Платаний сидел в кабинете один, курил, смотрел на папку с делом Никитина.

Арестовать москвича вроде было логично. Улики есть. Постановление оформлено. Но что-то следователя смущало.

Платаний понимал: Никитин не станет мириться с тем, что сидит в камере. Наверняка в ближайшие часы он напишет жалобу в Москву. В прокуратуру. В МВД. А там у него коллеги, связи, они поднимут шум. И высокое начальство может за него заступиться.

И тогда сюда приедет проверка из Москвы. Или, как минимум, из Симферополя. Начнут копать. Смотреть дело. Проверять каждую бумажку.

И что они увидят? Амулет нашли вовсе не у Никитина при обыске, а его принесла ему официантка. Кто его знает, где она его подобрала… Свидетельница Стеклова подписала протокол, не читая. Связь с грузинами притянута за уши. И главное — мотива для убийства у Никитина нет вообще.

Дело развалится. А Платаний получит выговор. Или хуже.

Но если отпустить Никитина под подписку о невыезде, ситуация меняется. Он формально остается подозреваемым. Дело открыто. Но давления нет. Никитин не станет жаловаться, потому что он на свободе. И что немаловажно: пока Никитин на свободе, Платаний получает шанс, что москвич допустит ошибку и оставит новые улики. На этот раз — неопровержимые.

И, конечно, есть толика сомнений в отношении Барона. Платаний помнил слова Никитина: «Он будет убивать дальше». Вдруг москвич прав? Вдруг в Ялте действительно случится новое убийство? И куда Платаний денет свою шитую белыми нитками версию про убитого Барона грузинской национальности?

Нет, арест Никитина — это риск. А подписка о невыезде — это страховка и контроль.

Платаний затушил папиросу. Открыл дверь, позвал дежурного.

— Оформи Никитину подписку о невыезде. И выпускай его на все четыре стороны. А меня до пятнадцати ноль-ноль не тревожить. Я — спать.

* * *

Никитин вышел из отделения милиции, встал на крыльце, закурил. Оглядел улицу. Интуиция подсказывала: за ним следят. Не милиция. Кто-то другой.

Он пошел не к автобусной остановке, а вверх по улице Массандровской. Узкой, тихой, поднимающейся с каждым поворотом все выше над морем. Улочка была старая, еще дореволюционная. Булыжная мостовая была изрядно размыта ливнями и усеяна ямами. С одной стороны ее подпирали плотно прижавшиеся друг к другу домики: двух- и трехэтажные, с облупившейся штукатуркой, резными балконами, ржавыми водостоками. С другой стороны — крутой обрыв, местами почти отвесный. Внизу, метрах в пятидесяти, виднелись крыши нижних кварталов, а дальше море. Подсохшие акации и кипарисы, торчащие вдоль обрыва, почти не давали тени.

Никитин шел неспешно, будто прогуливался. Но глазами следил за всем. За отражением в витринах. За тенями на мостовой. И прислушивался к звукам за спиной.

И вот на очередном повороте он его заметил.

Молодой человек в застегнутом на все пуговицы темном пиджаке и кепке шел метрах в тридцати сзади. Походка у него была странная, не свойственная курортникам. Слишком целеустремленная, откровенно агрессивная. Руки в карманах. Голова чуть опущена, но взгляд направлен вперед. На Никитина.

Никитин ускорил шаг. Молодой человек ускорился тоже.

Никитин свернул в узкий проход между двумя домами. Вышел в небольшой дворик, заросший кустами и бурьяном. Оглянулся. Молодой человек свернул следом. Лицо его было застывшим, словно маска. В глазах — пустота. Как у человека, который уже принял решение и ни при каких обстоятельствах не свернет с пути. Этим незнакомец внушал страх, как псих, не контролирующий свои действия.

Молодой человек вытащил руку из кармана. В руке блеснул нож, длинный, тонкий и узкий, больше напоминающий шампур на мощной рукоятке. Никитин подошел к обрыву. Земля под ногами осыпалась, камни покатились вниз. Молодой человек шел на него медленно. Нож держал профессионально, лезвием вверх. Никитин оглянулся. Справа кусты, слева обрыв. За спиной тоже обрыв. Отступать некуда.

Он снял пиджак, намотал на левую руку. Старый прием. Защита от ножа.

