Это бессилие у Никитина длилось всего несколько секунд, но он успел прожить их до дна. В груди поднялось что-то свирепое, тяжелое: неужели правда пусто, неужели ночь, дождь, кровь — все впустую. Он расставил ноги шире, будто боялся потерять равновесие и упасть, и посмотрел на лица своих товарищей.

Кто-то заговорил вяло, с усталой надеждой:

— Может, другие пристройки… техпомещения глянуть…

Никитин резко вскинул голову и крикнул:

— Молчать!!

Слово прозвучало грубо — как пощечина. На миг в глазах мужиков мелькнуло: за что, Аркадий Петрович? Мы ж не чужие. Но в следующую секунду все поняли: это не злость и не власть. Это желание тишины.

Никитин прижал палец к губам и почти беззвучно добавил:

— Тихо…

Воцарилась полная тишина. Даже дождь снаружи как будто притих. И в этой тишине Никитин вдруг почувствовал — не ухом, а телом, ногами — едва заметную дрожь, будто под бетоном жил другой, скрытый мир: ровный гул, ритмичная упругая вибрация от множества машин.

Он опустился на корточки, ладонью коснулся пола. Под пальцами — слабое, но уверенное биение. Двое фронтовиков уже светили фонариками в пол вдоль стены. Нашли кольцо, прихваченное грязью и краской. Потянули — люк не хотел поддаваться, держался, как будто ему приказали ни в коем случае не открываться.

— Ломик! — коротко потребовал один из мужиков.

Железо заскрипело. Крышка поддалась. Из ослепительно-яркого провала пахнуло теплым воздухом, запахом краски с примесью машинного масла и человеческого пота. Там, внизу, в глубине, мерно стрекотали сотни машинок.

Бойцы повалили вниз один за другим. Ступени были узкие, влажные. Свет фонариков слепил глаза. И чем ниже они спускались, тем отчетливее становился звук — сотен игл, ремней, электрических моторов.

Цех представился внезапно — как целый город под землей. Ряды швейных машин, столы, тюки ткани, катушки ниток. Женщины, мужчины и подростки склонились за работой, но их взгляды поднялись одновременно, как у стаи птиц при выстреле. Вдоль стен стояли несколько мужчин в пиджаках, в куртках, кто-то с кобурой. А в проходах — «смотрящие», контролирующие добросовестность работников.

Фронтовики ворвались без лишнего шума, но так, что вся эта подземная мастерская показалась вдруг тесной и темной.

— Всем оставаться на своих местах!! Руки за голову!! Оружие — на пол!!

Работа оборвалась сразу: моторы затихли, иглы замерли, ремни провисли. И от этой внезапной тишины в подвале стало слышно все — и чей-то испуганный возглас, и сиплое дыхание, и шепот, и стук капель, сорвавшихся с мокрой одежды.

Охрана попыталась дернуться — рослый детина потянулся к кобуре, другой кинулся в проход, будто хотел перекрыть собой дорогу фронтовикам. Его встретили жестко и без лишнего героизма: заломили руки, выбили оружие, прижали к стене, а детину просто вырубили ударом кулака.

— Не дурите, граждане цеховики, — попросил Никитин глухо. — Тут вам не кино.

Пистолеты, автоматы ППШ посыпались на пол. Фронтовики пинали их ногами, собирая в кучу. Никитин шел вдоль рядов медленно, будто боялся спугнуть правду, разглядывая горы готовой продукции: аккуратно сложенные рубашки, куртки, платья. Все одинаковое, серийное, как будто это не подполье, а выполняющий план советский завод. На ярлычках — свежие нитки, золотистые, сверкающие в лучах света.

— Начальник где? — спросил он, не повышая голоса.

Ему кивнули в сторону закутка — перегородка из фанеры, дверь, на которой висел замок, но замок был скорее для виду. Там стоял человек, не похожий на остальных.

Начальник цеха был крепкий, высокий, широкий в плечах мужчина лет сорока. Волосы гладко зачесаны, лицо сухое, с тяжелым подбородком. Он был в приличном костюме, белоснежной рубашке с галстуком. Будто не производством управлял под землей, а только что с банкета или из театра вернулся. Глаза холодные, внимательные, без суеты. Такой человек привык, что его слушают. Что ему беспрекословно подчиняются. Все. Вообще все.

