Для Зиновьева резкая критика его позиции, изложенной 21 мая, прозвучавшая в докладе Сталина, стала сигналом о серьёзнейшей опасности, грозящей ему, скорее всего, на ближайшем пленуме ЦК. Достаточно хорошо осознавал Зиновьев и иное. При поддержке лишь Каменева, Сокольникова да Крупской ему вряд ли удастся устоять, отбить очередную атаку. И потому (то ли в конце июня, то ли в первых числах июля) он решился скрепя сердце на, казалось бы, невозможное. Стал готовить текст соглашения, да ещё и письменного, с Троцким, на исключении из партии которого он настаивал полтора года назад.
Сохранилось три варианта проекта этого соглашения — краткий и два мало отличавшихся друг от друга пространных, свидетельствовавших скорее о том, на что он готов пойти ради поддержки Троцкого и его соратников, нежели о готовности отказаться от своих принципиальных взглядов. В первом, кратком, Зиновьев фактически изложил своё видение борьбы трёх группировок в ПБ:
«1. Теперь, в 1926 г., надо считать доказанным, что уже в 1923-24 г. рядом с опасностью недооценки крестьянства в дверь стучалась и другая опасность — сползание на политику крестьянской верхушки. Эта последняя тенденция нашла себе место в сталинской группе.
2. Внутри цекистского большинства уже с 1923 г. шла внутренняя борьба между группой Зиновьева — Каменева с одной стороны и группой Сталина с другой именно по линии борьбы первой против сползания с пролетарской линии.
3. Эта борьба закончилась полным идейным разрывом „ленинградской оппозиции” (т. е. группы Зиновьева. — Ю.Ж.) с группой Сталина на XIV съезде.
4. Группа „ленинградской оппозиции” требовала более решительных выводов против руководителей оппозиции 1923-24 гг. (т. е. группы Троцкого. — Ю.Ж.), так как считала их тогда мелкобуржуазной группой. Чем более шла вправо группа Сталина, тем более мы опасались, что руководящая группа оппозиции 1923-24 гг. пойдёт на тесное соглашение с группой Сталина. Это не случилось. Наоборот, на апрельском пленуме 1926 года началось сближение между нами и троцкистской оппозицией 1923-го.
5. Разрыв „ленинградской группы” со Сталиным, как и отказ группы Троцкого идти на сближение со Сталиным в 1926 г., показывает, что в оценке сползания большинства нынешнего ЦК мы сходимся. Обе группы оппозиции сходятся и во всём основном, что касается задач настоящего и будущего. Вот почему, несмотря на разногласия в прошлом, обе группы обязаны сойтись для защиты линии пролетарской революции внутри партии против оппортунизма.
6. Естественно, что этот ход событий заставляет обе группы в значительной мере пересмотреть и прежние оценки прошлой борьбы.
7. Мы видим в группе (явно Троцкого. — Ю.Ж.) и их сторонников товарищей, которые хотят и будут бороться, как и мы, за пролетарскую линию против оппортунизма»[204].
Написав этот вариант, Зиновьев явно понял, что не сумел пока найти ничего, кроме общих слов о «пролетарской линии» и противостоянии «оппортунизму», что позволило бы Троцкому пойти на союз с ним, презреть прошлую вражду. И потому он переписал проект, внеся в него то, что могло привлечь его недавнего противника.
В обоих пространных вариантах Зиновьев не отказался от уже найденных названий для тех групп, которые, по его расчётам, должны были войти в образуемый блок: для своей — «Ленинградская» (возможно, чтобы лишний раз напомнить именно о своей близости к Ленину), Троцкого — «оппозиция 1923-24 гг.». Сохранил и термин «сталинская группа», на этот раз раскрыв её состав: Сталин, Молотов, Каганович, Бухарин, Рыков, Угланов.
Посчитал обязательным Зиновьев воспользоваться «Завещанием Ленина». Напомнил, правда, только один его фрагмент, да к тому же в весьма вольном пересказе: «Снимите с поста генсека Сталина и работайте вместе с Троцким несмотря на то, что ошибки у всех в прошлом были».
Главным же счёл следующие позиции, которыми и дополнил краткий вариант:
«Мы сходимся во взглядах на вопросы стабилизации капитализма и связанные с этим перспективы дальнейшего развития мировой революции (в частности, на «теорию» победы социализм в одной стране и т. д.)…
Мы одинаково оцениваем нынешнюю политику сталинского большинства как глубоко неверную, ведущую в сторону от Ленина к мещанской «ком(мунистическо-)народнической» линии.
Мы в основном одинаково смотрим на вопросы индустриализации и хозяйства вообще.
Мы в основном одинаково оцениваем кулацкую опасность и вопросы, связанные с дифференциацией деревни вообще.
Мы одинаково оцениваем проблемы НЭПа и новой буржуазии.
Мы одинаково смотрим на рабочий вопрос, как он стоит перед СССР в нынешнюю стадию революции.
Мы одинаково оцениваем проблемы, связанные с профсоюзами и их ролью в нашей стране.
Мы одинаково оцениваем положение вещей внутри партии, нынешний сталинский внутрипартийный режим, мы в основном одинаково подходим к вопросам внутрипартийной демократии, в частности, мы одинаково оцениваем результаты XIV съезда ВКП и его поход против ленинградских рабочих — основного ядра партии и революции.
Мы одинаково оцениваем тенденцию к союзу с Амстердамом к замазыванию предательства Генсовета, к замене Коминтерна суррогатом вроде обанкротившегося Англо-русского комитета, к отдаче целых братских партий Коминтерна в руки Бела Кунов (один из руководителей Венгерской советской республики в 1919 году, член бюро секретариата ИККИ — Ю.Ж.), Найманов (Хайнц Найман, редактор газеты «Роте фане», представитель компартии Германии в ИККИ, член бюро секретариата ИККИ. — Ю.Ж.) и т. п.»[205].
Вот теперь, использовав общие оценки — свои и Троцкого, Зиновьев мог не сомневаться в создании оппозиционного блока, слухи о котором быстро достигли Ленинграда. Живший и работавший там в те дни Виктор Серж (В.Л. Кибальчич), твердокаменный троцкист, пятнадцать лет спустя так вспоминал о сложившейся ситуации.
«Оппозиция 1923 года мучилась вопросом, с кем сомкнуться. Мрачковский (видный троцкист, в 1920-25 годах командующий войсками Приуральского, затем Западно-Сибирского военных округов, потом на хозяйственной работе. — Ю.Ж), герой боёв на Урале, сказал:
— Не смыкаться ни с кем. Зиновьев в конце концов предаст нас, а Сталин надует.
Я опасался утверждения бюрократической власти Зиновьева, это было бы самым худшим. Все перемены должны работать на оздоровление. Гроссман — Рощин (И.С. Гроссман, деятель международного и российского анархизма. — Ю.Ж.), лидер синдикалистской группы «Голос труда», поделился со мной своей озабоченностью.
— Сталин жалуется на шутов и холуёв из Коминтерна и готовится лишить их хлеба, когда скинет Зиновьева. Не боитесь ли вы, что Коммунистический интернационал от этого пострадает?
