Полуденный зной они пересиживали в номере. Окно было распахнуто настежь, но все равно воздух в комнате стоял неподвижный, тяжелый — ветер с моря не доходил сюда, в глубину квартала.

Варя лежала на кровати, обмахивалась платком. Машенька спала рядом, раскинув ручки, дышала открытым ртом. Щечки ее порозовели, на лбу выступили капельки пота. Никитин сидел у окна, курил, невнимательно читал газету, время от времени поглядывая на улицу.

— Аркаша, какая все-таки красота была утром, — сказала Варя мечтательно. — В Ливадийском дворце.

— Да, красиво, — согласился Никитин.

— Я совсем не так представляла, в каких условиях жили цари. Воображала какие-то сказки. Золото, бриллианты, роскошь неописуемая. А там… там все строго. Изящно, конечно, но без излишеств. И комнаты небольшие. Я думала, царские покои должны быть огромными.

— Это летняя резиденция, — заметил Никитин. — Не для парадов, для отдыха.

— Все равно, — Варя перевернулась на бок, подперла щеку рукой. — Я думала, что буду завидовать. А вышло наоборот. Жалко их стало. Всю жизнь в этих дворцах, под присмотром, без свободы. А потом такой конец…

Никитин затушил окурок, повернулся к жене.

— Меня больше впечатлил зал, в котором состоялась Ялтинская конференция.

— Где Сталин, Черчилль и Рузвельт сидели? — уточнила Варя.

— Да. Там стулья сохранились. Экскурсовод показывал, где кто сидел.

— И что?

Никитин помолчал. Потом сказал, немного смущенно:

— Я дотронулся до стула, на котором сидел Сталин.

Варя приподнялась на локте, посмотрела на него с удивлением.

— Дотронулся? Зачем?

— Не знаю, — Никитин пожал плечами. — Втайне от экскурсовода. Просто хотелось… Словно подпитаться его энергетикой. Понимаешь?

— Не очень, — призналась Варя.

Никитин попытался объяснить, запнулся.

— Ну, вот… Там решалась судьба мира. Там сидели три человека, которые… которые распоряжались миллионами жизней. И Сталин среди них. Он же не просто вождь. Он… он символ. Силы. Воли. Я хотел почувствовать… ну, не знаю… что это было. Как это было.

Варя смотрела на него задумчиво.

— Аркаша, ты странный.

— Знаю, — Никитин усмехнулся. — Сам не до конца понимаю, что на меня нашло.

— Главное, что экскурсовод не заметил. А то выгнал бы, наверное.

— Я осторожно.

Варя села на кровати, потянулась. Посмотрела на Машеньку, которая все еще спала. Потом встала, подошла к сумке, порылась в ней. Достала пустой пакет, вздохнула.

— Аркаша, у нас закончилась манная крупа. Сгоняй в магазин, пожалуйста. А то Машеньке вечером нечего будет есть.

Никитин поднялся.

— Хорошо. Где магазин?

— Вон там, на углу, недалеко отсюда. Мы проходили мимо него утром. Продуктовый. И сахару еще возьми, если будет. Его тоже мало осталось.

Никитин надел рубашку, взял деньги, вышел из номера. Жара ударила в лицо, будто печку открыли. Никитин прищурился, но к магазину не пошел. Свернул в противоположную сторону, к центральному телеграфу.

Полуденные улицы Ялты были полны жизни. Солнце заливало мостовые, деревья давали густую тень. Отдыхающие гуляли неспешно, останавливались у витрин, рассматривали сувениры. Женщины в легких платьях смеялись, держась под руку. Мужчины в белых рубашках курили на скамейках, разговаривали о чем-то своем. Дети бегали между взрослыми, гонялись друг за другом, визжали от восторга.

Никитин шел, вглядываясь в эти счастливые лица. В людях было что-то особенное. Искренняя радость. Они впервые за много лет позволили себе просто жить. Не выживать, не бояться, а жить. Война прошла, голод отступил, холод остался позади. Смерть больше не дышала в затылок каждый день.

Вот пара средних лет сидит на скамейке, ест мороженое. Женщина облизывает обертку, смеется, мужчина вытирает ей подбородок платком. Глаза блестят. Простое счастье.

Вот старик кормит голубей крошками хлеба. Голуби слетаются, садятся ему на плечи, на руки. Старик улыбается беззубым ртом, гладит птицу по голове.

Вот девушка в ярком платке танцует под гармонь, на которой играет паренек на углу. Прохожие останавливаются, смотрят, хлопают в ладоши. Девушка кружится, юбка развевается. Лицо сияет радостью.

Будто это совсем другие люди. Будто они никогда не проходили через нечеловеческие испытания. Будто война была не для них, а в какой-то другой далекой несчастной стране.

Никитин шел, и что-то теплое разливалось в его груди. Вот ради этого стоило воевать. Ради этих улыбок, этого смеха, этих блестящих глаз.

Центральный телеграф находился в старом здании с колоннами. Никитин вошел. Внутри было прохладно, пахло бумагой и чернилами. За стойками сидели операторы, печатали что-то на машинках. Очередь была небольшая.

Никитин подошел к окошку, сказал девушке-оператору:

— Мне нужны срочные переговоры с Москвой. Отделение милиции. С товарищем Кочкиным.

Девушка подняла глаза, посмотрела на него внимательно.

— Срочные? Это дороже.

— Знаю. Сколько?

— Пятнадцать рублей за три минуты.

— Хорошо.

Никитин расплатился. Девушка записала данные, показала на дверь в углу зала.

— Проходите в третью кабину. Скоро вас соединят.

Маленькая будка с телефоном на полочке, стул. Никитин зашел в кабину. Сел, стал ждать. Минут через десять телефон зазвонил. Никитин снял трубку.

— Никитин слушает.

В трубке шипело, потрескивало. Потом раздался голос Кочкина, далекий, но узнаваемый:

— Аркадий Петрович? Это вы? Как там, в Крыму? Отдыхаете?

— Отдыхаю, Иван. Тебе передали документы от меня?

Голос Кочкина изменился, стал серьезнее:

— Еще вчера ночью. Докладываю.