Дождь лил ровно и однообразно, как вахтер на проходной: каждый день одно и то же. Ветер швырял в лицо брызги, выворачивал зонтики, заставлял людей поднимать воротники. Казалось, что в этом сером и сыром мире, налипшем на запотевшие стекла окон, растворились и недавний отпуск, и яркая солнечная Ялта, и ставшая далекой Варька с Машенькой.

У Никитина в кабинете было прохладно и сыро. Он стоял у окна, держась за подоконник, как держится за край стола человек перед очень важным разговором, который определит судьбу. За окном расплывались желтоватым маслом фонари, и где-то далеко, за этим дождем, пряталась чужая жестокая воля — темная, терпеливая, умеющая ждать.

— Наш враг умный, — сказал Никитин, не оборачиваясь. Голос его был спокойный. — Очень умный и коварный.

Кочкин сидел за столом, гонял пальцами по столу спичечный коробок. Создавалось впечатление, что оперативник всецело поглощен этим занятием.

— Угораздило нам с вами, Аркадий Петрович, работать в Москве, — сказал он. — А ведь я после войны мечтал устроиться участковым в деревне.

Никитин повернулся, и в лице его не было ни драматизма, ни героизма — только расчет, как у человека, который понимает: если промахнемся в этот раз, то можно будет с чистой совестью бросать эту работу.

— Да, побегать придется много, — сказал он. — Начинаем, Ваня, рассылать людей. По комиссионкам, барахолкам, отделам женской одежды — ГУМ, ЦУМ. Также к фарцовщикам у вокзалов. Пусть смотрят платья, блузки, юбки. Ищут бирки «Рассвета». И сравнивают. Каждое едва заметное отличие — сразу на карандаш.

— Какие отличие, к примеру? — уточнил Кочкин, не отрывая взгляда от коробка спичек.

— Любое. Нитки. Швы. Форма ярлычка. Подмечать самую мелочь. Подпольщик всегда уверен, что умнее и хитрее остальных, и никто ничего не заметит.

Кочкин вынул из коробка две спички, положил их рядом, присмотрелся.

— Найти отличия, — пробормотал он. — Почти как в детской игре. Только у нас за каждое найденное несоответствие — сразу год срока.

Он чиркнул обе спички сразу, подержал их в пальцах, пока они не сгорели до основания, кинул в пепельницу, поднялся из-за стола.

— Задача ясна, Аркадий Петрович.

Через час по городу начали слоняться люди на первый взгляд неприметные: в похожих темных пальто, в кепках и шарфах. Они не спеша передвигались от магазина к магазину, от вокзала к вокзалу, что-то рассматривали, ненадолго останавливались, курили, читали газеты, и снова бродили по галереям и залам.

Комиссионка на Арбате жила своей тихой, недоступной для большинства населения жизнью — здесь хранились вещи второй, а то и третьей судьбы. Опер Лиховоз перебирал платья, словно страницы книги, которую кто-то уже прочитал до него. «Рассвет». «Рассвет». «Красная Швея». «Рассвет». Он смотрел на ярлычки так, как вертухаи смотрят на паспорт: не на имя, а на отметки и печати.

Лупа приблизилась к ткани. Желтый крестик в круге — знакомая фабричная отметка, аккуратно вышитая желтой ниткой.

Следующее платье. Тоже «Рассвет». Тот же крестик. И все же — не совсем тот же.

Лиховоз задержал дыхание, будто боялся спугнуть отличие. Под лупой крестик вспыхнул тонким металлическим блеском. Это была не нить, а проволочка, тоненькая, золотистая, едва заметная, как улыбка у человека, который врет уверенно. На глаз — нитка. На ощупь — совсем другое.

Он запомнил номер, цвет, размер, как оперативники профессионально запоминают приметы, когда понимают, что нашли не просто вещь, а след.

На Замоскворецкой барахолке истоптанная мокрая земля была черна, как уголь. Какие-то безликие люди, толкаясь плечами, покачивались на одном месте, то поднимая, то опуская развернутые халаты, сарафаны и юбки, постоянно глядя по сторонам: не видать ли милиции. Оперативница Зуева ходила меж рядов с ярко-красной тряпкой на руке, прикидываясь торговкой. Ее внимание привлекли старушки, сидящие на ящиках, которые крепко прижимали к себе узлы и сумки. И делали они это с таким исступлением, словно внутри была не одежда, а вся их жизнь, скомканная, спрятанная и постыдная для показа.

— Бабушка, покажите вот это, — сказала Зуева, кивнув на край розового платья, торчащего из сумки.

— Покупать будете? — спросила старушка с подозрением и устало.

— Погляжу сперва.

Платье развернулось, как флаг неизвестной страны. «Рассвет». Крестик в круге. И — опять этот тонкий металлический блеск.

— Откуда оно у вас?

— Да купила в ГУМе. Не подошло… — заученно соврала старушка и махнула рукой, будто отмахивалась от собственной беды. — Размер не мой.

ГУМ был наполнен иным шумом — не рыночным, не вокзальным, а нежным, мягким, богатым шумом мечты. Тут ткань блестела люрексом под яркими лампами, а продавщицы смотрели на толпящихся людей высокомерно и брезгливо.

Кушнирук протиснулся к прилавку, попытался сделать лицо таким же высокомерным и брезгливым. Отчасти это у него получилось.

— Платья покажите. Жене подарок хочу.

Ему вынесли несколько экземпляров, сложенных аккуратными конвертами. Оперативник перебирал бирки одну за другой: «Первомайская», «Трехгорная», «Авангард», «Рассвет»… И вдруг — тот же знак, но с тем же самым металлическим отблеском.