Я ответил:
— Нет ничего лучшего для Интернационала, чем лишить его куска хлеба. Рвачи уйдут в сторону, искусственные партии лопнут, это оздоровит движение…
Зиновьевцы утверждали, что могут рассчитывать (в Ленинграде. — Ю.Ж.) на 500–600 подпольно организованных человек. Эта цифра вызывала у нас сомнение, но мы решили начать кампанию привлечения людей, чтобы иметь такую же организацию на случай, если придётся сравниваться численностью. Группа Зиновьева, которой была известна наша слабость, потребовала немедленного слияния организаций»[206].
Предчувствия Зиновьева оправдывались.
17 июня, на следующий день после публикации в «Правде» доклада Сталина с резкими нападками на главу ИККИ, ПБ назначило открытие очередного пленума ЦК на 10 июля. С повесткой дня, включавшей три рутинных вопроса — перевыборы в советы, жилищное строительство, хлебозаготовки, а также ещё один, имевший откровенно политический характер и только косвенно связанный с Зиновьевым, — дело Лашевича.
А три недели спустя, 8 июля, за два дня до намеченного ранее начала работы пленума, ПБ скорректировало собственное решение: перенесло пленум на три дня (а 12 июля — ещё на день позже) и дополнило повестку пятым вопросом — докладом Бухарина об английской стачке, несмотря на то, что обсуждение такого рода проблем входило в компетенцию ИККИ, но никак — ЦК ВКП.
Судя по публикации в «Правде» от 26 июня, новый доклад должен был быть непременно обращён против и Троцкого, и Зиновьева. Только тогда Троцкий пошёл на открытое сближение с Зиновьевым. Не стал тратить время на обсуждение соглашения, оставшегося-таки проектом, просто подтвердил его на деле, подписав 13 июля вместе с Зиновьевым записку, адресованную ПБ, выразившую их общий протест против назначенных «в Москве собраний бюро ячеек и самих ячеек для проведения в спешном порядке резолюций по вопросам, подлежащим разрешению ЦК и ЦКК», предупреждавшей: «благодаря этим действиям секретаря Московской организации тов. Угланова ЦК будет поставлен перед фактически начатой сверху односторонней дискуссией»[207]. Тем поспешили снять с себя ответственность за все возможные последствия.
Записка не помогла. С первых же минут работа объединённого пленума ЦК и ЦКК, открывшегося 14 июля в 11 часов утра, пошла так, как и была задумана «большинством». Его представители дружно обрушились на тех, кого решено было сделать ритуальной жертвой, — на «новую оппозицию», не существовавшую ещё накануне и созданную правыми и центристами ради одного — отвлечь внимание партии, а вместе с тем и страны от задач, давно и настойчиво требовавших решения, и прежде всего экономических.
Тон задал первый докладчик, Бухарин. Хотя тема его выступления требовала дать анализ последних событий в Великобритании, Польше и Китае, оценить их с точки зрения мирового коммунистического движения, предложив дальнейшие действия для Коминтерна, а вместе с ним и ВКП, начал он говорить совершенно о другом.
«В мою задачу, — сразу же заявил Бухарин, — входит в первую очередь информировать пленум ЦК о тех разногласиях, которые были в Политбюро в связи с решением соответствующих вопросов». Ошарашив такими словами участников объединённого пленума, сознательно сбив их с толку, Бухарин продолжил в том же духе.
«Оппозиционные товарищи, — заклеймил пока ещё не названных еретиков Бухарин, — считали необходимым и нужным каждый деловой вопрос превратить в высокопринципиальный и считали допустимым и позволительным — чего никогда не было за всё существование Политбюро, — обрушиваться на большинство Политбюро на основе разногласий, которые были. Обрушиваться совершенно неслыханными обвинениями».
Таким образом Бухарин не счёл нужным сообщить, с кем, на основе чего разногласия. Просто осудил «оппозиционных товарищей» за сам факт разных мнений при обсуждении вопросов до принятия решения, а также и за сам факт несогласия с большинством, видимо, только благодаря численности и обладавшим знанием истины.
Лишь вынеся обвинение, Бухарин перешёл к собственно обвинению.
И начал с той самой проблемы, о которой не захотел говорить сам в докладе 8 июня, но которую Сталин считал наиважнейшей.
«Мне кажется, — заявил Бухарин, — что основа разногласий лежит в различном понимании вопроса о стабилизации. Политбюро в лице его большинства в кардинальном пункте оценки международного положения — в вопросе о так называемой стабилизации капитализма — имело совершенно определённое мнение… Мы считаем, что факт капиталистической стабилизации существует, что эта стабилизация имеет относительный характер и частичный характер. Из этого нужно исходить».
Повторив, но многословно, определение, данное Сталиным, докладчик тут же постарался исказить суть сказанного. «С другой стороны, — путанно проложил Бухарин, — точно также мы считаем, что последние события — в первую очередь английская стачка, а затем события в Польше, не говоря уже о революционно-национальной борьбе в Китае, что все эти события, особенно резко подчёркивают относительность капиталистической стабилизации… Это… говорит о том, что мы здесь будем иметь возможное развитие по революционному пути (выделено мной. — Ю.Ж.), что из двух перспектив — революционной и более затяжной — революционная подчёркивается при сохранении в наличности обеих этих перспектив».
Бухарин, произнося всё это, так и не смог объяснить слушателям: есть ли стабилизация, пусть и относительная, даже частичная, исключающая сама по себе возможность борьбы революционной, или её нет, и только тогда революционное движение возможно. Мало того, докладчик начал обвинять Зиновьева именно в том, что сам только что высказал: «В одном и том же докладе, в одном и том же выступлении (21 мая. — Ю.Ж.) товарищ Зиновьев развивает два мнения, из которых каждое противоречит другому… Это и есть выражение путаницы, которая существует в голове товарища Зиновьева».
Столь вызывающе грубо охарактеризовав позицию главы ИККИ, Бухарин перешёл к оценке взглядов Троцкого. Правда, по частному случаю: «Троцкий внёс предложение об ультиматуме (Генсовету. — Ю.Ж.) о том, что мы должны открыто порвать (с Англо-русским комитетом. — Ю.Ж.), если он (ультиматум. — Ю.Ж.) Генсоветом будет отклонён… Сейчас, мне кажется, можно уже говорить, что наша линия оказалась безусловно правильной и подтверждена опытом».
Обращение к событиям в Польше и Китае потребовалось Бухарину с той же целью — дискредитировать Зиновьева и Троцкого. Доказать ошибочность их оценок.
«Товарищ Зиновьев, — продолжал Бухарин, — в конце событий (переворота Пилсудского. — Ю.Ж.) выступил как самый решительный критик польской компартии, наиболее решительный из всех нас. А в первоначальной стадии товарищ Зиновьев напирал на то, чтобы в Польше не совершать болгарской ошибки, то есть нейтралитета… Нам было сделано предложение — сначала товарищем Троцким, а потом товарищем Зиновьевым — о том, что коммунистическая партия (Китая. — Ю.Ж.) должна порвать с Гоминьданом, должна выйти из Гоминьдана, и по этому поводу существует определённое решение Политбюро, которое говорит прямо: „Признать вопрос о разрыве между Гоминьданом и компартией, имеющий первостепенное политическое значение. Считать такой разрыв совершенно недопустимым. Признать необходимым вести линию на сохранение компартии в Гоминьдане”.