Он смотрел на Никитина без страха и даже с легким презрением, как на недоразумение, которое очень скоро исправят.

— Поздравляю, — сказал он. — Нашли. Только аккуратнее, пожалуйста. Не надо трогать товар грязными руками.

Никитин подошел ближе.

— Фамилия.

— Вам будет достаточно должности, — ответил тот. — Я здесь отвечаю за все.

— За все, — повторил Никитин, и в этом было что-то нехорошее, угрожающее. — Кто хозяин?

Начальник едва заметно усмехнулся:

— Ты не понимаешь, с кем связался.

Слова были произнесены уверенно, даже лениво — так говорят люди, которые абсолютно уверены в своей невероятной силе. Никитин посмотрел на него внимательно, словно примерял эту уверенность к реальности, и прикидывал, сколько в нем могло быть настоящей силы, а сколько — лишь пустых понтов.

— Еще раз, — повторил Никитин. — Кто хозяин?

— Не знаю, — ровно ответил тот. — И знать не обязан… А знаете что? Пожалуй, я вам дам шанс уйти отсюда без тяжелых последствий…

Несколько фронтовиков переглянулись. В подвале снова воцарилась тишина.

— Ладно, — бесцветным голосом сказал Никитин, сделал шаг в сторону и коротко бросил своим: — К стенке его.

Это прозвучало так буднично, что начальник цеха даже не сразу понял, что это значит. Его подвели к голой кирпичной стене, поставили к ней спиной. Начальник ухмылялся, словно смотрел спектакль, чесал подбородок.

Фронтовики выстроились напротив него. Они все делали быстро, без злобы, с той страшной деловитостью, которая бывает у людей, прошедших войну.

Никитин поднял руку.

— Взвод… заряжай!.. Целься!

Начальник цеха все еще держался. Дышал ровно, только шея чуть побелела.

— Огонь по моей команде… За причиненный ущерб советскому государству начальник подпольного цеха приговаривается к смертной казни…

Пауза вышла короткой, но в ней успело уместиться слишком много. И в этот миг начальник впервые посмотрел не на строй, не на застывших в ужасе работников — а внутрь себя. Там, где никакие связи не помогают.

— Подождите… — выдохнул он. — Не надо так… У меня семья… дети… Не надо… прошу…

Он дернулся, словно хотел отойти от стены, но его удержали. Колени у мужчины подломились, и он рухнул на пол — тяжело, как человек, который вдруг почувствовал, что вместе с этими спокойными мужиками в телогрейках сюда вдруг вернулась настоящая война…

— Пощадите, — сказал он сипло. — Я скажу…

Никитин опустил руку.

— Поднять. В подсобку.

Начальника подхватили под локти и повели за фанерную перегородку, в тесную комнатку, где пахло клеем и тряпками. Никитин зашел следом и плотно закрыл за собой дверь.

О чем они говорили — никто не слышал. Только иногда доносился приглушенный голос Никитина: ровный, без угроз, почти мягкий. Многие понимали: при таких разговорах человека ломают не криком.

* * *

Фронтовики отдыхали. Кто-то сел на ящик, закурил, прикрыв огонек ладонью. Кто-то снял мокрую куртку, вытряхнул ее, словно хотел избавиться от этой ночи. Один перебинтовывал себе руку — аккуратно, привычно, без жалоб. Другой достал армейскую фляжку, свинтил крышку.

— Ну, за успех, — сказал он.

— За то, что живы, — добавил мужик с перебинтованной рукой.

Разлили по найденным в цехе стаканам. Выпили без веселья, как после тяжелой работы. Не ради радости — ради того, чтобы дрожь в пальцах стала меньше.

Подземный цех притих. Швеи сидели, не поднимаясь, кто-то плакал тихо, кто-то смотрел в одну точку. И в этой новой тишине у всех возникло странное чувство: будто и правда снова закончилась война, и победа была настоящей, не праздничной, а тяжелой, с привкусом слез.