— Ну давай, — сказал Никитин, приподнимая обмотанную руку. — Попробуй.

Молодой человек шагнул ближе, взгляд его был прикован к руке Никитина. Еще шаг.

И тут Никитин швырнул пиджак ему в лицо.

Молодой человек инстинктивно откинул голову назад, поднял руки, чтобы сбросить ткань. И на долю секунды потерял Никитина из виду.

А Никитин не бросился вперед или в сторону. Он упал на землю, перекатился влево, к самому краю обрыва, туда, где осыпалась земля и торчали корни старой акации. Ухватился за корень, повис на нем, прижавшись к склону. Ноги нащупали узкий уступ.

Молодой человек сбросил пиджак, огляделся. Никого. Только кусты и обрыв. Куда же он делся?

Он шагнул к кустам, заглянул за них Пусто. Обернулся к обрыву, посмотрел вниз. Только камни, деревья, крыши внизу.

Никитин бесшумно подтянулся на руках, перекинул ногу через край обрыва. Выкатился на землю за спиной молодого человека. Встал.

Молодой человек все еще стоял у края, вглядывался вниз.

Никитин подобрал с земли камень. Шагнул вперед.

— Ищешь кого?

Молодой человек обернулся. Глаза расширились. Он не успел поднять нож.

Никитин швырнул камень ему в лицо. Удар был точным и сильным, прямо в подбородок. Что-то хрустнуло. Аркадий тотчас кинулся на врага. Схватил его руку с ножом, выкрутил. Молодой человек ударил Никитина локтем в живот. Никитин согнулся, но не отпустил. Противник был сильным, быстрым. Он вывернулся, взмахнул ножом. Лезвие полоснуло Никитина по плечу. Боль, кровь. Тут же следом убийца нанес сильный удар свободной рукой. Никитин принял удар, устоял. Поймал руку с ножом, выкрутил ее, бросил парня на землю. Сам упал на него сверху, придавил коленом. Они покатились по земле, к самому краю обрыва. Молодой человек извивался, но сил у него уже не было. Они на секунду замерли. Никитин тяжело дышал, смотрел на потрепанный томик Гоголя, вывалившийся из нагрудного кармана пиджака убийцы.

— Классикой интересуешься? — тяжело дыша спросил Никитин.

— Эта книга бережет мое сердце от ножа, — прохрипел молодой человек.

Они снова сцепились. Никитин бил, молодой наносил удары в ответ. Кулаки, локти, колени. Поединок на краю обрыва был жестоким. Никитин снова придавил коленом грудь своего врага и сжал рукой его горло. Лицо убийцы бледнело, он терял сознание. Никитин чуть ослабил хватку, встал, наступил ногой на голову парня.

— Пойдешь со мной в милицию… — с трудом произнес он. — Дашь показания… Я обещаю тебе жизнь…

Молодой человек криво усмехнулся. Кровь текла из разбитых губ.

— Нет. Все равно меня уничтожат… И тебя убьют… И твою жену… И твою дочь… Следа от вас не останется. Никакого…

Никитин смотрел на него долго. Потом подтащил молодого человека к краю обрыва.

— Даю последний шанс. Идешь в милицию?

— Нет…

Никитин толкнул его ногой.

Убийца полетел вниз. Ударился головой о камень, перевернулся в воздухе, покатился по склону кубарем, как мешок с картошкой. Его тело билось о камни, о корни деревьев, пока наконец не застряло между валунами.

Никитин поддел носком ботинка нож. Сверкнув лезвием, нож полетел следом, упал рядом с телом.

Никитин еще минуту стоял на краю обрыва, глядя вниз. Кровь текла по его плечу, пропитывала рубашку. Он убил человека. Снова, как на войне. Как всегда, когда у него не оставалось выбора.

Он наклонился, поднял с земли книгу Гоголя. Открыл на последней странице. Пробежал глазами по тексту. Остановился на фразе: «Так навеки и осталась церковь с завязнувшими в дверях и окнах чудовищами, обросла лесом, корнями, бурьяном, диким терновником; и никто не найдет теперь к ней дороги…» Оторвал кусок бумажки с этой цитатой, положил его на землю, придавил камнем.

Развернулся и пошел обратно, прижимая платок к окровавленному плечу.