«Мы в этом Гоминьдане, — продолжал Бухарин, — играем руководящую роль. Мы в этом Гоминьдане осуществляем гегемонию нашей партии во всём национально-революционном движении, которое охватывает мелкобуржуазные элементы». И пояснил для тех, кто так и не понял сути ошибок Зиновьева: взгляды главы ИККИ «есть проявление той же самой отзовистской линии, которая не понимает, что нужно бороться с остервенением, бороться, несмотря ни на какие трудности, что нужно не давать себя ставить в положение изолированных людей». И саркастически добавил, чтобы окончательно уничтожить Зиновьева: «Если вы возьмёте некоторый общий уклон, то он заключается в том, что есть или левые фразы, не соответствующие действительному положению вещей, или левые фразы, прикрывающие правую политику, как, например, в случае с Китаем»[208].
Изображая из себя проницательного политика, способного безошибочно направлять деятельность Коминтерна по пути мировой революции, Бухарин обольщался.
Не прошло девяти месяцев, как войска Чан Кайши подавили рабочее восстание в Шанхае, использованное Гоминьданом как повод для разрыва с компартией. Англо-русский комитет так и не возобновил свою работу, а в сентябре следующего года был распущен по инициативе Генсовета. Что же касается компартии Польши, то она не смогла, следуя рекомендациям ИККИ, завоевать массы и повести их за собой вплоть до… 1945 года.
Конечно, Зиновьев о том ничего ещё не мог знать. Не подозревал, что грядущие события подтвердят правоту его, а не Бухарина. А потому, поднявшись на трибуну сразу вслед за докладчиком, совершил роковую ошибку: стал оправдываться и уже только этим загодя поставил себя в положение виноватого. Да ещё и попытался растолковать участникам пленума не столько свою позицию, сколько ошибочность действий Политбюро.
«Английские события, — безуспешно втолковывал Зиновьев членам ЦК и ЦКК, — и те вопросы, которые выдвинуты ими, не были и не могли быть, конечно, предусмотрены ни партсъездом, ни решениями наших пленумов… Вот почему я считаю, что ничего удивительного нет, если по этому вопросу вышли серьёзные разногласия в Политбюро. И в этом факте, взятом самим по себе, никакой беды ещё нет.
Беда заключается в том, что разногласия, возникшие в Политбюро, товарищ Бухарин и ряд других товарищей немедленно попытались перенести в печать и на широкие собрания в форме, в высшей степени резкой и обостряющей споры, излагая позицию меньшинства в Политбюро, мягко говоря, крайне тенденциозно (выделено мной. — Ю.Ж.)».
Назвав только Бухарина, Зиновьев тут же поспешил оговориться. Политический опыт подсказывал ему: свою оценку прежде всего английской стачки Бухарин выработал совместно со Сталиным. Но не зная, естественно, об их переписке в конце мая — начале июня, посчитал истинным её автором генсека, а потому и поведал пленуму своё представление о том, как вырабатывалось решение.
«Большинство в Политбюро, — продолжал Зиновьев, — в отсутствии товарища Сталина — надо это сказать прямо — несколько блуждали ощупью. И только с приездом товарища Сталина, наиболее авторитетного представителя большинства, мы получили полностью теорию большинства… Она сводилась к следующему.
Товарищ Сталин говорил: Троцкий и Зиновьев виноваты в том, что хотят «перескочить через нынешнюю ступень английского рабочего движения. Они не понимают того, что то, что мы сейчас имеем, это есть ступенька, которая исторически дана. Они не понимают того, что вожди не сваливаются с неба. Они не понимают того, что, чтобы руководить таким массовым движением, надо приспособиться к нему».
Продолжая выступление, Зиновьев уже постоянно ставил на первое место Сталина, а Бухарина — на второе. Да ещё поспешил ехидно заметить: «Бухарин дал нам (в докладе. — Ю.Ж.) перепев того, что было сказано товарищем Сталиным в Политбюро». И всё же Зиновьев никак не мог проигнорировать того, кто и обрушил на него поток резкой, уничижительной критики.
«Я позволю себе думать, — говорил Зиновьев, — что едва ли вы были удовлетворены тем анализом, который вы слышали от товарища Бухарина. Почему этот анализ был так поразительно слаб? Понятно… Вместо того чтобы дать отпор гнилым настроениям, вместо этого ищут ультралевого противника там, где его нет».
Лишь разделавшись со своими критиками, глава ИККИ стал высказывать собственную позицию:
«Может быть, у нас будет англо-русский комитет горняков, но прежний Англо-русский комитет как организация солидарности рабочих погиб. Это ясно.
Нам заявляют, что дело идёт о работе английских коммунистов в профсоюзах, и если мы этого шага не сделаем, то это будет лозунг выхода из профсоюзов. Неужели не элементарно ясно, что такие заявления есть вопиющий оппортунизм, что вы нарушаете самую элементарную и азбучную основу большевизма! Неужели не ясно, что такая тактика толкает английское рабочее движение и Коминтерн по неправильному пути.
Сталин: Кто же запутал? Вы!
Зиновьев: Нет, вы товарищ Сталин! Вы запутали, товарищ Сталин. Вы запутали, и товарищ Бухарин запутал дело, и все те, кто продолжает настаивать на блоке, тогда как этот блок невозможен, когда он становится блоком с предателями».
Вслед за тем Зиновьев перешёл к анализу событий в Польше. «Если то, — пояснил он, — что вы делаете, есть тактика единого фронта, то я против такого единого фронта. Говорю это прямо, ибо это не есть тактика единого фронта, а полное искажение её. Но если, по-вашему, здесь есть тактика единого фронта, тогда и то, что предложил товарищ Барский, — он повёл польских коммунистов на демонстрацию в честь Пил-судского — служит идеям единого фронта».
И неожиданно перешёл от нападения к обороне. «Здесь рассказывали, — имея в виду доклад Бухарина начал оправдываться Зиновьев, — что я в апреле говорил, что в Польше дело идёт в 23 году (т. е. к той революционной ситуации, которая тогда возникла в Германии. — Ю.Ж.), а в мае говорил, что идёт фашистский переворот. Но ведь между апрелем и маем и произошёл действительно фашистский переворот».
Так и не развив мысль до конца, вернулся к полемике с правыми и центристами: «Ещё всего два месяца (назад) товарищ Сталин и другие кричали, что единственной опасностью для польской компартии являются ультралевые. А что же вышло на деле? Проходит пара месяцев, и оказывается, что польский ЦК ведёт на демонстрацию рабочих в честь Пилсудского. Он вёл рабочих на демонстрацию в честь Пилсудского „во имя“ тактики единого фронта. Он прямо покрыл позором наше знамя. И доказал, что в Польше самая большая опасность — правые»[209].
