь. А то кому еще потом врать, что мы герои?» — и сам смеялся, зубы стучали.

Еще один шаг. Третий человек был худым, взгляд у него был мягче, чем у остальных, и от этого почему-то казался страшнее.

Никитин остановился напротив него надолго.

— А с тобой… — голос Никитина сел, но он не скрывал этого. — Госпиталь. Я тогда не хотел жить. Лежал и думал: встану — не встану, все одно. А ты сидел рядом, как будто тебе больше делать нечего, и говорил мне простые слова. Не красивые. И руки мне держал, когда судорога шла. И кормил, как малого.

Фронтовик опустил взгляд, будто ему неловко стало за то, что его вспоминают при всех.

Никитин сделал шаг назад. Дождь набирал темп, а вместе с ним — чувство тревоги у каждого.

— Слушайте меня внимательно, — сказал он уже жестче. — В цехах серьезная охрана, которой хорошо заплатили. Это не сторожа с берданками. А обученные люди с оружием. Стрелять начнут сразу. Без разговоров.

Он сделал паузу ровно настолько, чтобы смысл дошел до каждого.

— Значит, мы снова идем на войну, — продолжил Никитин. — И я вам не обещаю, что будет легко. Но обещаю другое: мы не дадим ворам и хапугам поставить нас на колени.

Кто-то произнес хрипло:

— Так точно, командир!

И эта фраза словно стянула всех в одну связку.

Никитин поднял руку.

— По машинам!

Двигатели взревели. Мужики забирались в кузова быстро, без лишнего шума. Все лишнее отступило: разговоры, сомнения, мысли о семье и детях. Осталось только дело, которое надо было довести до конца.

Грузовики рванули с места. Дорога к Венюково стелилась темной лентой, фары выхватывали из ночи то кусты, то столбы, то белые знаки, и все это казалось знакомым, будто дорога не в мирный заводской поселок, а туда, где однажды уже стреляли трассерами и пахло сырой землей.

Завод показался внезапно: черные коробки складов, низкие корпуса, дымовые трубы, которые ночью казались не выше деревьев. Забор. Ворота.

— Газуй! — коротко приказал Никитин водителю.

Первый грузовик, не притормаживая, влетел тараном в створки ворот. Удар вышел глухой и тяжелый, железо хрустнуло, будто сломали ребро. Ворота распахнулись, и машина ввалилась внутрь.

Крики. Скрежет металла. Стук многочисленных сапог по мокрому бетону. Мужики посыпались из кузовов, расползаясь веером, как делали когда-то в атаках. Это была не вооруженная толпа. Это были бойцы, которые хорошо помнили свое ремесло.

Кто-то выбил боковую дверь, кто-то уже шел к углам, просматривая темные места. Вспыхнул прожектор — резкий, белый — и вырвал из ночи людей, мокрые шинели, кепки, лица. Где-то клацнул затвор.

И тут началось.

Выстрел — короткий, как плевок. И сразу же ответ. Огонь резал тьму кусками. Вспышки высвечивали на мгновения стены, трубы, ящики, лестницу у торца. Кто-то упал на колено, целясь ниже, кто-то перекатился за бетонный выступ. Пули били по железу — звук был такой, будто на днище пустой бочки высыпали горсть железных шариков.

— Вправо! — крикнул Никитин.

Двое сорвались туда, где была боковая проходная, и почти сразу оттуда ударили снова. Крики, матерные слова, чье-то тяжелое дыхание…

Никитин двигался короткими перебежками, начисто забыв о том, что он — следователь, а не командир роты. В такие минуты профессии слетают, как бумажные ярлыки с мокрой одежды. Остается только то, что внутри.

Они прорвались к маленькому цеху — тому самому, где, по сведениям, должны были делать катушки для приемников. Низкое здание, железная дверь, окна под самым потолком.

— Внутрь, мужики! — крикнул Никитин.

Дверь выбили плечом. Внутри было темно, пахло маслом, металлом, мокрой одеждой. Кто-то ударил по выключателю — под потолком загорелись желтоватые лампы. Тени резко отступили к углам, расплескались по стенам.

Фронтовики пошли цепью: справа налево, вдоль станков, мимо столов, мимо стеллажей. Под ногами — стружка, мусор, мокрые следы. В углу — пусто. Только брезент, намокший и липкий. Еще дверь. Небольшой склад. Ящики.

Тотчас вскрыли один — катушки, проволока, бумажные прокладки. Другой — болты, шайбы, инструменты. Третий — снова катушки.

— Где искать, командир? — выдохнул один из фронтовиков, и в этих словах не было вопроса к Никитину. Это было обращение к судьбе.

Они зашли в служебное помещение. Тесный проход между шкафами. Никитин искал дверь, искал люк, искал хотя бы какой-нибудь след, кусок тряпки, оборванные нитки, пуговицы…

Ничего.

Стены — старые. Пол — старый. Все — на месте, как будто цех и правда был тем, на что он был похож.

Дождь барабанил по крыше. Где-то снаружи еще слышались редкие выстрелы, уже вразнобой, как ошметки последней злости, которую некуда девать.

Никитин стоял посреди цеха и вдруг почувствовал, как у него внутри поднимается холодная пустота. Не страх, а хуже. Мысль о том, что он снова мог ошибиться. Он медленно оглядел станки, ящики, чистые проходы — и от этого порядка, этой правильности ему стало не по себе. Слишком чисто. Слишком обыкновенно.

— Все! — сказал кто-то глухо. — Командир, мы все обшарили.

— Ничего нет, — ответил другой, и голос был такой, будто человек признался в поражении.

Никитин не сразу нашел, что ответить. Он смотрел на этот небольшой, якобы неприметный цех, и в голове, как в пустой жестяной банке, глухо билась одна мысль: неужели все было зря? Неужели никакой пошивочной фабрики тут нет и отродясь не было?

И всем показалось, будто кто-то резко выключил свет, оставив людей на секунду один на один с тем, что бывает страшнее выстрелов: с пустотой вместо ответа.