— А кто такой Микитович? — задал встречный вопрос Никитин. — И почему вы им так интересуетесь?

Нино посмотрела на Левана. Тот молча кивнул. Она повернула лицо к Никитину.

— Микитович — человек из фабрики. Проще говоря, один из доверенных лиц хозяина. Отвозит выручку цеховиков в общак.

Никитин с легким юмором уточнил:

— А вы, надо понимать, держатели общака?

Леван и Нино рассмеялись. Леван покачал головой:

— Нет. Мы просто помогаем разным добрым и хорошим людям.

— За деньги? — уточнил Никитин.

— За благодарность, — ответил Леван. — Иногда она приходит деньгами. Иногда другими способами.

Нино продолжила:

— Микитович передумал работать с московскими цеховиками. Его там сильно обижали. Он вышел на нас с просьбой помочь устроиться в Тбилиси. Сделать новые документы, прописку. Он собирался организовать там цех по пошиву женской одежды.

— Зачем вам это? — спросил Никитин.

Леван налил еще вина, выпил.

— В Тбилиси сейчас люди очень бедно живут. В магазинах пусто. А Микитович мог бы помочь. Он умел налаживать производство с нуля. Хорошую одежду шить. Недорогую, но красивую. Люди были бы рады.

— Мы договорились, что встретим его на вокзале Симферополя, — добавила Нино. — Безопасно отвезем в Грузию. Пароходом до Поти. Оттуда машиной в Тбилиси. Но получилось по-другому.

Никитин помолчал. Потом рассказал все, что знал об убийстве Микитовича. Про поезд, про грим, про молодого человека с ножом, про Стеклова, который видел убийцу и теперь сам мертв.

Нино слушала, и слезы блестели в ее глазах.

— Бедный человек, — в сердцах произнесла она. — Он не был ни бандитом, ни разбойником. Он просто помогал людям хорошо одеваться и быть красивыми.

— А кто хозяин Микитовича? — спросил Никитин. — Кто руководит этой фабрикой?

Леван покачал головой.

— Мамой клянусь, мы имени не знаем. И никогда в глаза его не видели. Слышали от Микитовича, что его зовут Барон.

— Больше ничего не знаете?

— Только одно, — Леван наклонился ближе. — Эта фабрика очень много денег имеет. Очень много. Наверное, там далеко не один цех.

— Сколько денег? — спросил Никитин.

— Сорок тысяч рублей только за месяц работы.

Никитин присвистнул. Огромные деньги.

— Мы думаем, — продолжил Леван, — что людям из этой фабрики стало известно, что Микитович хотел сбежать с деньгами. И они его убили. Слушай, брат, это очень опасные люди. Очень страшные. Понимаешь? Они ни перед чем не остановятся. Для них человек — ничто. Только деньги.

Нино добавила, качая головой:

— Аркадий, они же твоего свидетеля убили. Стеклова. Бедный человек. И тебе послания оставляют, да? Они уже знают, кто ты. Знают, где ты. Это плохо, очень плохо. Береги себя. И жену свою береги. И дочку маленькую. Не шути с этими людьми.

Леван в очередной раз взялся за бутылку.

— Слушай меня, Аркадий! Ты хороший человек, я знаю тебя с войны. Ты фронтовик, ты честный. Но эти люди — они другие. У них нет чести. Нет совести. Только жадность и страх. Микитович предупреждал, что Барон убьет всех, кто ему мешает. Всех! Ты понял?

— Хочешь, мы поможем тебе спрятаться? — спросила Нино и как бы невзначай коснулась руки Аркадия. — Никто не найдет.

Никитин с благодарностью посмотрел на девушку, затушил в пепельнице папиросу и сказал:

— Нино, я не прятаться намерен. Я хочу найти и наказать убийцу. А заодно и этот цех разворошить.

Леван отставил стакан, посмотрел на Никитина с недоумением.

— Разворошить? Зачем? Слушай, брат, я тебя не понимаю. Ну, убийцу найди, накажи его — это святое. Барона хорошо бы к стенке поставить. Но цех? Что плохого делает цех?

— Как что? — Никитин нахмурился. — Подпольное производство. Незаконная торговля. Экономический ущерб государству.

Нино фыркнула, махнула рукой.

— Какой ущерб? Аркадий, ты видел, что в магазинах? Пусто! Война прошла пять лет назад, а люди все еще в лохмотьях ходят. Девушки вокруг молодые, красивые. Они хотят хорошо выглядеть, нравиться мужчинам и замуж выйти. Но вынуждены себе платья из старых бабушкиных юбок перешивать. Из старья с заплатками! Это разве нормально?

Леван подхватил:

— Слушай, брат, цеховики — они людям помогают! Они шьют хорошие вещи. Делают копии французских, итальянских платьев. Качественные, красивые. И недорого! Люди рады, понимаешь?

— Но это незаконно, — упрямо повторил Никитин.

— А что, закон людей одевает? — Нино наклонилась ближе. — Вот скажи, ты бы хотел, чтобы у твоей жены было итальянское или французское платье? Как у Брижит Бардо.

— Как у кого? — не понял Никитин.