Именно тогда, когда участники пленума почувствовали, что далее Зиновьев вполне может заговорить о слишком уж очевидной близости взглядов Бухарина и Сталина в вопросах как международного рабочего движения, так и во внутренней политике с открытой защитой кулака, главе Коминтерна просто не дали продолжить выступление. Стали постоянно прерывать его грубыми, «трамвайного толка» репликами: «Вы, товарищи Зиновьев и Троцкий, крепки задним умом» (Д.З.Мануильский, член президиуму ИККИ); «Зиновьевцы стали проводниками троцкизма» (Ф.И.Голощёкин, секретарь Казанского крайкома партии); «Вы не всегда были с Лениным» (И.А.Скрыпник, нарком юстиции Украины).
Зашиканному, затравленному Зиновьеву пришлось сойти с трибуны, так и не закончив выступления. Во всяком случае, не сказав ни единого слова о положении в Китае. Ему пришлось уступить место тому, с кем он не один год вроде бы дружно работал в Коминтерне — Мануильскому, поначалу сделавшему вид, что выступает он на пленуме не ЦК ВКП, а ИККИ.
«Доклад товарища Бухарина, — начал Мануильский издалека, — поставил целый ряд проблем, которые волнуют здесь сейчас присутствующих представителей партии, которые неоднократно задают нам вопрос о том, какой характер принимает сейчас стабилизация капитализма».
Но затем почувствовав себя прокурором, накинулся на предыдущего выступавшего как на обвиняемого и начал превращать пленум в откровенное судилище: «Вопрос, который был поставлен перед вами, товарищ Зиновьев, был следующий: стоите ли вы на почве ваших тезисов, которые вы перенесли в Центральный комитет и в которых вы написали, что капиталистическая стабилизация окончилась, и из чего сделали соответствующий вывод. Стоите ли вы на почве этих выводов или вы от них отказались? Так вопрос был поставлен. Мы приветствовали, что в этом вопросе вы капитулировали».
Продолжал же Мануильский, уже обращаясь к участникам пленума: «Товарищ Зиновьев выступил против товарища Сталина, говоря, что перспектива товарища Сталина неверна потому, что товарищ Сталин не понимает задачи. Не понимает того, что теперь настала очередь плыть против течения. Да, товарищ Зиновьев, бывает такая историческая ситуация, когда нам приходится плыть не только против течения, но против течения внутри рабочего класса»[210].
К старому товарищу и другу на помощь поспешил Каменев. Защищать стал Зиновьева своеобразно, неожиданно для всех. Вернулся к той самой проблеме, которая и являлась главной в докладе Бухарина, — к судьбе Англо-русского комитета, связанной с судьбой единого фронта, о котором без устали говорили все.
«Перед нами стоит вопрос, — говорил нарочито спокойно Каменев, — о том, как надо поступить дальше с известной организацией, которую мы создали и которая в этой стачке приняла определённое участие… Нашим контрагентом является Генеральный совет. Мы пошли на блок с ним… Мы пошли на этот блок потому, что предполагали, что в силу известных исторических своеобразий английских условий верхушка английских профсоюзов может выполнить некоторые задачи вместе с нами. Сделать один или два шага вперёд в деле развития международного движения вместе с нами…
Товарищ Бухарин прочёл здесь доклад от имени Политбюро, но, я думаю, что вы все здесь почувствовали что это был анализ литературных цитат, выступлений отдельных товарищей в Политбюро, игра с тем, кто, как и что сказал, по методу косвенных улик».
Продолжая, сказал то, следовало сказать не ему, а Зиновьеву: «Вы могли бы подумать, что мы хотели порвать с Генеральным советом потому, что он не позвал английских рабочих на баррикады, не использовал эту стачку для пропаганды коммунизма против английского капитализма в целом. Нет. Мы только спрашиваем: выполнили ли наши союзники долг честного стачечного комитета? И мы должны ответить: нет, эти люди обязанности честного стачечного комитета не выполнили.
Дальше мы спрашиваем: что же с людьми, которые при первом же испытании на минимальные, элементарные обязанности — не на задаче коммунизма, а на задаче стачкома — споткнулись? Показали себя не хуже, а равными с амстердамцами. Можем ли мы с ними продолжать блок, который мы заключили? — вот как я ставлю вопрос и как должен поставить вопрос каждый большевик».
Каменев не только задал сакраментальный вопрос, который задавали очень многие до пленума, но и ответил на него: «С людьми, с которыми мы надеялись проделать известный, хотя и небольшой этап мирового рабочего движения, с ними мы идти не можем потому, что они оказались штрейкбрехерами».
«Я желаю понять, — заключил Каменев, — основную мысль Сталина, Бухарина и других, не останавливаясь на их полемической форме. Не получается ли у вас позиция, которая дискредитирует нас и в глазах русских рабочих, и в глазах английских рабочих?»[211]
Участникам пленума действительно следовало задуматься. Вспомнить, что и Сталин в своём докладе, прочитанном менее месяца назад, также назвал руководителей Генсовета штрейкбрехерами. Ту же оценку вождям британских профсоюзов дали и Бухарин, и Зиновьев. Так в чём же разногласия? Разве что в ином — в характеристиках стабилизации капитализма, о которой говорил Сталин, а Бухарин поначалу, в июне, почему-то не упомянул. Или в поисках виноватых за поведение польской компартии, в прогнозировании будущего единого фронта? А может, в отношении к попытке Бухарина любым способом спасти, сохранить Англо-русский комитет, это пока единственное детище тактики единого фронта?
Члены ЦК и ЦКК не услышали Каменева, ибо — как тут же выяснилось — и не собирались обсуждать доклад Бухарина. Заботило их иное — постараться всячески охаять Зиновьева, внезапно ставшего центром разгоревшейся дискуссии. И заодно, если получится, очернить за компанию с ним Троцкого. Попытаться представить их сложившейся «оппозицией», противостоящей большинству, враждебной партии. Потому, поднимаясь друг за другом на трибуну, говорили об одном и том же, превращая пленум в судилище, на котором обвиняемым оказался Зиновьев. Инициатором же того стал член ПБ, председатель ВЦСПС и член Англо-русского комитета.
«М.П.Томский: Товарищ Зиновьев, так пренебрежительно отнёсшийся к докладу товарища Бухарина, с первых слов своего доклада давал основание предполагать, что он осчастливит нас действительно серьёзным анализом уроков английской забастовки. И мы вправе были этого ожидать от него как от председателя Коминтерна… чтобы он указал точно и ясно свой взгляд по вопросу, поставленному Бухариным — о стабилизации. Как он смотрит, изменил ли свой взгляд, или нет…
Второй вопрос, который мы вправе предъявить Зиновьеву, что произошло в результате английской забастовки в Англии (и какова передвижка классовых сил, что нового даёт новое положение для тактики и методов борьбы английского рабочего класса и, в частности, какие ставит задачи, проблемы перед коммунистической партией Британии…
В-третьих, отвергая по существу методы нашей работы в Англии, какие новые установки дают Зиновьев, Троцкий и другие?
…Уж коли блок между вами состоялся, совет вам да любовь. Но ваша попытка найти здесь у большинства ЦК уклон — это попытка с негодными средствами… Вы говорите, что у вас есть новая линия — дайте её, покажите её, но не выдёргивайте и не бросайте по кускам нечто бессвязное»[212].
