Над головой свисали тяжелые гроздья, почти черные в сумерках. Лампочка с абажуром горела тускло, отбрасывая мягкий свет на стол. Мотыльки кружились вокруг, бились о стекло, падали на скатерть.

На столе стоял самовар. Шипел тихо, выпускал струйку пара. Чашки с чаем, варенье в розетке, сухари на тарелке.

Катя сидела напротив Сергея Сергеевича Вергелеса. Лицо ее было бледным, глаза — красными от слез. Руки дрожали, когда она поднимала чашку.

— Сергей Сергеевич, я не знаю, что делать, — сказала она тихо. — Я все думаю, думаю… И мне кажется, что я знаю, кто убил моего Илюшу.

Профессор посмотрел на нее внимательно. Лицо его было спокойным, добрым. Седые волосы аккуратно причесаны, костюм белый, безупречный. Он был похож на земского врача из старых книг. Человек, который лечит не только тело, но и душу.

— Расскажите, Катерина, — сказал он мягко. — Не держите в себе. Что вас тревожит?

Катя сглотнула, вытерла глаза платком.

— Это тот проходимец. Никитин. Который ехал с Илюшей в одном купе. Это он его убил. Я уверена.

— Почему вы так думаете?

— Он… он говорил, что милиционер. Но какой он милиционер? — Катя сжала кулаки. — Он приставал к моему Илюше, выспрашивал что-то, давил на него. Требовал, чтобы тот пошел в милицию, дал какие-то показания. А потом Илюша погиб. Это не может быть совпадением!

— А что говорил местный следователь?

— Следователь? — Катя горько усмехнулась. — Он вообще ничего не хочет слушать! Говорит, что это была просто пьяная драка. Что моему Илюше не повезло оказаться в том проклятом месте. А этот Никитин придумал какого-то молодого человека с ножом. Чтобы от себя подозрение отвести!

Вергелес налил ей еще чаю, придвинул варенье.

— Выпейте, Катюша. Это вишневое. Оно успокоит.

Катя послушно опустила ложечку в варенье, проглотила его как лекарство, запила чаем. На несколько секунд закрыла глаза, прислушиваясь к ощущениям.

— А сегодня, — продолжила она, — я видела его в компании каких-то подозрительных грузин. Мужчина и женщина. Они сидели в кафе, пили вино, смеялись. А потом пошли к набережной, пели песни. Обнимались! Представляете? И это после ужасного убийства Илюши. Какое кощунство!

— Грузины? — Вергелес задумался. — Опишите их, пожалуйста. Как они выглядели?

— Мужчина лет сорока, крепкий, смуглый. Женщина молодая, красивая, в ярком платке. Они говорили что-то про войну, про фронт…

Вергелес медленно помешивал чай ложечкой. Лицо его оставалось спокойным, сосредоточенным, выражающим готовность принять на себя всю боль этой несчастной женщины и помочь ей.

— Катюша, — сказал он мягко. — Вы сейчас переживаете очень сильный стресс. Это нормально после такой трагедии. Но стресс может искажать восприятие. Вы понимаете?

— Я не сумасшедшая! — Катя вспыхнула. — Я отдаю отчет своим словам!

— Я не говорю, что вы сумасшедшая, — Вергелес наклонился ближе, взял ее руку в свои. — Я говорю, что горе делает нас уязвимыми. Особо внушаемыми. Человек, который пережил несчастье, может иначе оценивать людей. Их поступки могут представляться в искаженном виде. Человек, получивший душевную травму, способен на несправедливые обвинения и подозрения.

Катя смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Но я же сердцем чувствую… Вы просто не знаете этого Никитина…

— Прошу вас, будьте осторожны в своих мыслях, подозрениях и эмоциях, — Вергелес мягко сжал ее руку. — Никому не рассказывайте о своих подозрениях. Не делайте поспешных выводов. Не обвиняйте никого без доказательств. Это может быть опасно. И для вас, и для других.

— Я хочу, чтобы убийца был наказан! — с надрывом произнесла Катя.

— Он обязательно будет найден и наказан! — заверил профессор. — Я верю в нашу милицию. Она сделает это, опираясь на факты и достоверные свидетельские показания. А вот так — в слезах, в эмоциях — нельзя идти в милицию и подавать заявление. Этого Никитина тотчас арестуют. Представьте, каково это…

Катя вскинула голову, посмотрела на профессора сквозь слезы.

— Вот и хорошо, — прошептала она. — Пусть арестуют. И жену его. Они заодно… Илюшу, конечно, уже не вернешь… Но хотя бы справедливость…

Она заплакала. Тихо, безнадежно. Вергелес встал, подошел к ней, положил руку на плечо.

— Вы не одна, Катенька. Я здесь, рядом с вами. Я помогу вам пережить это горе. Вылечу вашу душу. Это моя работа. Мое призвание.

Он был похож на священника. На врачевателя души. Голос его звучал успокаивающе. Катя чувствовала, как боль в душе понемногу отступает, как в груди разливается тепло. Не отдавая отчета своему поступку, она вдруг схватила руку профессора и стала покрывать ее поцелуями.

— Ну что вы, что вы, милая! — мягко возразил профессор. Он осторожно высвободил ладонь, достал из кармана маленький пузырек.

— Примите на ночь. Двадцать капель на рюмку воды. Это поможет вам уснуть. Сон — лучшее лекарство.

Катя взяла пузырек дрожащими руками.

— Спасибо, Сергей Сергеевич. Вы так добры ко мне.

— Это моя обязанность, — Вергелес улыбнулся. — Помогать людям. Особенно тем, кто страдает.

Он проводил ее до двери в дом, постоял, глядя вслед, пока женщина не поднялась на второй этаж. Потом вернулся на веранду, достал из кармана записную книжку, что-то записал. Потом сел за стол, налил себе вина, медленно выпил стакан и погасил лампу.

Мотыльки все еще кружились вокруг остывающей лампы, хотя везде уже была тьма.