— А это платье кто производит? — спросил он, не меняя тона.

— Новое поступление, — ответила продавщица быстро, без лишних пауз.

— Меня интересует, откуда его сюда привезли.

— Молодой человек, вы мне голову не морочьте! — стальным голосом ответила продавщица, глядя на Кушнирука набрякшими глазами, при этом ее руки заученными движениями складывали платья в конверты. — Будете брать или нет?

— Дорогое?

— Восемьсот рублей.

Кушнирук коротко выдохнул, изображая досаду.

— Дороговато.

— Так это чистая шерсть, — продавщица наклонилась к платью, пухлая рука заскользила по ткани. — Пошив какой! Ткань! Все по уму.

Это была правда: строчки ровные, ткань мягкая, силуэт точный. То самое качество, которое предполагает, что товар оценят и купят молча, не задавая вопросов.

— Беру, — сказал Кушнирук. — Упакуйте.

На Киевском вокзале воздух был тяжелым: здесь всегда пахло немытыми телами, заветренными продуктами и хлоркой. У привокзальной площади толклись люди, которые изображали из себя пассажиров, но они никогда никуда не уезжали. Опер Лобский подошел к парню в импортной куртке, слишком легкой для холодного и дождливого дня. В руке оперативник держал авоську с батоном и двумя бутылками кефира. Ни дать, ни взять — отправила жена мужа за покупками, чтобы дома под ногами не путался зря.

— Что продаешь?

— А что надо?

— Платье. Женское.

Парень в куртке заржал, демонстрируя черные дырки вместо зубов.

— Понятное дело, что не мужское.

Он для порядка быстро оглянулся, как карманник, и вытащил из-за пазухи сверток. Развернул. Два платья, яркие, пышные, разнузданные — оба слишком хорошие для такого неприятного продавца.

Лобский посмотрел на бирки: «Рассвет». Крестик — проволочкой.

— Откуда товар?

— А тебе какое дело? Где брал, там уже нет.

Лобский привычным движением вынул из внутреннего кармана удостоверение.

— Милиция. Повторяю вопрос: откуда товар?

Парень побледнел так, будто дождь вдруг стал холоднее.

— Купил… на барахолке. У одной бабки. Честное слово.

— Что за бабка? Где живет?

— Не знаю, где живет… А на барахолке она каждый день. Всегда во втором ряду.

Лобский забрал платья с таким видом, словно он их купил, да еще и сверху продавцу оставил.

— Пойдешь со мной. Покажешь.

* * *

Вечером кабинет Никитина стал похож на барахолку. Оперативники сидели кто на стуле, кто прямо на столе. Докладывали коротко, по делу. Каждая фраза звучала хлестко и емко, как выстрел.

Никитин слушал, и город в его сознании складывался в новую карту, в котором не было проспектов, бульваров и домов, но появлялись маленькие металлические крестики.

— Итак, — сказал он наконец, когда высказались все. — Из двадцати семи платьев с биркой «Рассвет» девять — с проволочкой вместо нитки. Это не брак. Это подпись.

Кушнирук опоздал, вошел в кабинет позже всех, но со свертком.

— Аркадий Петрович, извините… Я вот купил. Жене. Посмотрите.

Он развернул платье: синее с белым воротничком. Никитин тронул ярлычок пальцами. Проволочка.

— Отлично, Дима. Где взял?

— В ГУМе. Продавщица сказала: новое поступление.

— Оставишь его здесь на пару дней? Надо ярлычок отпороть, исследовать внимательнее. Потом вернем.

Дима смутился.

— Ну… жена ждет. Я ей обещал…

Никитин усмехнулся.

— Скажешь, что платье задержалось на экспертизе по особо важному делу. Государственной важности. Жена поймет. А если не поймет — скажи, что я лично распорядился. И в качестве компенсации за моральный ущерб передам ей коробку конфет «Мишка на Севере».

Кочкин фыркнул. Дима улыбнулся.

— Ладно уж. Только верните обязательно. А то она мне голову оторвет.

— Вернем, — пообещал Никитин. — В целости и сохранности. Может, даже отглажу перед возвратом. Чтобы жена твоя знала, что в уголовном розыске работают люди, которые разбираются в женской моде.

Никитин убрал со стола ручки, папки и бумаги, и аккуратно разложил на нем платье. Люди молча следили за его действиями. Кажется, у всех в этот момент возникла одна и та же ассоциация: так раскладывают труп на прозекторском столе патологоанатома для вскрытия.

— Товарищи, картина ясна, — подвел он итог. — Подпольная фабрика работает под видом «Рассвета». Бирки подделывают. Качество явно выше. Спрос, насколько я понял по вашим докладам, стабильный. А там, где спрос, там всегда большие деньги. Всем большое спасибо! Еще раз извините, что оторвал вас от своих дел.

Люди расходились, толкались в дверях, застегивали плащи на ходу и готовили зонтики. Через минуту кабинет опустел. Остались только Кочкин и Никитин.

— Что дальше, Аркадий Петрович? — спросил Кочкин, закрывая дверь плотнее за последним посетителем.

Никитин подошел к карте Москвы на стене. Город расстилался перед ним, напоминая шкуру какого-то опасного пятнистого зверя.

— Дальше, — сказал Никитин тихо, — мы найдем, где они шьют. И кто всем этим управляет.

Он смотрел на карту так, будто собирался прожечь ее взглядом насквозь и увидеть тайные подвалы, швейные машинки, нитки, иглы и руки…

— А ведь красиво умеют шить, — задумчиво ответил Кочкин, глядя на разложенное на столе платье. — Может, своей невесте такое купить? Пока не поздно…