«Н.А. Скрыпник, нарком юстиции Украины: Я лично ожидал от товарища Зиновьева объяснений и оправдания, почему это в стенограмме Политбюро от 3 июня по вопросу об английских событиях получился подобный тон выступлений со стороны членов Политбюро нашего ЦК ВКП — тон, который до сих пор не видан был. Я бы хотел, чтобы товарищ Зиновьев объяснил это: откуда взялся такой тон у товарищей Зиновьева, Каменева и Троцкого на Политбюро ЦК ВКП (б), когда они заявили о предательстве, о том, что скатываются ко Второму интернационалу и так далее…
Товарищ Зиновьев говорит, что Англо-русский комитет умрёт, и все увидят, что они правы, а не большинство ЦК… Вопрос шёл и идёт у нас, спор не о том, будет жить или нет Англо-русский комитет, а о том, нам его угробить или нет»[213].
«Н.М.Янсон, секретарь ЦКК, замнаркома РКП: Выгодно или нет в данной стадии развития движения разрушение Англо-русского комитета? Вот отсюда-то и начинается ошибка, начинается „левый загиб", который в настоящее время имеется у товарища Зиновьева и поддерживается товарищем Троцким»[214].
Несомненно, слишком частое упоминание его имени и заставило Троцкого выступить. Но не для защиты «подсудимого», отнюдь нет. Для изложения своих взглядов, которые, по его твёрдому убеждению, преднамеренно искажались.
«Л.Д.Троцкий, член ПБ, член президиума ВСНХ: Товарищи, здесь было указано украинским товарищем, что в стенограмме Политбюро по вопросу об Англо-русском комитете плохой тон. Что ж, может быть. Будем общими усилиями исправлять тон. Но думаю, что гораздо хуже тон, который выражается в том, что по поводу решения, уже принятого Политбюро, ведётся потом своеобразная полудискуссия в печати, где, правда, не называются именами члены Политбюро, оставшиеся в меньшинстве, но взгляды и путём цитат, полуцитат, не всегда точно и добросовестно приводимых, так изображаются, что всякий знает, о ком идёт речь, но тот, с кем полемизируют, не имеет возможности отвечать. Я считаю это худшим тоном…
Что касается способов и манеры цитировать товарища Бухарина, то дело становится изо дня в день хуже. Там, где он совершенно ограждён и защищён со всех сторон — в «Правде», у себя, где своя рука владыка, где он имеет — увы, увы — монополию представительства партийной доктрины, монополию воззрений на рабочее движение в Великобритании и прочее, там он приписывает противникам решительно всё, что находит нужным, не опасаясь возражений, ибо противники ведь вынуждены молчать… А когда на заседании Политбюро ответишь на цепь инсинуаций более резким словом, сейчас же: «У вас тон нехороший»…
До какой степени товарищ Бухарин — я позволю себе это сказать — избаловался в деле цитирования режимом безнаказанности, это он обнаруживает и здесь… Я вынужден ходатайствовать о том, чтобы те документы, на которые здесь ссылались, были приобщены к протоколу полностью».
Излив накопившуюся горечь, Троцкий, как и все выступавшие перед ним, обратился к вопросу об Англо-русском комитете.
«Ввиду колоссального торможения, — продолжал он, — всего официального аппарата (Генсовета. — Ю.Ж.) и слабости британской компартии не было оснований думать, что стачка непосредственно разовьётся в баррикадную борьбу за власть. Я прямо говорил об этом в предисловии к немецкому изданию своей книги ещё во время стачки — вопреки тем пустякам, какие здесь мне кое-кто приписывал… Разве мои эти предположения не оправдались?
Нам говорят: «Вы качаетесь». Особенно невпопад настаивал на этом товарищ Томский. Именно товарищу Томскому следовало бы гораздо осторожнее говорить о чужих „качаниях” в оценке и профдвижения. Теперь хорошо говорить, что мы, мол, „всегда знали”, что они предатели. Нас не удивишь, мы знаем и вступили с ними в блок, что заранее знали, что эти предатели нас не проведут. Неправда… Кое-кто из вас весьма переоценивал их революционность и близость коммунистам, и этот кое-кто был Томский…
Разница между моей оценкой и вашей в том, что моя совпадает с развитием событий, а ваша противоречит ему и потому идёт навстречу банкротству в каждом крупном вопросе рабочего движения. В этом вся суть».
Троцкий, высказав своё нелестное мнение о Бухарине и Томском, перешёл к пресловутому вопросу о едином фронте, но опять же в связи с общебританской стачкой.
«Лозунг единого фронта, — говорил Троцкий, — вовсе не значит всегда бок о бок с изменниками. Нет! Единый фронт всегда снизу и никогда сверху… Единый фронт сверху лишь до того момента, когда поворот событий отбрасывает оппортунистов в лагерь классовых врагов и даёт нам возможность сомкнуться с низами против вождей, а момент для того был превосходный, ибо наша помощь углекопам давала возможность мобилизовать рабочих против Генерального совета…
Я спрашиваю: английские рабочие знают, как мы относимся к Генеральному совету? Не знают. Вся беда в том, что в критический момент, в момент крутого политического поворота тезисы в 25 вёрст длиной, да ещё без адреса, не могут заменить простого и ясного действия. А действие должно было быть такое: «Углекопы, рабочие, мы вам поможем, а с предателями рвём»…
Товарищи, в сто тысяч раз дороже для нас, чтобы эта простая мысль забралась в головы хотя бы лишь пяти тысячам английских рабочих и толкнула их ближе к коммунистам, чем поддерживать верность Англо-русскому комитету, о котором первый оратор (Бухарин. — Ю.Ж.) говорил, что это есть „путь к массам”, а последний (Скрыпник. — Ю.Ж.) признавал, что Комитет вряд ли будет жить, но пускай, мол, погибнет не от моей руки. Пускай кровь праведника сего не ложится на меня. Вот к чему свёлся вопрос».
Тут же добавил, чтобы лишний раз побольнее ударить докладчика: «Бухаринская философия целиком построена на превращении партии и (проф)союзов в две резко разграниченные области. В партии — раскол с изменниками, в профсоюзах — никогда. Но беда в том, что эта схема к Англии совершенно не подходит». И задал ехидный вопрос, вряд ли надеясь услышать что-либо в ответ: «Тем, что мы не хотим вступать в Амстердамский интернационал, не призываем ли мы коммунистов выходить из Амстердамского интернационала? Ответьте же на это. Десятый раз прошу ответить. А мне не отвечают».
И всё же ответ сразу прозвучал. Вернее — совет. Невразумительный, до некоторой степени двусмысленный. И не Бухарина, с которым и шла полемика, а Сталина: «Нужно иметь терпение». Вот тут-то Троцкий и получил предлог излить на генсека затаённую враждебность и бросился в бой.