Нино махнула рукой, понимая, что московский следователь очень далек от этой темы, но потом все же решила его просветить:

— Это пятнадцатилетняя красавица. Я видела ее на обложке модного французского журнала. Ну просто ослепительная красотка. Ее уже взяли в кино сниматься. И у нее очень красивые платья. Микитович мог бы такие шить для наших девушек.

В этот момент Никитин вспомнил, как Варя перешила его старую майку в купальник. Как смущалась, показывая ему этот шедевр моды. Как старалась сделать хоть что-то приличное из ничего. И ему стало вдруг мучительно жалко жену. Захотелось купить ей красивое платье. Как у этой Брижит Бардо. Чтобы Варюха улыбалась, кружилась, чтобы глаза ее блестели.

Но в голове всплыли заученные фразы из учебников, из директив. Цеховики — преступники, спекулянты. Они наживаются на бедном населении. Наносят непоправимый ущерб экономике страны.

— Они все равно преступники, — сказал он, но голос в этот раз прозвучал неуверенно.

— Да брось ты, брат! — Леван махнул рукой. — Какие они преступники? Они портные! Швеи! Честные труженики! Просто государство не разрешает им работать открыто. Вот они и выкручиваются.

— Но есть закон, Леван…

— Закон, закон! — Нино перебила. — А людям что? Голыми ходить, пока закон разрешит? А закон надо переписать.

— Если б ты знал, сколько умелых людей в нашей стране, — в другой стороны гнул свое Леван. — Они хотят делать красивые вещи, но не могут. Им не разрешают. И мы разыскиваем этих людей. Даем им работу. Прикрываем… Вот! Вот, смотри! — вдруг горячо зашептал Леван, схватил голову Никитина и повернул ее в сторону кипарисовой аллеи.

По аллее шла очень красивая девушка в небесно-голубом длинном платье. На тонких бретельках, подчеркивающее ее талию и мягкий изгиб ее тела, платье колыхалось на легком ветру, играло оттенками, переливалось в лучах солнца, словно морские волны. Мужчины, проходящие мимо, выворачивали шеи, провожая ее взглядом. Женщины косились на красавицу, не в состоянии скрыть выражение восторга и зависти на лицах. А девушка шла посреди аллеи, не замечая никого вокруг, будто парила по волнам.

— Нравится? — спросила Нино с лукавой улыбкой.

— Красивая, — согласился Никитин. — Трофейное, наверное. Или моряки из загранплавания привезли.

— Нет, — возразил Леван. — Это у нас пошито. А продано через комиссионку под видом импортного товара. И все подпольно, с большим риском. Потому это редкий и штучный товар. А можно было бы так красиво одеть весь город.

Они спорили до хрипоты. Никитин доказывал, что цеховики обдирают простой народ, забирая всю выручку себе. Леван и Нино твердили, что благо людей важнее закона. Но грань в этом споре старые друзья не переходили. Голоса становились громче, но улыбки не сходили с лиц. Фронтовое братство было могучей прививкой против вражды. Потом они плавно перешли на воспоминания фронтовой молодости. Вспомнили Севастополь, Керчь, товарищей, которых больше нет. Пили за упокой. За живых. За встречу.

Наконец Леван встал, пошатнулся, схватился за стол.

— Все, хватит! Пошли провожать героя!

Они вышли на набережную втроем. Шатались, держась друг за друга. Леван затянул «Катюшу», Никитин подхватил, Нино смеялась и пыталась подпевать, но не знала слов. Прохожие оглядывались, улыбались.

— Вы что, пьяные? — спросил какой-то дед с тросточкой.

— Мы фронтовики! — гордо ответил Леван. — Имеем право!

Дед согласился, закивал, потом выпрямился и отдал честь. И в этой вечерней курортной суете, среди толпы отдыхающих, среди смеха, веселья и музыки никто, и уж тем более хмельная троица, не обратил внимание на миниатюрную миловидную блондинку с черным платком на голове, которая стояла у парапета набережной и, покусывая губы, смотрела на шатающегося следователя и его спутников. Взгляд ее был холодный, даже жестокий.

Они добрались до причала. Лодка ждала. Рыбак дремал на корме, но, услышав голоса, поднял голову.

— Ну наконец-то, — проворчал он. — Я уж думал, ты ночевать тут останешься.

Нино прижалась к Никитину, обняла, поцеловала его в щеку. Долго, нежно. Никитин почувствовал запах ее духов, тепло ее кожи.

— Береги себя, Аркадий, — сказала она.

Леван помог Никитину забраться в лодку. Аркадий держался за борт, ноги не слушались. Леван обнял его через борт, хлопнул его по спине.

— Если что — мы здесь! Приезжай, брат! Адрес у тебя в кармане.

Они все одновременно говорили что-то, перебивая друг друга. Никитин пытался ответить, но язык не слушался. Рыбак оттолкнулся от причала, завел мотор.

Лодка пошла в море. Никитин смотрел на удаляющийся берег, на две фигуры, которые махали руками. Он помахал им в ответ.

Потом упал на дно лодки и больше уже ничего не помнил.