Троцкий: Да, товарищ Сталин, я очень терпелив, и это я доказал за последние годы достаточно. Вы могли иметь время убедиться в том, что я очень терпелив. Я знаю, у вас будет заключительное или полузаключительное слово. Вы скажете всё, что вам надо, не опасаясь ответа и опровержения. Вы не постесняетесь отнять у нас много времени сверх всякого положенного срока. Вы начнёте с Адама и будете говорить по всем вопросам. Скажете о том, что я перепрыгиваю через крестьянство, непременно скажете о перманентной революции, повторив внесённую вами в этот вопрос путаницу, и всё-таки ошибку, которую вы сделали в отношении английского рабочего движения, крупнейшую ошибку, грубейшую ошибку, вам всё же не опровергнуть.
Сталин: Посмотрим.
Троцкий: Да, посмотрим. Ни вы, ни Бухарин не ответили, в частности, на вопрос: почему мы не входим в Амстердамский интернационал или почему наше невхождение не есть сигнал к выходу коммунистов.
Не потому ли, что Англия идёт навстречу революции, но и Германия, и Франция. Все они идут навстречу революции. Где будет скорее революция, я не могу сказать. Очереди не установлено.
А потом снова вернулся к Англо-русскому комитету и Бухарину, к вопросу о едином фронте, напрямую связанному с вхождением или невхождением в Амстердамский интернационал.
«Кто хочет сохранить Англо-русский комитет, — продолжал Троцкий жёстко критиковать большинство ПБ, — рассматривает его как „ступеньку”, которую нельзя перескочить. Кто всерьёз хочет сохранить этот комитет, тот не может всерьёз говорить о его членах как предателях и штрейкбрехерах. Вот почему они спрятали критику, как сделали английские коммунисты с воззванием ВЦСПС, а другие делают выводы в пользу Амстердама, меняя уставы профсоюзов».
Под «другими» Троцкий подразумевал Томского и Лозовского, добившихся мало кем замеченных поправок, внесённых незадолго перед тем в уставы практически всех профсоюзов СССР — прямое указание на их принадлежность к Международному объединению профсоюзов, то есть пресловутому правому Амстердаму, взамен существовавшего прежде вхождения в Международный совет красных профсоюзов, Профинтерн.
«Это не случайные факты, — сделал вывод Троцкий, — Это линия. Товарищ Бухарин предлагал вынести твёрдую резолюцию, чтобы никому неповадно было впредь подышать вопрос об Англо-русском комитете. Конечно, товарищи, вы вынесете резолюцию, каждый из нас перед нею будет держать руки по швам. Но я уверяю, что события эту вашу резолюцию пересмотрят, и на следующем пленуме мы вам напомним»[215].
Более явно, подчёркнуто отмежеваться от большинства ПБ и ЦК Троцкий не мог.
Ободрённый появлением среди участников пленума пусть всего одного, но всё же союзника, Зиновьев вновь поднялся на трибуну. Решил договорить так и не сказанное во время первого выступления. А заодно и поквитаться с лидером ВЦСПС.
«Товарищ Томский, — наконец-то Зиновьев перешёл от обороны к наступлению, — спрашивает с грозным видом: а как ты относишься к решениям по вопросу о стабилизации и постановлениям Пятого конгресса и расширенного исполкома Коминтерна на этот счёт? Можно подумать на самом деле, что эти решения мне чужды. А между тем, писал их я».
На том Зиновьев не остановился, продолжил своеобразную игру в вопросы и ответы: «Как я отношусь к тактике рабочего фронта?.. Я отношусь к ней вполне положительно». Но тут же добавил ехидно: «Некоторые не по разуму усердные сторонники тактики единого фронта ведут коммунистическую партию к тому, что она теряет своё политическое лицо и начинает просто брататься с социал-демократией. Это немножко сделал товарищ Томский… Такой тактики единого фронта я не признаю».
Чисто случайно, а может, и вполне сознательно Зиновьев использовал присущую только Сталину катехизисную манеру и перешёл к главному обвинению в свой адрес. «Как я отношусь к ультралевым?» — задался он третьим вопросом. Но на этот раз ответ дал далеко не однозначный, как прежде.
«Я привык думать, — как бы рассуждал вслух Зиновьев, — что ультралевая опасность и оппортунистическая (то есть правая. — Ю.Ж.) опасность — это есть близнецы, и что надо бороться и против ультралевого, и против ультраправого уклонов». И тем просто повторил неоднократные определения генсека, однако тут же попытался использовать возникшие противоречия при оценке уклонов. «В последнее время, — пояснил Зиновьев, — с лёгкой руки товарища Сталина у нас стараются бороться только против ультралевых и забывают о существовании ультраправых. Отсюда получается искривление всей линии».
Развивая эту мысль, Зиновьев, как до него сделал Троцкий, не смог удержаться от того, чтобы лишний раз побольнее не задеть Бухарина.
«Когда накалилась борьба „налево”, — с горечью напомнил Зиновьев, — в центральном органе партии, в „Правде”, упрочились неслыханные права. Месяцами нас обливали потоками клеветы, а ответить мы не могли ни слова. Бухарин и теперь легко торжествует свои литературные победы, когда у других на уста замок». Добавил: «В святость вашу, товарищ Бухарин, все перестали верить. Против искривления ультраправых надо было бы выступить. Если бы мне позволили в „Правде” поместить статью, в которой я мог бы сказать, что неправ также товарищ Томский…»
Тщетно взывал Зиновьев к разуму членов ЦК и ЦКК. Безуспешно пытался доказать ошибочность взглядов Бухарина. Не помогло и как бы вдруг вспомнившееся: то, что Бухарин поставил в вину только ему, следовало предъявить прежде всего Кагановичу. Ведь, поведал Зиновьев малоизвестный факт, центральный орган компартии Украины газета «Коммунист» дважды — 16 и 18 мая — выступила в поддержку польской компартии, одобрившей «военные меры Пилсудского и его сподвижников против буржуазно-фашистских палачей трудящихся масс Польши». Но никто не отреагировал даже на прямое обвинение: «Товарищ Каганович… вы солидаризировались с Пилсудским!»[216]
Всё оказалось тщетным. Большинство членов ЦК и ЦКК уже посчитало неоспоримым существование в лице Зиновьева, Троцкого и Каменева оппозиции, с которой необходимо бороться, и пыталось поскорее отметиться как борцы с еретиками. Во всяком случае, именно так и поступили, поднимаясь друг за другом на трибуну, все, принявшие участие в полемике: Я.Э. Стэн — один из «учеников школы Бухарина», заведующий сектором отдела пропаганды ИККИ; А.Н. Догадов — секретарь ВЦСПС и член Англо-русского комитета; И.И. Скворцов-Степанов — главный редактор газеты «Известия»; Г.Н.Мельничанский — заведующий орготделом ВЦСПС; П.П.Постышев — секретарь харьковского окружкома; Д.З.Мануильский — член президиума ИККИ; Ф.И.Голощёкин — секретарь Казанского крайкома; В.В.Ломинадзе — секретарь исполкома Коммунистического интернационала молодёжи (КИМ).
Столь же единодушно поддержали большинство ПБ и гости пленума: член ПБ компартии Германии Герман Реммеле, генеральный секретарь компартии Италии Пальмиро Тольятти, член ЦК компартии Великобритании и член коминтерновской Интернациональной контрольной комиссии Джон Мэрфи.
И всё же их выступления не завершили дискуссию, а оказались всего лишь «артподготовкой» перед предсказанной Троцким речью Сталина, действительно пространной, но не отошедшей от схемы недавнего выступления в Тифлисе.
Начал Сталин с самого принципиального для него вопроса о стабилизации, сразу же объяснив причину своего столь значительного внимания к проблеме следующим образом:
«Если мы не имеем никакой стабилизации капитализма, абсолютно никакой, то тогда мы переживаем полосу прямого штурма на капитал за немедленный захват власти пролетариатом — тогда политика будет одна. Если же мы имеем частичную, временную, непрочную стабилизацию капитализма, но всё же стабилизацию, то тогда мы переживаем полосу подготовки штурма на капитал, полосу подготовки пролетариата к захвату власти — тогда политика будет другая.
Либо мы переживаем полосу непосредственно революционной ситуации, и тогда мы должны заново поставить вопрос о политике единого фронта, о работе в реакционных профсоюзах, об Англо-русском комитете, мы должны пересмотреть решения Коминтерна, либо мы переживаем полосу межреволюционную, полосу между революцией, которая была вчера, и между революцией, которая будет завтра, полосу собирания сил и подготовки пролетариата к штурму, и тогда нынешняя политика единого фронта и решения ИККИ должны оставаться в силе. Короче: либо позиция ультралевых, либо позиция Коминтерна. Вот как стоит вопрос».
В сконструированной Сталиным альтернативе легко обнаруживалась серьёзнейшая ошибка. Он посчитал возможными лишь два варианта развития событий: либо мировая революция уже начинается, либо её следует ожидать в относительно скором времени. Третье — то, что стабилизация капитализма является отнюдь не частичной, временной, а наступила всерьёз и надолго, — Сталин почему-то учитывать отказался. И только потому сделал искусственную, им измысленную альтернативу основанием для разногласий с Зиновьевым и Троцким. Они, мол, «сбиваются на отрицание какой бы то ни было стабилизации, они сбиваются на ультралевую позицию».
С точки зрения Сталина, впрочем, как и Бухарина, и других правых, мировое рабочее движение переживало период межреволюционный. Период собирания сил и подготовки пролетариата революционным к боям за власть. А для того и требовалось сотрудничество с социал-демократическими профсоюзами — для завоевания масс трудящихся на свою сторону — и сохранение только с этой целью Англо-русского комитета.
Такая оценка стабилизации тут же вызвала реплики его оппонентов. Каменев: «Если нельзя перескочить через крестьянство (в СССР, для начала индустриализации. — Ю.Ж.), то это не значит, что нельзя перескочить через Генсовет». Троцкий: «А что вы скажете про вашу позицию в феврале — марте 1917 года и про вашу позицию по национальному вопросу?»
Ответ Сталина показал: для подтверждения только что изложенного суждения, его отстаивания у него нет серьёзных, убедительных доводов. «Зиновьев, — генсек перешёл на личности, — был ленинцем, а теперь безнадёжно увяз одной ногой в троцкизме, а другой — в шляп-никовщине, в рабочей оппозиции. Вот он барахтается между двумя этими оппозициями».
Следующий раздел своей речи Сталин посвятил событиям, только что происшедшим в Великобритании, Польше и Китае, — тем, о которых весьма подробно говорил в докладе Бухарин. Именно поэтому участники пленума вправе были ожидать от генсека более углублённого, теоретически обоснованного анализа. Однако так и не услышали ничего нового по сравнению даже со сказанным Сталиным в Тифлисе, хотя с тех пор прошло почти два месяца, давших предостаточно фактов для уточнения и даже серьёзной корректировки прежних оценок, выводов. Более того, конкретно генсек остановился лишь на отношении к Англо-русскому комитету, да и то избегая прежних характеристик, таких слов, как «предатели», «штрейкбрехеры», взятых на вооружение его противниками.
«Я думаю, — осторожно заметил Сталин, — и это мнение разделяет вся левая группа Генерального совета, что надо изменить тактику». Но далее произнёс нечто невразумительное. «Мы будем бороться на платформе единства», заверил он, хотя само существование Англо-русского комитета уже являлось выражением единения пролетариата. И тут же предложил отказаться от существующей платформы, так как она «является недостаточной», «слишком широкой». Не став ничего разъяснять, просто предложил «произвести какое-то расшнуровывание (? — Ю.Ж.) и оформление левого крыла на классовой основе».
Тем Сталин ушёл от ответа на главный вопрос: так нужно сохранять единство с правыми в Генсовете или всё же порвать с ними, как предлагали левые. Опираться отныне только на «классовую», то есть чисто большевистскую, революционную часть его состава. Вместо того, отвлекая внимание участников пленума, перешёл от рассмотрения ситуации в трёх странах к… критике действий Зиновьева.
«Я утверждаю, — с пафосом заявил генсек, — что товарищ Зиновьев допустил бы грубейшие ошибки принципиального характера по всем этим вопросам (события в Великобритании, Польше и Китае. — Ю.Ж.), если бы не вмешалось в дело Политбюро ЦК нашей партии. Если бы Политбюро не исправило своевременно ошибки товарища Зиновьева».
Какие именно?
Великобритания:
«Зиновьев пришёл в Политбюро с проектом директив для английской компартии, составленном товарищем Зиновьевым, причём в числе директив не оказалось главной директивы — директивы о переводе стачки на политические рельсы, директивы о лозунге «Долой правительство консерваторов, да здравствует рабочее правительство!»
Польша:
«В первые же дни восстания Пилсудского товарищ Зиновьев — председатель польской комиссии Политбюро, пришёл в эту комиссию с проектом директив от ИККИ польской компартии, причём в этом проекте директив говорилось о чём угодно — и о том, что нейтральность со стороны коммунистов недопустима, и о многом другом, но ничего, ровно ничего не было сказано. Даже намёком не было сказано о том, что поддержка Пилсудского для коммунистов недопустима».
Китай:
«Товарищ Зиновьев вошёл в Политбюро с рядом директив китайским коммунистам, требуя, чтобы мы допустили выход китайской компартии из Гоминьдана. Ещё раньше товарищ Троцкий входил в Политбюро с этим предложением, но Политбюро отвергло его. Товарищ Зиновьев, собственно, повторил предложение товарища Троцкого. Политбюро отвергло его вторично, сказав, что политика выхода компартии из Гоминьдана при настоящей международной ситуации есть политика ликвидации китайского революционного движения, политика отдачи Гоминьдана на съедение правым гоминьдановцам».
Прав ли был Сталин, выдвигая именно такие обвинения против Зиновьева как главы Коминтерна? Рассмотрим их.
По словам генсека, в директивах Зиновьева компартии Великобритании «не оказалось основной» — о переводе экономической всеобщей забастовки «на политические рельсы» и выдвижении лозунга взятия рабочими власти в стране. Но разве иначе оценивало положение в Великобритании большинство ПБ, в том числе те же Сталин и Бухарин? Разве не они указывали, что в Великобритании отсутствует революционная ситуация?
То же следует сказать и о директивах Зиновьева компартии Польши.
Да, в них говорилось лишь о том, что коммунисты не должны оставаться нейтральными по отношению к происходившему. Но не было даже намёка на требование непременно поддержать переворот Пилсудско-го. Противоречила ли такая директива хоть сколько-нибудь линии, намеченной большинством ПБ? Конечно же нет.
Наконец, вопрос о выходе китайской компартии из Гоминьдана. Сталин, всегда отличавшийся любовью к историческим экскурсам, на этот раз почему-то не напомнил участникам пленума о многом. Что 20 марта 1926 года по приказу Чан Кайши, возглавлявшего Гоминьдан, было арестовано много коммунистов, а с руководства СССР потребовали отзыва группы советских советников во главе с Н.В.Куйбышевым. Что именно это и послужило для Троцкого и Зиновьева основанием внести в ПБ предложение об ответных мерах — выходе компартии Китая из Гоминьдана, которое было отвергнуто лишь 29 апреля. Не сказал Сталин и о том, что только к началу работы пленума отношения китайских коммунистов и Чан Кайши стабилизировались, но оставались далеко не явными, непредсказуемыми.
Удалось ли Сталину доказать наличие у Зиновьева «грубейших ошибок принципиального характера»? Нисколько. Зато он сумел лишний раз, и весьма серьёзно, опорочить своих оппонентов, особенно Зиновьева. Для того же, продолжая выступление, ещё вспомнил о делах давно минувших дней. О невыполнении Зиновьевым поручения, данного ПБ два года назад, — «раскритиковать» письмо С.П. Медведева, в прошлом одного из лидеров «рабочей оппозиции». Письмо сугубо личное, никогда и нигде не публиковавшееся, содержавшее острую критику политики Коминтерна, ведущего, по мнению автора, к искусственному созданию «материально немощных коммунистических секций (компартий отдельных стран. — Ю.Ж.) и к содержанию их за счёт того достояния российских рабочих масс, за которое они платили своей кровью и жертвами, но которое для себя они использовать не могли при современных условиях». Такого обвинения автору письма показалось недостаточно. Продолжал он более едко, зло: «На деле содержится орава мелкобуржуазной челяди, поддерживаемой русским золотом, изображавшей себя сама пролетариатом и представительствующей в Коминтерне как „ре-волюционные“ рабочие».
Больнее ударить и по ПБ, и по Зиновьеву, и по Бухарину, «освобождённому от всей работы, кроме (как) по Коминтерну», сильнее опорочить их было невозможно.
Вспомнили же об этом письме более чем двухлетней давности (оно было написано в январе 1924 года) лишь потому, что Шляпников, некогда лидер «рабочей оппозиции», и Медведев потребовали опубликовать его в «Правде» для опровержения искажений и домыслов, которым оно подверглось в редакционной статье, увидевшей свет 10 июня в том же центральном органе партии и попытавшейся всеми правдами и неправдами представить Медведева выразителем идей меньшевизма.
Решив критиковать письмо, Сталин отлично понимал: на слух аудитория вряд ли разберёт, где речь идёт о старом оппозиционере, а где — о Зиновьеве, фамилию которого он упоминал чуть ли не через фразу. Усилил же генсек создаваемое впечатление ещё и тем, что вдруг перешёл на роль прокурора.
«Почему товарищ Зиновьев, — сурово потребовал Сталин ответа, — саботировал целый год (то ли оговорка, то ли сознательное сокращение прошедшего срока. — Ю.Ж.), хотя сам согласился выступить с критикой против меньшевистского письма Медведева? Почему? Вчера он пытался объяснить это таким образом. Так как в партии наметился уклон вправо, то я, дескать, Зиновьев, решил щадить Медведева. Значит, товарищ Медведев левый. Да или нет? Левый он или правый? Вот где ваша беспринципность, Зиновьев!»
И тут же генсек пришёл к странному, алогичному выводу: «Не ясно ли, что товарищу Зиновьеву нужна фигура умолчания насчёт «рабочей оппозиции» для того, чтобы обеспечить себе наметившийся у него блок с этой самой «рабочей оппозицией».
Разумеется, Сталин ни словом не обмолвился о том, что «рабочая оппозиция» всегда считалась не просто левой, а крайне левой, в то время как меньшевизм определялся как крайне правое идеологическое течение марксизма. Не сказал Сталин и о том, что упоминаемая им «рабочая оппозиция» была давным-давно разгромлена — ещё в 1922 году — партией с помощью ОГПУ. Однако всё же добавил: «У Троцкого и Зиновьева есть блок с «рабочей оппозицией».
Подводя итоги, Сталин наконец-то обобщил характеристики всех своих противников.
«XIII съезд партии, — стал перечислять генсек, — решил, что у товарища Троцкого грешок насчёт ревизии ленинизма. XIV съезд сказал, что у товарищей Каменева и Зиновьева есть грешок насчёт неверия в победу социалистического строительства. А Центральный комитет в лице „Правды” сказал, что письмо Медведева — это меньшевизм.
Что же выходит? Выходит блок ревизиониста Троцкого и не верящих в победу социалистического строительства Каменева и Зиновьева с меньшевиком Медведевым»[217].
Бухарину, выступившему с заключительным словом, оставалось добавить немного. Вернее, по-своему повторить сделанные Сталиным весьма произвольные оценки, не постеснявшись использовать отнюдь не парламентские выражения. Такие, например: от тезисов Зиновьева «может немножко стошнить», «товарищ Зиновьев бросил своё „Еван-гелие“ (теоретическую работу «Ленинизм». — Ю.Ж.) в ватерклозетную дыру», «в вашем блоке Троцкий — гегемон, а вы все — мальчишки». Да ещё, конечно, попытался опровергнуть обвинения в свой адрес и повторить собственные.
Завершил же Бухарин свою площадную брань — иначе такую речь назвать нельзя — грубо и безапелляционно: «Если так руководить Коминтерном, — подразумевал он одного Зиновьева, — если так руководить нашей партией — это издевательство над всеми нами».
Не удовольствовавшись нападками только на одного противника, продолжил, не постеснявшись в который раз заняться подтасовками и передёргиванием.
«Товарищ Троцкий, — поспешил напомнить Бухарин, — закончил свою часовую речь возгласом „Мы, конечно, как солдаты партии, всякому решению партии подчинимся и скажем: „Руки по швам!“ Все вы слышали это. Потом выходит товарищ Каменев и говорит: „Мы будем подставлять свои груди, но мы пойдём против партийного режима, нарушим его. Вы не заставите нас замолчать”. То есть, иными словами, он приставил нам к виску револьвер и закричал: „Руки вверх!” (Образ весьма сильный. Но в действительности в одной из реплик Каменев сказал иначе: «Товарищи, мы гарантируем вам одно: перед наступлением товарищей по партии мы подставим свою грудь — бейте! Но мы будем отвечать».)
И Бухарин ещё более эмоционально воззвал к пленуму: «Я надеюсь, что вся партия, как один человек, всем, кто будет пытаться приставить револьвер к её виску и скажет: „Руки вверх!”, скажет им: „Руки по швам!”»